12 · Плоды на ветвях волчьего древа

«Нет». Таким было любимое слово Соляриса. Иногда мне и впрямь казалось, что я слышу его чаще, чем собственное имя.

«Нет, Рубин, мы не будем использовать мой хвост в качестве приманки, чтобы поймать этих рыб».

«Нет, Рубин, ты не можешь макать меня лицом в снег, потому что так могу делать только я».

«Нет, Рубин, ты не примешь приглашение этого хирдмана, потому что… Потому!»

И вот опять.

– Нет, Рубин, – Солярис покачал головой и сложил руки на груди, приняв ту самую непоколебимую позу, без которой не обходился ни один его отказ. Впрочем, как и без дотошных нотаций: – Ты ни за что не станешь взывать к сейду! Повторить ритуал Хагалаз с могилой Оберона?! Совсем с ума сошла? Это даже не обсуждается! Неужели ты забыла, сколь рано и скоропостижно оканчивается жизнь вёльв? Знаешь, почему? Потому что плата за сейд слишком велика – за каждый ритуал боги взымают её в годах отмеренной тебе жизни. Я живу на свете гораздо дольше твоего и, поверь, видывал немало женщин, чьи судьбы ломало желание управлять судьбами других. Сейд никогда не останавливается на одном ритуале. Если попробуешь, пути назад не будет. А если ещё и допустишь где-нибудь ошибку…

Я успела купить второй пирожок с прогорклым ливером и доесть его к тому моменту, когда Солярис закончил отчитывать меня. Конечно, я была готова услышать нечто подобное после того, как предложила ему повторить ритуал Хагалаз, с помощью которого она сумела выведать секрет выплавки ошейника из чёрного серебра и расстегнуть его. «У каждой вещи есть своё прошлое. Ты можешь расспросить вещь о нём, как расспрашиваешь человека», – сказала мне Хагалаз в ту ночь, прежде чем рассказать, как именно это сделать. Интересно, какую историю мне бы поведали останки Оберона? Увидела бы я то, что случилось с ним в Молочный Мор? И какой шанс, что увиденное прольёт свет на ту тьму, в которой мы так долго бродим?

– Сейчас это того не стоит. – Солярис покачал головой, продолжая стоять на своём, даже когда я напомнила ему, как мало у нас времени и как много тайн, которые нужно успеть разгадать. – Мы в Сердце всего несколько дней! Это огромный город с историей, которая исчисляется тысячелетиями. Ты же не думала, что мы просто придём сюда и все наши проблемы решатся по щелчку пальцев? Сейд – это лёгкий путь, Руби, а самые лёгкие пути всегда самые крутые. На них легко оступиться. Нужно попробовать другие варианты, прежде чем прибегать к подобным методам.

– И сколько времени займут эти «другие варианты»? – взорвалась я. – Мой отец при смерти, а Красный туман наверняка уже идёт за мной к острову. Ты хочешь, чтобы он добрался до Сердца? Чтобы забрал твою семью? Мы не знаем, кому можно доверять, а кому нет, вдобавок драконы не ведут летописей. Как же нам тогда узнать что-то о прошлом?

Солярис понимал, что в этот раз я права чуточку больше, чем он, а оттого задумался, уронив взгляд к лиловым лепесткам вