11 · Королева Бродяжка

Некоторые дети помнят себя с тех пор, как научились ходить или сказали первое слово. Мои же воспоминания начинались с Соляриса, и в самом раннем из них он сидел на стоге сена, истекая кровью, а я протягивала ему тарталетку со спелой черникой.

Лицо бледное, словно покрытое слоем мела, а глаза тусклые-тусклые – совсем не то золото, что сейчас. В уголках рта – запёкшаяся кровь, на губах – сухие трещины, а на щеке – гематома, расплывшаяся багрово-лиловыми кольцами до самого виска. Грязь на оборванной одежде и такая же грязь в волосах, осквернившая безупречный жемчуг. Там же в прядях застряла солома, застряли пыль и сажа, застряли сгустки его собственной крови. Но Солярис продолжает сидеть, привалившись спиной к стене стойла, и даже не пытается вытереться. Зачем приводить себя в порядок, когда уже завтра это повторится вновь? Оникс не просто избивает пленника – он затравливает дикого зверя потехи ради. Ломает его, бросает об пол, как игрушку. Как свою собственность.

Но Солярис ведь принадлежит совсем не ему.

– Чего тебе, рыбья кость?

С улицы дует северный ветер, и даже лошади в соседних стойлах цокают копытами и разражаются возмущённым ржанием, прося тепла. Мне же холодно и подавно – колючие лапы мороза забираются под ночную рубаху, превращая нежную детскую кожу в гусиную. Жаль, я не помню, кто именно помог мне пробраться туда – вряд ли трёхлетнему ребёнку, каким бы юрким он ни был, под силу так просто сбежать из замка, – но зато я помню запах железа и огня, которым в конюшне было не место, как и дракону.

Самое тесное стойло вдали от источников света, неприбранное, зато с животной поилкой, наполненной застоявшейся и зацветшей водой, – вот такой была спальня Сола. И таким был он – озлобленным, напуганным, одиноким, действительно как дикий зверь, чьё тело покрывали синяки и мокнущие раны под ошейником из чёрного серебра.

Тем не менее моё следующее воспоминание не было отравлено его злостью – оно было светлым, как весеннее солнце, и согревающим, как кроличья шубка. В нём я уже сидела у Соляриса на коленях, а он жадно вгрызался в черничную тарталетку, соскучившись по сладкому за те несколько лет, что провёл на воде и хлебе. Его волосы, пусть и сальные, были такими мягкими на ощупь, что меня начало клонить в сон, пока я играла с ними короткими толстыми пальчиками, перемазанными в черничном варенье. В тот момент Солярису было достаточно взмахнуть рукой – той самой, в которой он держал крошащуюся тарталетку, – чтобы агатовые когти оставили меня без лица или шеи. Но он это не сделал – ни тогда, ни после.

Почему? Разве он не ненавидел меня – дочь человека, заковавшего его в цепи? Разве не хотел исполнить клятву, принесённую своему отцу и Старшим?

Я думала об этом всё время, что бродила по Сердцу, смешавшись с толпой и позволив ей нести меня туда, куда она пожелает. Нужно было улизнуть из гнезда Соляриса и Борея до того, как мой запах просочится сквозь голубую штору и они поймут, что я была там и всё слышала. Нужно было продолжить поиски зацепок и разгадки Красного тумана, не отвлекаясь по мелочам. Нужно было уйти, чтобы прийти в себя.

И я ушла.

Даже когда домики из драгоценных металлов и камней вдруг сменили круглые избы белого кирпича, похожего на отложения морской соли, а вместо торговых прилавков стало появляться всё больше таинственных механизмов и крутящихся колёс, я продолжала идти. Не остановилась я и тогда, когда спустя несколько часов солнечные лучи, льющиеся из прорезей в вершине горы, померкли, а на потемневшем небе показалась надкушенная луна. К тому времени толпы горожан заметно поредели – большинство драконов ложились спать даже раньше, чем полностью смыкались сумерки, но зато и пробуждались ещё до рассвета. Я же всё шла и шла. Сначала по одной улочке, где нас с Солом преследовали детёныши; затем по другой, где несколько драконов похрапывали прямо на земле, свернувшись калачиками в своём родном обличье. От них пахло кориандром и хмелем, как от Сола на свадьбе, и я аккуратно обошла их по дуге, боясь разбудить.

Город был не только огромным, но и многоликим. Даже не следуя указателям, заблудиться в нём было непосильной задачей, настолько один район отличался от другого. Оказавшись в Травяном – здания здесь были вырезаны из нефрита, а плюмерия цвела прямо на крышах, покрывая их пышным слоем, – я случайно забрела к чужим гнёздам. Это едва не стоило мне второй руки: я проходила мимо чьей-то шторы, когда из-под неё вдруг высунулась когтистая лапа и попыталась сцапать меня. Благо, что проходящая мимо женщина с корзинкой, ломящейся от жареных орехов, вовремя бросилась на мою защиту и, оттащив в сторону, объяснила на ломаном общем языке, что подходить к гнёздам в период кладки яиц равносильно самоубийству. Дракон, повинующийся инстинкту защищать и сторожить, пока уязвимая супруга являет на свет его детёнышей, может случайно наброситься даже на друзей, не то что на незнакомцев.

После этого я предпочла держаться от гнёзд подальше и забрела туда, где даже после полуночи, когда большинство стеклянных фонарей погасло, светилась по меньшей мере сотня зелёных огней. Бледные, будто бы умирающие, они свисали с низкого потолка пещеры, вход в которую было легко не заметить днём из-за груды камней по соседству. То был даже не район и не полноценная улица, а закоулок, где по-прежнему уныло и тягуче завывала тальхарпа. Домики с резными крышами-ладьями, точь-в-точь как в Столице, стояли полукругом, обступая маленький островок леса из фиолетовых вистерий с тонкими извивающимися стволами и длинными ниспадающими ветвями, похожими на платья из шёлка.

Цветы, проросшие внутри древних существ средь окаменевших костей. Жизнь, взявшая своё начало в смерти. Не так ли рождается всё прекрасное?

Несомненно, это был переулок таверн, о котором мимоходом упоминала во время экскурсии Мелихор и который она охарактеризовала как район, который «посещают только пьянчужки и бездельники». В Столице на столь укромное и богатое заведениями место быстро нашлась бы минимум сотня желающих, однако вокруг не было ни души – драконы предпочитали проводить ночи в кругу семьи, а не где попало.

Я бывала в тавернах всего дважды – и дважды это заканчивалось встречей с врагами, от которых приходилось бежать. Вряд ли с подобным везением стоило посещать таверну в третий раз, поэтому я просто села на крыльцо одной из самых шумных хижин. Грохот и песнопения пьяного барда за её дверью успокаивали, напоминая мне о доме. Ноги ныли, стоптанные за целый день бесцельных гуляний, и к чувству потерянности, засевшему в груди после слов Борея, прибавилось чувство разочарования от своей бесполезности. Сколько мест в Сердце обошла, со сколькими прохожими заговорила, а никаких новых знаний о Молочном Море так и не получила! Все, с кем я пыталась завести разговор о том дне, скитаясь от улицы к улице, шарахались от меня и убегали, будто я сама несла болезнь. Пусть у драконов в распоряжении и было всё время мира, но оно не могло вылечить их сердца, как лечило человеческие.

«Искусство лгать – искусство королей. Солярис тоже освоил его в полной мере».

«Давай я расскажу тебе, дочь моя, почему именно Солярис был избран Виландой для ритуала…»

«Они оба до сих пор считают, что Сол струсил и отвернулся от своего народа».

«Есть одна вещь, о которой ты не знаешь. Кое-что важное, о чём я должен был поведать ещё давно».

Всю жизнь мне прислуживали, угождали, кланялись… и лгали. Я давно смирилась с тем, что быть принцессой – это значит быть преданной по меньшей мере тысячу раз за свою жизнь. Но тем не менее я позволила себе верить, что вокруг меня есть те, кто заслуживает беспрекословного доверия. И Солярис был одним из них – скрытным, но верным. Я никогда не корила его за нежелание открывать мне душу – в конце концов, все имеют право на тайны, – и чувство недосказанности ничуть не тяготило меня. Пока оно не стало усиливаться день ото дня… И пока не оказалось вовсе не забавной чертой нашей дружбы, с которой просто нужно смириться, а притворством.

Виланда поймала Соляриса вовсе не в битве у Дикого Предела, а в моей башне, когда тот пришёл свершить убийство. Мой добрый, мой вечно угрюмый глупый ящер оказался таким же несостоявшимся убийцей, как и Дайре… Но тем не менее их всё равно было невозможно поставить в один ряд – Дайре пытался убить, а Солярис планировал. Почти за два десятка лет я достаточно познала его природу, чтобы понять: природа эта не спустила бы ему с рук подобное злодеяние. Солярис попросту не был способен убить меня ни в ту ночь, ни во все последующие. Даже освобождения от уз сейда, возвращения домой и признания Старших было недостаточно, чтобы он отринул самого себя. Вот почему я любила Соляриса, и вот почему я простила его ещё там, в гнезде, едва заслышав слова Борея. Но…

Почему же мне не хочется возвращаться к нему, а в груди на каждом вздохе пульсирует ноющая боль?

– Эй, давай ещё по одной! Вы что, ящеры, совсем пить не умеете? Слабаки!

Несмотря на то что в этот переулок явно никогда не проникал солнечный свет (потолок пещеры висел слишком низко), крыльцо таверны всё равно было горячим. Я неохотно встала с него, поправляя подол платья, и подобралась к ближайшему окну, уже догадываясь, что – точнее, кого – увижу в нём. Пыльное и запотевшее, словно от пара, оно позволяло разглядеть лишь смазанные мужские силуэты, но не лица. Мне пришлось придвинуть стоящий в углу крыльца ящик, чтобы дотянуться до чистого участка стекла и, хорошенько потерев его ладонью, рассмотреть Кочевника в окружении трёх драконов.

Все они лежали лицами на столе, заставленном блюдами с обглоданными рыбьими косточками, в то время как Кочевник размахивал пивной кружкой. Рядом с ним стояло ещё восемь таких же, но пустых. Краска на его лице размазалась, превратившись в несуразное алое пятно, пивная пена текла по подбородку, а бобровая накидка наконец-то перекочевала на спинку резного стула. Рубашка на нём была расстёгнута, обнажая мускулистую грудь с дорожкой тёмных курчавых волос, и единственная в таверне женщина, смотря на всё это с угла барной стойки, брезгливо морщила нос.

У неё были фиалковые волосы и золотые браслеты на бледных запястьях…

– Драконица с рынка Луга! – озарило меня, а в следующую секунду я едва не свалилась с коробки.

Сильная рука, облачённая в замшевую перчатку, стащила меня вниз за шею и пригвоздила к боковой стене таверны раньше, чем я успела закричать. Затылок загудел.

А ведь в этот раз я даже не успела зайти внутрь таверны…

– Так-так, – протянул Дайре, нависнув надо мной. – Кто это у нас здесь? Разве юным госпожам пристало посещать подобные места?

От Дайре пахло точно так же, как от всех хускарлов, когда те возвращались в замок после отгула, – гречишным мёдом, дрожжами и дешёвой свиной рулькой, которую подавали к элю в качестве закуски. Выглядел он тоже соответствующе: помятая одежда – та самая куртка из чёрной кожи с ромбовидным узором, похожим на драконью чешую, – растрёпанные белокурые косы, неопрятная щетина на подбородке и карие глаза, налитые красным от усталости. Однако рука Дайре, держащая меня за шею практически над землёй, совсем не дрожала. Не дрогнула и моя, когда я, щёлкнув наручем, приставила выскочивший клинок к его горлу.

– Давай, попытайся убить меня снова, – прошипела я, запрокинув голову вверх, чтобы посмотреть в его самодовольное лицо. – Просто дай мне повод дёрнуть рукой, и я всажу нож тебе в гортань. Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу.

Желать кому-то зла было не в моём характере, однако из-за того, сколько раз этого зла желали мне, я убедилась – либо ты, либо тебя. И не важно, принцесса ты, дракон или крестьянка. Ледяная вода, обжигающая лёгкие. Воздух, за нехваткой которого наступает тьма. Падение в синюю кипящую бездну. Смерть приходит за всеми без исключения. Страх перед ней отравляет рассудок и жизнь точно яд. Но любой яд со временем вызывает привыкание, если принимать его по чуть-чуть. Так и мне смерть медленно, но верно переставала внушать ужас.

В конце концов, королева Дейрдре тоже была не только мученицей – она была ещё и воином.

– Сколько мы не виделись? Месяц? Два? Удивительно, как меняет людей отсутствие мягкой перины и свиты слуг! Ты наконец-то повзрослела, – усмехнулся Дайре, скосив глаза на блестящий клинок, царапающий ему горло. – А ты неплохо управляешься с этой штукой… Уж точно лучше, чем плаваешь.

– Как остроумно. Что ты забыл на драконьем острове, погань?

Всё это время я считала себя первым человеком, ступившим в Сердце за много лет… Но теперь мне стало ясно, откуда Дайре знает то, чего не может знать, и почему он не боялся казни, которая неизменно последовала бы за моим убийством.

– Я здесь живу, – ответил Дайре сдержанно и попытался пожать плечами, но передумал: остриё наруча слишком плотно прижималось к коже. – Я ведь изменник и неудавшийся цареубийца. Братья хотели сдать меня Ониксу, поэтому пришлось сбежать. Не подумай, я не трус… Просто не хотелось разбивать матери сердце. Старые друзья предложили нам приют, так почему бы не пожить среди тех, кто гораздо приятнее людей?

– Потому что среди тех, кто приятнее людей, не должен жить тот, кто омерзительнее всех на свете, – процедила я и незаметно потянулась в сторону, проверяя, не ослабла ли хватка Дайре на моей шее.

В тот же миг его пальцы сжались крепче.

– Почему это я хуже? Потому что пытался спасти наш мир от неминуемого забвения в красной напасти? Уверен, ты и сама понимаешь, что я действовал во имя общего блага.

– Кто сказал тебе, что меня нужно убить, чтобы Красный туман остановился? – задала я в лоб вопрос, что мучил меня с тех самых пор, как в моих волосах затерялась злополучная алая прядь. Дайре тоже посмотрел на неё, спрятанную под сапфировой заколкой, словно мы думали об одном и том же. Мы и впрямь оба стремились к одной цели, но я выбрала длинный и тернистый путь, а он – самый короткий.

Дайре склонил голову вбок, и его светлые локоны, так контрастирующие с загорелой кожей, защекотали мне нос. Я всё ждала ответа, пускай и понимала, что шанс услышать его даже меньше, чем шанс восстановить мир между драконами и людьми. Так и оказалось: даже если Дайре и хотел подбросить мне подсказку, он не успел этого сделать, потому что кто-то распахнул двери таверны таким рывком, что задребезжали окна.

– Эй, а ну пусти… ик… принца! То есть принцессу. Рубиль… Руби… ик.

Я испытала невероятное облегчение, узнав голос Кочевника, но затем испытала такой же невероятный стыд, выглянув из-за плеча Дайре и заметив, что тот едва держится на ногах. Удивительно, как он вообще смог дойти до двери – его качало из стороны в сторону словно пугало на ветру, а застиранная грязно-серая рубашка обнажала уже не только грудь, но и добрую часть живота. По тому стекали капли пива, кружку с которым Кочевник, держа одной рукой, случайно расплескал, пока качался.

Мне иронично подумалось, что эксцентричнее защитника у меня, пожалуй, ещё не было.

– Немедленно отпусти Рубин, – повторил Кочевник снова, и на этот раз ему даже удалось внятно выговорить моё имя. Возможно, сил ему придало моё лицо, начавшее бледнеть от нехватки воздуха, когда рука Дайре у меня на горле рефлекторно напряглась. – Эй, парень! Я за один вечер высосал больше пива, чем ты насосал молока у своей мамки! Ты не представляешь, сколько во мне сейчас благодати Медвежьего Стража. Он не любит, когда обижают невинных, тем более женщин.

– Это что, шутка? – Дайре наконец-то пришёл в себя и слегка ослабил хватку, позволяя мне сделать глубокий вдох. – Ты променяла своего жемчужного дракона вот на… это?

– Не променяла, – ответила я, откашлявшись. – Просто теперь у меня их двое.

Кочевник швырнул кружку под ступеньки таверны, выплеснув остатки пива, и без колебаний бросился на Дайре.

– Напролом!

Тот, обескураженный подобной самонадеянностью, только усмехнулся и даже не предпринял попытки защититься. Наверное, решил, что такой коротышка без какого-то оружия, да ещё и вусмерть пьяный, вряд ли может представлять серьёзную угрозу. Хорошо, что я знала Кочевника гораздо лучше, чем Дайре, а потому успела откатиться в сторону, когда Кочевник снёс бывшего ярла с ног, согнувшись пополам и врезавшись головой ему в живот.

Отряхнувшись и отойдя подальше от расшатавшегося крыльца таверны, я принялась терпеливо ждать окончания драки, которое уже близилось. Недаром среди хускарлов ходит поговорка «Или длинный меч, или длинный язык»: в бою Дайре оказался вовсе не так хорош, как в плетении интриг. Он смог подняться после первого удара, но не после второго, когда Кочевник, порвав штанину, с размаху поддал ему ногой. На фоне этого мой одинокий клинок выглядел жалко, и я убрала его обратно в наруч, не услышав за треском ломающегося дерева и лязгом металла, как к нам подошли.

– Ух ты, до чего же оживлённая сегодня ночь!

Как и сказала Мелихор, драконы редко появлялись в местах, похожих на это, – разве что молодняк, не обременённый семьёй и привязанностями. Именно поэтому я, обернувшись, ожидала увидеть кого угодно, но только не Старшего. То был Сенджу – уже не в праздничном наряде из эмали, а в обычной хлопковой рубашке, пусть и такой же красной. Из-под её ворота выглядывали островки острой приподнятой чешуи, похожей на разноцветную перламутровую кольчугу, а на загибающихся к затылку рогах позвякивали те же серебряные кольца.

Сенджу не выглядел злым или рассерженным – наоборот, он улыбался шкодливо и задорно, как улыбаются беспечные мальчишки. Но было что-то такое в этом выражении его кукольного, почти детского лица, что заставляло мурашки бежать по телу. Словно он, несмотря на обманчивую безобидность, таил в себе угрозу – может, не смертельную, но точно малоприятную. Неудивительно, что Дайре тут же спихнул Кочевника с себя и, вытирая разбитое лицо, склонил голову. На искуроченное крыльцо закапала тёмно-бордовая кровь, стекая по чёрному кожаному облачению.

– Коронованный Солью, Предвестник Зари и Сказитель, Старший Сенджу, – поприветствовал его Дайре, и тот благоговейный тон, которым он произносил все его имена и титулы, напомнил мне о Солярисе. – Я прошу прощения. Этот дикарь…

– Ничего, я всё понимаю. – Сенджу не прекращал улыбаться, и именно от этого мне почему-то стало не по себе. – Мы пустили тебя в Сердце с единственным условием не проливать в его чертогах ничьей крови. Зачем соблюдать столь мелочное правило? Нужно всегда поступать так, как считаешь нужным, отринув законы гостеприимства и просьбы тех, кому ты обязан жизнью.

Дайре резко вздёрнул голову и махнул на меня рукой.

– Но это же…

– Ничьей крови, Дайре.

Дайре так и застыл с протянутой рукой, пока Кочевник, всё ещё пошатываясь, не толкнул его плечом, проходя мимо. Тогда Дайре снова посмотрел себе под ноги и покачал головой, будто по-прежнему не понимая услышанного или не желая мириться с ним. Кажется, он и сам был всё ещё пьян, а может, просто раздавлен тем, что превратился из ярла в беженца.

– Да, Сенджу, я всё понял.

– Вот и славно. Возвращайся к своей матери. Она угостила меня лимонными пирожными, которые привезла из Луга. М-м, ты должен это попробовать! Просто объедение!

Дайре привёл в порядок растрепавшиеся косы и двинулся прочь. Если Кочевник при этом удостоился хотя бы презрительного взгляда напоследок, то я не заслужила и этого – кажется, смотреть на меня было ниже достоинства Дайре. Вместо этого он взял под руку женщину с сиреневыми волосами, вышедшую из таверны во время нашего разговора, – ту самую, которую я видела в Луге и за которой мы с Солом гнались, как за последней надеждой. Несмотря на то, сколько укоризны читалось в её плотно сжатых коралловых губах, она всё равно приняла руку Дайре. Наши с ней взгляды пересеклись лишь на мгновение, но мне показалось, что к моему лицу приложили раскалённую сталь.

– Вовремя я вышел отлить, – произнёс за моей спиной Кочевник, снова икнув. – А я ведь, по правде говоря, первый на этого паренька налетел…

– Знаю, – ответил Сенджу, сложив руки на груди. – Но, в отличие от этого «паренька», ты не обязался соблюдать какие-либо правила. И, кстати, ты вроде бы так и не справил нужду, верно? Предупреждаю, сухие штаны в такое время суток добыть будет сложно.

– Дикий!

Встрепенувшись, Кочевник засеменил в обход таверны. Едва он успел скрыться за углом, как я услышала шуршание ткани и журчание.

– Драконица… – прошептала я потрясённо, глядя вслед Дайре и сопровождающей его женщине, пока они не скрылись из виду. Та мимоходом одёрнула на нём мятую одежду, и в этом её жесте не было никакой интимности или подтекста – только забота, с какой моя няня оттирала меня от грязи после падений. – Так, значит, это и есть мать Дайре?

– Верно, – ответил Сенджу, приблизившись ко мне сбоку. Несмотря на разбросанные по земле щепки, в своих кожаных башмаках он двигался совсем беззвучно. – И если бы не её чрезмерная опека, Дайре давно бы изжил в себе этого избалованного, высокомерного мальчишку, который вечно доставляет кому-нибудь неприятности. Надеюсь, он не успел доставить их и тебе…

– Но как такое возможно? Дайре ведь не дракон, – продолжила я, от удивления пропустив любезность Сенджу мимо ушей. – Неужели он полукровка? Мне говорили, что союз дракона и человека бесплоден…

– К сожалению для многих, так оно и есть. – Несмотря на то что всё это время с миловидного лица Сенджу не сходила улыбка, она впервые сделалась печальной. – Эта женщина – мать Дайре лишь духом, но не кровью. Она выкормила его и воспитала, когда отец Дайре, бывший ярл туата Дану, пленил её в своём замке во время войны и сделал наложницей. Мераксель нашла отдушину в мальчике, рождённом от такой же несчастной девицы и растущем при ярле из милости. Он спас её от одиночества, а она его – от нелюбви отца.

В висках возникло знакомое чувство – давление мозаики, которая со скрипом складывалась в голове. Кто-то приложил все усилия к тому, чтобы Дайре занял престол Дану в обход своих братьев. Этот же кто-то, скорее всего, и выступал связующим звеном между ним и драконами, живущими на острове. Какова вероятность того, что этот же кто-то следил за мной и Красным туманом, пока не установил между нами связь и не поручил Дайре разделаться с первопричиной? И какова вероятность, что этот кто-то – его приёмная мать?

– Как хорошо вы знаете Дайре? – спросила я Сенджу, и он призадумался.

– Не так хорошо, как его знает Мераксель, но я помню Дайре ещё ребёнком. Однажды он принёс с поверхности застывшую овечью лепёшку и сунул её в…

– Сегодня был не первый раз, когда Дайре напал на меня. Не так давно он был гостем на пиру в честь моего совершеннолетия, после которого попытался убить меня, проломив лёд на озере под копытами моей кобылы.

Сенджу, покачивающийся на пятках и смотрящий вслед ушедшему Дайре вместе со мной, резко развернулся ко мне лицом. Кочевник всё ещё журчал где-то за таверной, и мы со Старшим остались наедине. Это был момент, которого я ждала почти полгода, ворочаясь по ночам в бессоннице от бесчисленных вопросов, которые мне было некому задать. Оттого мне и хотелось выпалить Сенджу всё и сразу – о гейсах и умирающем отце, о туманных видениях и древних богах, о принце Обероне и сейде, о красном локоне под сапфировой заколкой и предназначении, дышащем мне в затылок. Я так жаждала помощи… Но Солярис всегда учил меня терпению и осторожности.

– Не берите в голову, – отмахнулась я, с трудом усмирив свой пыл и любопытство. – Покушение не редкость для венценосных особ.

– Я ничего не знал об этом инциденте. Дайре сказал, братья умыслили предательство и свергли его с трона, – произнёс Сенджу после некоторого замешательства, и его рога едва не чиркнули меня по щеке, когда он вдруг почтенно поклонился. – За Дайре водится репутация беспокойного повесы, но не убийцы. Однако мне определённо следует разобраться в этом вопросе, раз уж мы, Старшие, пригласили его в Сердце. Но могу заверить уже сейчас: он тебя более не потревожит. На нашем острове ты в полной безопасности, принцесса.

«Да, если закрыть глаза на то, что это кто-то из ваших посоветовал Дайре убить меня», – хотела съязвить я, но прикусила язык, снова вспомнив заповеди Соляриса. «Не теряй бдительности». «Не мели что попало». «Меньше болтай и больше слушай». В конце концов, правду тоже стоит выдавать дозированно. И этих правд у меня был целый шкаф – никто не мешает мне сказать другую…

– Но это ведь Старшие послали Соляриса расправиться со мной в колыбели, разве не так?

Вопреки ожиданиям, Сенджу не удивился моей осведомлённости. Его маленький рот с пухлыми губами, за которыми прятались острые зубы, снова улыбался как ни в чём не бывало.

– Я мог бы склониться перед тобой ещё раз, но это наверняка не принесёт тебе ничего, кроме раздражения. Поступку Старших нет оправдания, согласен. Однако должен сказать: достаточно пяти голосов Старших из семи, чтобы любое решение было принято. И мой голос, увы, ни на что не повлиял. Зато повлиял сам Солярис… И сейчас, глядя на тебя, я вижу, что он мудрее самых старых драконов этого мира. Смелая, умная и благородная женщина, следующая своим принципам, – именно такая нужна роду людскому. Ровно такой же была и Королева Бродяжка.

Меня передёрнуло, но я не поняла, от чего именно – от осознания, что Сенджу, вероятно, встречался с моей прабабушкой Дейрдре лично, или же от того, что он назвал её так.

– В Круге её принято называть Великой Королевой, – поправила я осторожно, на что услышала звонкий смех. Кажется, ничто не могло испортить Сенджу настроение, даже дотошные замечания от существа в тысячу раз младше и слабее.

– Среди драконов тоже, но Дейрдре просила меня называть её именно Бродяжкой. Ей почему-то нравилось это прозвище.

Действительно, почему? Даже я, будучи её потомком, не могла предположить, как подобный титул может прийтись королеве по нраву больше, чем Великая. После того как она основала туат, укрепила его и убедилась в благосостоянии своего народа, Дейрдре много – очень много, почти бесконечно – путешествовала по миру. Поговаривали, будто она всё-таки достигла берегов Диких Земель, где люди едят людей, но велела не упоминать об этом в летописи, чтобы никто не решил последовать её примеру и не узрел те кошмарные края. Дейрдре взобралась на Меловые горы, чтобы сорвать цветок снежной анемонии, в новорождённых лепестках которого можно было узреть дни, что были до и будут после. Затем она провела несколько лет в туате Талиесин, где обучалась искусству филидов и игре на лютне. После этого были Медб, Фергус, Ши и Золотая Пустошь, где Дейрдре, заблудившись, потеряла всех своих людей и месяц выживала на дождевой воде. В каком-то смысле она действительно была бродяжкой. Она была беспокойной, как погода, и свободолюбивой, как ветер, который стал её мужем. И пускай ей каждый раз приходилось возвращаться домой, она всегда покидала этот дом вновь, чтобы больше узнать и больше почувствовать.

Как полусид, Дейрдре прожила триста лет, но я всё равно не могла представить, как можно успеть за свою жизнь совершить столько всего, чтобы тебе посвятили половину королевской библиотеки.

– Хочешь, я покажу тебе её усыпальницу? – вдруг предложил Сенджу, вырвав меня из размышлений, и я заметила, что он уже стоит под сводом, выжидающе наклонившись вперёд.

– Усыпальницу… Дейрдре?..

– Тела вашей королевы там нет, но есть её алтарь, – ответил Сенджу на мой немой вопрос, возникший сразу после того, как я вспомнила старинную легенду: тело Дейрдре рассыпалось на драгоценные камни, едва перестало биться её сердце. Именно это и положило начало семейной традиции давать наследникам такие же «драгоценные» имена. – В той же усыпальнице похоронен и принц Оберон, твой дядя.

Никто не знал, что стало с телом Оберона, но отец надеялся, что тот обратился в прах, преданный огню и пущенный по воде, как велят провожать королевских особ в последний путь дейрдреанские традиции. Но даже если драконы всё-таки не сожгли его, то, по крайней мере, похоронили на своей земле. Похоронили убийцу собственных детей… Милосердие, которого люди не понимали и никогда не поймут.

– Или же я могу проводить тебя до гнезда Борея и его сыновей… – пожал плечами Сенджу.

– Нет! – воскликнула я чересчур громко. Солярис наверняка не находил себе места после моего исчезновения, но я была ещё не готова к встрече. Поэтому, хоть мы и договаривались искать разгадку Красного тумана вместе, я решительно произнесла: – Это ведь память моего рода. Ради такого можно пожертвовать сном. Прошу, покажите.

Почтительно кивнув, Сенджу поманил меня за собой. К тому моменту Кочевник как раз появился из-за угла таверны, поправляя штаны. Он не только наконец-то закончил справлять нужду, но и начал трезветь: краснота сошла с лица вместе с узором, а стеклянный взгляд прояснился. Только походка осталась шаткой, из-за чего Кочевник едва не упал, поднимаясь по ступенькам таверны за своей бобровой накидкой с ножнами, оставленными за столиком.

Ему не была интересна ни история Молочного Мора, ни местные достопримечательности, однако он всё равно увязался за мной и Сенджу, сославшись на то, что «пить с этими ящерами надоедает так же быстро, как играть в догонялки с лосем. И там и здесь у соперника нет шансов». Однако то, что Кочевник упрямо протискивался между мной и Сенджу каждый раз, как мы нечаянно соприкасались плечами, говорило о том, что причины пойти с нами были у него несколько иные. Он будто тренировал на мне братскую опеку, чтобы подготовиться к возвращению Тесеи. Я не возражала: чувствовать, как о тебе заботятся не потому, что ты принцесса, а потому, что ты друг, всегда приятно.

Следуя за Сенджу, мы миновали Травяной район, засеянный плюмерией и заставленный нефритовыми домиками, а затем оказались там, где я и не думала однажды очутиться, – на вершине горы.

– Не знала, что наверх тоже можно забраться, – призналась я, выйдя из ненавистного скрипящего лифта, который поднял нас на такую высоту, что спящие районы в низине превратились в мелкую россыпь блестящих крыш. Здесь прямо над головой висело ночное небо: вид на него открывали те самые окна в камне, под которыми полубалконом располагался причудливый зал.

Несколько треугольных башенок, сложенные из железных прутьев и расставленные по периметру, искрились, но не огнём, а молниями. Крохотные, сапфирово-фиолетовые, эти молнии с треском появлялись и исчезали, перепрыгивая с одной вышки на другую. От этого стеклянные огоньки, развешанные на стенах, то и дело подмигивали, а в воздухе пахло металлом и свежестью, как после грозы. Удерживая Кочевника за ремень штанов, чтобы он, не дай боги, не бросился ловить скачущую молнию голыми руками, я опасливо обошла вышки стороной. Бобровый мех, лежащий на плечах Кочевника, вёл себя странно вблизи них, как и мои волосы: те будто ожили и приподнялись, потянувшись к загадочным искрам.

– Мы зовём это электричеством, – хихикнул Сенджу, остановившись в окружении ещё более хитроумных орудий и механизмов из стали и разноцветного стекла. – С его помощью можно освещать помещения, не расходуя свечи и факелы, и заставлять крутиться то, что обычно крутит человек.

– А это для чего? – спросил Кочевник, ткнув рукоятью топора в гигантскую трубу из отполированных бронзовых пластин, нос которой был задран так высоко, что высовывался к небу в одно из окон. По бокам трубы торчали зеркала разных форм и размеров, а в самом низу, откуда изгибалась тонкая трубка, поблёскивала плоская маленькая стекляшка, похожая на блюдце. – Я видел нечто подобное у моряков. Кажется, это называется… парус. Точно, парус!

– Парус – это другое, Кочевник, – вздохнула я и аккуратно прикоснулась к бронзовым пластинам кончиками пальцев: холодные, но прочные. Как будто тысячу моих наручей сплавили вместе. – Похоже на подзорную трубу, да, но гораздо больше…

Сенджу наблюдал за нами, не спеша подсказывать ответ. Для каких бы целей это приспособление ни служило, оно было размером с Вельгара и имело несколько колец в основании, которые вращались сами по себе каждые несколько минут. Серебряный свет полумесяца падал на них и отражался в зеркалах. От этого казалось, что весь зал вокруг светится.

– Через него вы смотрите на звёзды? – предположила я, проследив за направлением трубы и сравнив её конструкцию с той самой подзорной трубой. Бронза, зеркала, стекло… – Оно увеличивает их? Насколько?

Сенджу ухмыльнулся, крайне довольный проявленной мной смекалкой. Бережно взяв меня под руку, он подвёл нас обоих к крутящимся кольцам на основании трубы и, остановив их, наклонил трубу так, что её изогнутое узкое горлышко в самом низу оказалось прямо перед нашими лицами.

– Это называется телескоп, – поведал он и постучал серповидным когтем по стекляшке в горлышке. – Посмотри сюда и увидишь то, к чему стремится мой род.

Я сглотнула, почувствовав приятную нервозность, какую чувствуешь перед тем, как открыть в доме тайную комнату, запертую на протяжении многих поколений. Держась за трубку одной рукой, я медленно наклонилась и заглянула в неё.

– Что ты видишь? – спросил Сенджу, наклонившись к моему уху.

Я видела бриллианты. Это словно действительно были они – рассыпанные по чёрному бархату горсти, умоляющие взять их и унести, сжимая в ладонях. Но звёзды были не одиноки – их сторожила круглая серая жемчужина с вкраплениями и бороздами, напоминающими ямы. Такой была луна, которой пели вёльвы в зимний Эсбат, плетя узелки на шерстяной вуали, и которая, как глаз Волчьей Госпожи, бдела за миром, как за своим дитя.

– Эй, ну что там, что? Давай живее! Я тоже хочу посмотреть!

Сенджу сам крутил для меня телескоп, чтобы я увидела как можно больше прекрасного: мне он, громоздкий и тяжёлый, был не по силам, даже когда я налегала на него всем весом. Однако Кочевнику удалось сдвинуть телескоп одним толчком – он всего-то пихнул меня, не дождавшись своей очереди заглянуть в горлышко.

Раздался грохот, и зеркала по бокам задребезжали. Телескоп резко накренился вниз.

– Всё в порядке! – воскликнул Сенджу, легко поймав его одной рукой до того, как он придавил Кочевника, принявшегося возмущаться насчёт хлипкости и ненадёжности местных конструкций. – С ним такое частенько случается, не переживайте. Нужно просто кое-что подкрутить…

Но я и не переживала – я смотрела на руку Сенджу с задравшимся рукавом красной рубашки, что лежала поверх бронзовых пластин. В тех отразилось моё изумлённое лицо, а вместе с ним – жёсткие рельефные струпья, похожие на омертвевшие кусочки кожи, что покрывали руку Сенджу от запястья до самого локтя.

– Время – вот истинный бог и владыка всего сущего, – грустно улыбнулся мне Сенджу, одёргивая рукав обратно, чтобы спрятать первые признаки окаменения. – Покуда мы получаем удовольствие от жизни, мы живём. Но как только удовольствие приедается и становится в тягость, мы черствеем, как и наши сердца.

– Мне жаль, – сказала я только, невероятно смущённая тем, что увидела то, что явно не предназначалось для чужих глаз, тем более человеческих. Но Сенджу лишь махнул рукой, вернув телескоп на место.

– Кто сказал, что я так просто сдамся времени? В конце концов, радость жизни то же, что и пламя, – её можно снова раздуть, коль погасла.

– Но выглядит всё равно паршиво, – прокомментировал Кочевник, уже потеряв интерес к телескопу и постукивая рукоятью топора по чему-то, очень похожему на сани, но в два раза меньше. – Уж лучше никогда не познать сладости сражений и умереть от позорной старости в своей постели, чем превратиться в камень. Это же страшнее смерти! Такая жуть!

– Кочевник! – шикнула я, но пристыдить его было невозможно – он попросту не знал, что вообще значит «стыд».

Сенджу засмеялся, и я наконец-то поняла, отчего же рядом с ним у меня мурашки бегут по телу. Это был никакой не смех – это была его пародия. Натянутая, глухая, как заученное приветствие и перечень титулов, которые я повторяла снова и снова, встречая гостей на пирах. Как и в моей вежливости, в смехе Сенджу не было ни капли подлинных эмоций. Их же не было и в его улыбке, которую он то и дело натягивал на лицо, чтобы спрятать одолевающие его безразличие и скуку. По сравнению с ним даже Ллеу был искренним, но Сенджу изображал чувства, которых на самом деле не испытывал, вовсе не из-за корысти, а ради жизни. Ходил на чужие свадьбы, танцевал, не спал ночами, посещая таверны, показывал город незнакомцам и делал всё для того, чтобы по жилам по-прежнему текла, а не каменела кровь.

Когда мы покинули зал науки и продолжили путь к усыпальнице Дейрдре, то шли в полной тишине. Винтовая лестница, вырезанная из выбеленной драконьей кости, поднималась ещё выше, чем мы были до этого, хотя я думала, что выше уже невозможно. Иногда изгибаясь и становясь почти вертикальной, она вела к соседнему пику горы, который был не виден снаружи. В нём отсутствовали окна и щели, а вдоль светлых кремовых стен шли древние письмена – не руны, нет, а целые картины. Драконы, люди, животные – истории, похожие на те, которые рассказывали стены моего замка, но более искусные, словно иллюстрации в книгах, перенесённые на грубый камень.

– Госпожа, позволь узнать из первых уст, зачем вы с Солярисом прибыли в Сердце? – спросил Сенджу неожиданно, пока мы протискивались друг за другом мимо каменных изваяний. – Несмотря на то что случилось восемнадцать лет назад, драконы не станут гоняться с вилами за людьми, попавшими на их остров, но у них само собой возникают вопросы. Слышал, ты хотела воссоединить Соляриса с его с семьёй… Это так? Благородное, но весьма странное желание для наследницы престола.

– Я всегда была и благородной, и странной, – ответила я невозмутимо, скользя ладонью по петроглифам, царапающим кончики пальцев. – Но я совру, если скажу, что всё дело только в воссоединении Сола с семьёй. На самом деле, как наследница трона, я хотела бы искупить вину своих предков… и вернуться к тому, с чего мы начали. Вернуться к миру.

– Хм, что же… На свете нет ничего невозможного. Если бы не Дейрдре и не человеческая форма, которую мы приняли благодаря ей, всего этого бы не существовало. Мы бы так и не узнали, сколько возможностей открыто перед теми, кто полагается на разум, а не на инстинкты, – сказал Сенджу, тоже проводя ладонью по тому, что он назвал фреской – усовершенствованной формой живописи, которой драконов тоже обучили люди. – Именно поэтому мы возвели в честь Дейрдре то, что вы называете неметонами. В самой высокой точке Сердца – кроме неё и прошлых Старших, из окаменевших тел которых выложен этот пик, никто не живёт настолько близко к небу. Мы посчитали, что она достойна этой чести. Милая Королева Бродяжка…

Сенджу отзывался о ней с такой правдоподобной нежностью, словно это была единственная эмоция, которую он умел до сих пор испытывать по-настоящему. Надеясь, что так и есть, я прошла вперёд, когда Сенджу и Кочевник пропустили меня внутрь треугольной комнаты. По её периметру рядами стояли колонны – тонкие, знакомого цвета топлёного молока и почти не оставляющие пространства меж друг другом, как зубы. С потолка же свисали свечи, перемотанные золотыми нитями. Они не капали воском, не шипели и не плавились, но горели морским бирюзовым светом, как планктон на дне Кипящего моря. От них по усыпальнице растекался душистый травяной дым, похожий на полынь и вербену, окутывая мраморную статую Дейрдре в драгоценной короне – точь-в-точь такую же, какая была установлена в тронном зале Столицы.

Прямо перед ней возвышался прямоугольный монолит из белого мрамора, расписанный серебряной сетью, перед которым я и застыла.

– Как он погиб? – спросила я едва слышно, глядя на могилу принца Оберона. Даже Кочевник при этом хранил несвойственное ему молчание, оставшись ждать снаружи у фресок.

– По одной из версий, принца убил кто-то из сородичей, чей детёныш истёк кровью у него на руках, а по другой – кто-то из его же купцов, прибывших с караванами. Тело Оберона нашли лишь спустя пару дней. В результате бойни все улицы были завалены трупами – и торговцев, и драконов, и детей…

– А до или после Молочного Мора ничего странного больше не происходило? – Я обернулась на резную арку, в которой стоял Сенджу, склоняя голову вбок. Его завитые рога, покрытые такими же перламутровыми многоцветными чешуйками, какие выглядывали из-под рубахи на спине, почти задевали свечи, подвешенные к потолку. – Может быть, вы видели вёльву, прибывшую вместе с купцами в тот день? Или кто-то из сородичей вёл себя странно?

– Поскольку меня там не было, не могу сказать наверняка. Наука хоть и удивительна, но, увы, всё ещё не позволяет видеть прошлое, как ваш сейд.

– Так вас не было в городе, когда случился Молочный Мор? – нахмурилась я.

Он лениво кивнул.

– Драконы в ту пору сторожили не только Сердце, но и остальные девять туатов. Мы должны были защищать сородичей от охотников и контрабандистов, пока Оникс не исполнил свою часть договора.

– Какого договора?

– Того, ради которого мы помогали ему в завоеваниях.

Я передумала оставаться в усыпальнице и вернулась к её входу, чтобы оказаться с Сенджу лицом к лицу. Всё такой же улыбающийся, неживой и живой одновременно, он вопросительно смотрел на меня, пока я собиралась с мыслями и пыталась поверить в то, что так долго упускала из виду, но что было так очевидно.

– Вы помогали моему отцу в завоевании Круга? – прошептала я.

Сенджу кивнул, и один этот кивок уничтожил меня изнутри. И собрал заново.

Немые берсерки, армия которых прославилась на весь Круг, но которые начали постепенно исчезать друг за другом, как только закончилась война. Берсерками их прозвали вовсе не просто так – они сражались без усталости голыми руками и не чувствовали боли. Вместе с вёльвами войско Оникса представляло собой непобедимую орду. Он покорил восемь туатов всего за несколько лет, в то время как даже Дейрдре воевала с одной королевой Керидвен больше пяти. В ту пору все восхищались Ониксом – его отвагой, искусством владения мечом, способностью воспитывать настоящих сынов Медвежьего Стража… Но что, если в этом не было никакой его заслуги? Если он просто купил эту армию и составляли её вовсе не люди, а те, кто и говорить-то на общем языке не умел, потому и молчал, притворяясь немым?

Армией Оникса были драконы.

– Ты не знала? – нахмурился Сенджу, и выражение моего лица послужило ему ответом. – Мы носили ваши одежды, дрались вашим оружием… Никто не должен был знать, что сородичи на его стороне, иначе все остальные туаты ополчились бы на нас. В обмен Оникс должен был проконтролировать, что во всём Круге будет установлен единый порядок. Что охота на драконов и существование чёрных рынков, где нас продают по кусочкам, прекратится, и сородичи смогут жить среди людей, не прячась под кроватями с заходом солнца. Мы хотели, чтобы во главе всех человеческих земель стоял такой же правитель, какой была Дейрдре, – добросердечный, – продолжал Сенджу, проходя вдоль коридоров из фресок, и я мрачно усмехнулась, подумав о том, что они явно выбрали для этого не того правителя. Последующие слова Сенджу это подтвердили. – Однако никакой порядок так и не был установлен. Охота продолжилась, драконам приходилось защищаться самим или же возвращаться на остров, где к тому моменту уже негде было проклюнуться и васильковому семени. Оникс забыл о своём обещании, а затем решил стереть из истории и его, и нас, отравив наших детёнышей. Никто не верил, что он правда решится нарушить гейс, данный когда-то Дейрдре…

Слушая Сенджу, который должен был ответить на мои вопросы, я чувствовала, как вместо этого у меня рождаются новые. Всё сходилось и не сходилось одновременно. Мой отец объявил войну драконам, и нарушение гейса повлекло за собой болезнь, что теперь заставляет его гнить с головы до ног, как залежалое на солнце яблоко. Но зачем моему отцу предавать союзников? Он был жесток, кровожаден и бескомпромиссен… А ещё он всегда выполнял свои обязательства перед теми, кто поддерживал его. Так Мидир стал советником, моя мать – женой короля, а Солярис – моим стражем. Неужели отец настолько боялся, что люди узнают о помощи драконов в войне? Или он попросту не смог убедить остальные туаты наконец-то принять их, а потому решил не принимать тоже?

Нет, мой отец всегда добивался своего. Тут было нечто другое…

– Эй, Руби, я чую самодовольство, – неожиданно встрял в разговор Кочевник, свесившись с костяной лестницы почти вниз головой. – Солярис где-то здесь.

– Солярис?!

Одно его имя мгновенно вернуло меня из прошлого в настоящее. Я тряхнула головой и подошла к Кочевнику, чтобы тоже посмотреть вниз, однако там не было ничего, кроме полосы ступенек и коридоров, по которым мы сюда и пришли. И уж точно я не чувствовала никакого особенного запаха. Тем не менее чуйка Кочевника никогда не подводила.

– Ты можешь вернуться сюда в любой момент. Приходи столько, сколько захочешь, – сообщил Сенджу любезно, заметив, как я мечусь между желанием задержаться в усыпальнице и желанием утолить беспокойство ищущего меня Сола, который всё-таки не заслуживал того, чтобы мучиться так долго.

Я поклонилась в ответ, выражая свою глубочайшую признательность, и едва не навернулась кубарем, побежав вслед за Кочевником обратно к лифту. Сенджу последовал за нами, но вальяжно и степенно, из-за чего мне тоже пришлось заставить себя перейти с бега обратно на шаг. Всего час назад я думала, что не решусь смотреть в глаза Солу ещё минимум несколько дней, но теперь же мне не терпелось рассказать ему о том, что я узнала. Именно так выглядело доверие, и оно, напомнив о себе, наконец-то растворило ту ноющую в грудине боль.

– Я её нашёл! С ней дикарь! – закричал Гектор, как только мы с Кочевником показались из лифта, вернувшего нас в Травяной район к тёмным постройкам из нефрита. Между теми плутало несколько полусонных драконов. Похоже, близился рассвет.

Солярис появился рядом с Гектором спустя секунду, но, увидев за нашими спинами ещё и Сенджу, застыл как вкопанный. Когда тот прошествовал мимо, поприветствовав его мимолётным кивком, Сол кивнул в ответ, низко уронив при этом голову. Удивительно, что он сразу не подлетел ко мне и, тряся за шкирку, не принялся отчитывать за безрассудство. Отчего-то я сомневалась, что дело было исключительно в присутствии многоуважаемого Сенджу.

Солярис знал, почему меня пришлось искать, и знал, что более не имел права на подобные вольности.

– Спасибо за помощь, Гектор, – сказал необычайно учтивым тоном Сол после того, как Сенджу ушёл, и даже потрепал юного кузнеца по кудрявым волосам. Однако, заметив, что тот не спешит уходить, Сол добавил уже с нажимом (ему никогда не удавалось быть деликатным слишком долго): – Дальше я сам справлюсь. Возвращайся в гнездо, а то Матти начнёт волноваться. Тебе надо поспать, а то вон уже какой бледный.

– Но мы ведь искали Руби всю ночь! – возразил Гектор не так решительно, как хотел бы. – Я тоже должен убедиться, что она в порядке и…

– Да-да, просто чудесная идея! Мне тоже вздремнуть бы не помешало, а то что-то голова от болтовни этого старого ящера разболелась, – пробормотал Кочевник, и я едва сдержалась, чтобы не напомнить ему про выпитый бочонок эля. Ну да, от болтовни голова разболелась, само собой!

Обогнув меня, Кочевник похлопал Гектора по плечу и, встреченный возмущённым «Эй!», поволок его за шиворот к гнёздам. Оба они одинаково пошатывались, но по разным причинам. А ещё и у того и у другого лежали под глазами серые тени от бессонной ночи… Впрочем, они не шли ни в какое сравнение с теми тенями, что лежали под ресницами Соляриса. В последний раз я видела его таким изнурённым разве что в Луге после многочасового полёта без сна и отдыха. В той же одежде, в которой он был на свадьбе, с размазанным красным контуром под ресницами и будто бы похудевший всего за полдня… Чувство вины всегда сказывалось на Соле сильнее, чем физическая усталость.

– Руби, я…

– Извини, что убежала. Мне удалось кое-что выяснить касательно прошлого Оникса, но сначала… Давай обсудим наше.

Вряд ли он ожидал, что я заговорю с ним первой и мой голос будет звучать настолько спокойно – откровенно говоря, этого не ожидала даже я сама. Сбегая из гнезда Борея, плутая по незнакомым улочкам города, а заодно плутая и по собственным чувствам, я боялась видеть Соляриса, потому что была не готова потерять его. А я была уверена, что обязательно потеряю, когда снова загляну в эти дивные золотые глаза, которыми восхищалась, пока он лгал мне в лицо.

Но нет. Сейчас, оставшись с Солярисом один на один, я всё ещё дивилась красоте его глаз. Я не теряла его, а он не терял меня. Не было никакого отторжения, ненависти или затаённой обиды – было только принятие.

– Пошли, – сказала я, поманив его. – Я нашла одно любопытное место, пока гуляла.

После ухода наших спутников все звуки вокруг исчезли. Опустилась вязкая тишина, но и она длилась недолго: ещё до появления первых лучей солнца город начинал оживать. Где-то вдалеке запел горн, похожий на раскаты грома, а уже спустя полчаса с ним сплелись гул кузнечных молотов и звон стеклянных бусин, которыми торговали на соседнем углу. Над постройками из нефрита быстро поднялся дым с ароматом острых специй и мяса, жарящегося на углях. Когда мы проходили мимо одного из таких мест, где драконы заранее готовились принимать голодных посетителей, в животе у меня предательски заурчало: с этими тайнами и судьбоносными встречами я и забыла, когда ела в последний раз.

Очевидно, моё тело выдавало меня нетвёрдой походкой и бледным лицом, потому что спустя несколько минут, которые мы шли с Солярисом друг за другом, он вдруг обогнал меня.

– Что это? – спросила я непроизвольно, хотя и так узнала в его руке румяную булочку, завёрнутую в зелёные листья, с которых на землю стекало ещё шипящее масло.

– Пирожок с ливером, – ответил Сол, и я оглянулась на прилавок с закусками. Несмотря на то что он ещё даже не успел открыться, его хозяин уже с довольным видом пересчитывал какие-то блестящие камни. – Возьми и поешь, а то выглядишь хуже Гектора.

– Терпеть не могу ливер…

– Знаю, но они самые популярные здесь, поэтому их всегда пекут первыми, чтобы не собирать очереди. Пожалуйста, Рубин. Иначе сахарная болезнь вернётся.

Я тяжко вздохнула. Было бессмысленно напоминать Солу, что, победив эту болезнь однажды, было практически невозможно подхватить её снова. И пускай я и впрямь чувствовала сильную слабость, если долго не ела – сильнее, чем обычные люди, – у этого не было никаких серьёзных последствий. Всё-таки я забрала из рук Сола пирожок – он передал его так, чтобы мы не соприкоснулись пальцами, – а затем осторожно надкусила. Во рту растеклось солёное масло, и Сол удовлетворённо кивнул. Даже сейчас, гадая, ненавижу ли я его, отошлю ли от себя, прокляну ли, он продолжал заботиться обо мне.

– Здесь.

Я успела доесть пирожок как раз к тому моменту, когда показалась пещера с тавернами, отрезанная от остального Сердца. Она оставалась всё такой же безлюдной, только теперь здесь повисла тишина – видимо, таверны закрылись до следующей ночи. Именно поэтому сейчас здесь можно было насладиться безмолвием, которого более не осталось в городе, и прогуляться между деревьями вистерии. От них веяло прохладной и цветочной пыльцой с нотками миндаля, и пускай я никогда не встречала такие деревья на землях Круга, но чувствовала домашний уют, когда их ветви раскачивались над моей головой.

Солярис, однако, явно не разделял моих чувств. Он молча следовал за мной по пятам и даже не попытался узнать, как я обнаружила это место и почему решила сюда вернуться. Спустя несколько минут Сол просто встал под самым низким покровом соцветий и, глядя на меня, остановившуюся следом от затихшего звука его шагов, спросил:

– Ты плакала?

Я повернулась, удивлённая.

– Нет конечно. Если я буду такой неженкой, то не стать мне хорошей королевой.

Солярис облегчённо выдохнул, и ветви вистерий вокруг слегка всколыхнулись, будто выдохнули вместе с ним.

– Хорошо. Ты ненавидишь меня?

– Нет, – ответила я снова. Боль в груди не вернулась, но вновь появилось волнение, будто мне снова предстоял первый полёт на драконе. – А ты меня?

– Нет. – Сол покачал головой. – Никогда.

– Но ты хотел ненавидеть? Хотел убить меня, отправляясь на другой конец мира, чтобы принести смерть в королевский дом, как её принесли в твой?

– Да… Я хотел.

Я сглотнула ком, вставший в горле, но не отвела взор от лица Соляриса. Раньше, когда он не справлялся со своими чувствами, оно переставало выражать что-либо. Но в этот раз лицо Сола выражало всё и сразу. Я видела скорбь в опущенных уголках рта, страх в широко распахнутых глазах, гнев в очерченных желваках и раскаяние в том, как дрожали его губы. В рубахе из белого льна, с жемчужными локонами волос, с фарфоровой кожей, он казался полупрозрачным, призрачным на фоне сизых цветов. Пальцы зудели от желания коснуться, удержать, не дать исчезнуть, но я приказала себе стоять на месте. Мне нужно было убедиться.

– Ты сам передумал убивать меня? Или тебя просто поймали до того, как ты успел это сделать? – спросила я прямо.

– Первое.

– Передумал, значит… Почему же?

– Потому что ты оказалась маленькой и невинной.

– И?

– Я не стану извиняться, Рубин, – сказал Солярис вдруг, но в этом не было грубости или отрицания своей вины – только зрелость и мудрость прожитых десятилетий. – Кровь не искупляется кровью, а справедливости не существует. Всё это оправдания тех, кто на самом деле ищет возмездия. Война никогда не заканчивается победой – её можно закончить только прощением. Иначе война всегда возвращается. Но я твоего прощения не заслуживаю. Я не смог признаться тебе во всём сразу, потому что я трус. Потому что мне было…

– Ты когда-нибудь снова испытывал желание убить меня? – продолжила я, прервав его монолог, полный сожалений и самобичевания. Сейчас мне было нужно не это. – Например, когда я впервые навестила тебя в той конюшне, принеся черничную тарталетку… Или когда приставала к тебе с глупыми играми в прятки и кукольные свадьбы. Или когда…

– Никогда, – тоже перебил меня Солярис, и я почувствовала долгожданный трепет в груди, когда поняла, что он не запнулся ни на секунду перед ответом. – Я более никогда не замышлял твоего убийства.

– А что ты чувствуешь сейчас?

– Сейчас?..

Солярис нахмурился и напрягся всем телом, когда я первая сделала шаг к нему навстречу. Опавшие лепестки вистерии захрустели под ногами, а десятки зелёных огоньков, чьё свечение просачивалось сквозь ветви и заставляло воздух вокруг мерцать, проложили передо мной дорожку из света.

– Ты любишь меня, Солярис?

Пальцы стали до того влажными и так сильно дрожали, что мне пришлось стиснуть в них подол юбки, дабы не выдать себя. Сердце снова колотилось в груди, как тогда на свадьбе. Нет, сильнее… Оно разрывалось, пело и кричало одновременно. Ведь мне нужно было убедиться, и я убедилась.

Не в Солярисе, а в самой себе.

– Мне всё равно, что было восемнадцать лет назад, – сказала я, и Солярис отступил назад, будто ему и впрямь было проще выносить мою ненависть, чем моё доверие. – От рук людских полегла тысяча твоих сородичей, но ты отказался от мести, пускай искренне жаждал её. Вместо этого ты взял под опеку дочь врага твоего народа. Ты оберегал меня, даже когда из тебя вырвали половину твоей души. Когда земля стала клеткой, а небо таким же далёким, как родной дом. Когда плоть твою истязали. Когда взгляды, полные ненависти, сопровождали тебя на каждом шагу. Когда тебя назвали ручным зверем на королевской цепи… Ты всё равно, Солярис, в Рок Солнца рождённый, заботился обо мне. Так скажи мне, Сол, ты меня любишь?

Каждое слово – шаг. Каждое слово – надежда. Я подступалась к Солярису медленно, как всё это время подступалась к самой себе и своим чувствам, пока не столкнулась вплотную и с тем и с другим.

– А ты сама как думаешь? – спросил Сол. Конечно же, ответить вопросом на вопрос для него всегда было проще, чем приоткрыть своё сердце.

– Думаю, что любишь. Но какая именно это любовь? Любовь к своему детёнышу? К принцессе, которой поклялся служить? К младшей сестре?

– Ты правда хочешь это знать? Тебе будет противно, Рубин.

Каждый раз моё полное имя звучало из его уст как титул, но сейчас это скорее напоминало поддразнивание. Будто Сол провоцировал меня. Будто, вдруг резко сделав шаг вперёд, ждал, что в этот раз я попячусь сама. Но я осталась стоять на месте.

– С чего ты взял? – сощурилась я. Пальцы вцепились в платье сильнее.

– Потому что я сам себе противен, когда думаю об этом.

– Ну не знаю… Когда Мелихор называла меня ширен, тебе что-то противно не было.

Солярис повёл плечом и фыркнул, впервые так откровенно отдавшись смущению. Он редко краснел, но в последние дни делал это всё чаще и чаще.

– Поверь, ты пожалеешь об этом. Ты…

– Я твоя драгоценная госпожа, – напомнила я, нарочито приосанившись. – И я изъявила свою волю.

– Ты уверена, Рубин? Ты правда готова узнать, как именно я люблю тебя?

– Дикий… Хватит спрашивать одно и то же, глупая ящерица! Сказала же, что хочу.

– Ладно. Тогда подойди.

– Сам подойди.

Сол закатил глаза, и я едва не засмеялась, вспомнив, как однажды мы точно так же не могли решить, кто попробует стряпню Маттиолы первым (она прекрасно управлялась с кухонными мастерами, но никак не с самой кухней). Это словно было в прошлой жизни – предсказуемой и безопасной, когда один день сменялся другим, но ничем не отличался от предыдущего. Иногда мне хотелось вернуть то время… Но не сейчас, когда Солярис, рывком преодолев разделяющее нас расстояние, поцеловал меня.

Но не в губы, нет, а в лоб, как целуют дитя, утешая. Такой же целомудренный поцелуй Солярис дарил мне каждую ночь, подворачивая одеяло, чтобы не дать морозу искусать меня к утру. Этот поцелуй был безобидным, непорочным, и от этого мне вдруг стало так горько, что эта горечь почувствовалась даже на языке – таким был вкус разочарования. Неужели Мелихор ошиблась? Неужели ошиблась и зря понадеялась я?..

– Я люблю тебя как маленькое существо, которое должен оберегать, – прошептал Солярис.

И вдруг опустил голову ниже.

Я закрыла глаза, боясь пошевелиться, пока он скользил губами по моим векам и ресницам, чертил дорожку по переносице до кончика носа, а затем смазанно целовал линию челюсти под ямочкой на щеке. Я ждала, когда же он остановится, когда его любовь ко мне достигнет своего предела и отхлынет назад, как должна была отхлынуть по доводам рассудка. Но этого не происходило.

– Я люблю тебя как сородича, который никогда не оставит в беде, – сказал Солярис, а затем наклонился. – И я люблю тебя как ширен, свою пару, с которой хочу иметь собственное гнездо.

Оказывается, я была права – его губы только выглядели жёсткими, как и он сам, но на деле оказались мягкими и упругими. Они были горячими, такими же, как и вся его кожа. Несмотря на то, как нежно Солярис целовал меня, как останавливался каждую секунду и прислушивался ко мне, в какой-то момент я наконец-то почувствовала острые зубы под кончиком своего языка. К нему тут же присоединился язык Соляриса, неся с собой привкус мёда и чего-то дымного, металлического, будто бы то действительно был вкус огня.

– Тебе не мерзко? – спросил Солярис едва слышно, и, даже не открывая глаз, я чувствовала, как он смотрит на меня. Его глаза – солнце, его взгляд – тепло.

– Нет, ничуть, – с трудом ответила я, не замечая, что мои руки так и висят вдоль тела, обмякшие, в то время как Солярис держит моё лицо в своих ладонях.

Агатовые когти гладили щёки, цеплялись за убранные заколками пряди и мягко привлекали к себе, ближе, теснее. Я чувствовала грудью, как быстро и гулко бьётся сердце Соляриса – даже быстрее, чем у меня самой. Когда я всё-таки осмелилась приоткрыть глаза, то увидела, что Солярис действительно наблюдает за мной из-под опущенных ресниц, похожих на снег, что садится на щёки в месяц воя. В тот момент его губы замерли, соединённые с моими, и я, боясь, что он остановится в такой неподходящий момент, наконец-то подчинила себе ватные руки и накрыла ими его жемчужный затылок.

Под пальцами смялись не только локоны, но и цветочные лепестки, запутавшиеся в них.

Эти лепестки были повсюду: кружились над нами, танцуя в воздухе, медленно застилали землю ковром. Казалось, они летят со всех сторон сразу – сыплются, сыплются, сыплются. Лишь когда один из лепестков нечаянно попал мне в глаз, а волосы Сола полностью покрылись ими, превратившись в фиолетовую шапку, он отстранился и оглянулся вокруг, сверкнув глазами на деревья, которые неестественно дрожали и тряслись.

– Ми’шилин приа! Кыш!

Растерянно отряхиваясь от цветов, я запрокинула голову и увидела, как с самых высоких скрюченных ветвей, изгибающихся подобно змеям, резво спрыгивает стайка детей. Звонко смеясь и спотыкаясь о хвосты друг друга, они бросились врассыпную, пока не скрылись за углом пещеры.

– И так с рассвета и до заката. Вечно они преследуют меня, негодники, – вздохнул Сол тяжко, но на губах его, неестественно красных и немного искусанных, цвела несвойственная ему улыбка. – У сородичей есть поговорка: «Детёныши как плоды на ветвях нектарного древа: делают твою жизнь слаще, но иногда падают прямо на голову». Вот уж точно…

«Я помню плоды на ветвях волчьего древа…»

«Наука хоть и удивительна, но пока не позволяет видеть прошлое, как ваш сейд…»

– Солярис! – воскликнула я, и он резко обернулся, всё ещё выбирая из волос веточки и лепестки вистерии. Судя по тому, как беззвучно приоткрылся его рот, Сол ожидал услышать совсем не это: – Сенджу показал мне усыпальницу Дейрдре и Оберона сегодня.

– Да, я видел, откуда вы спустились.

– Нам нужно вернуться туда. Кажется, у меня есть идея.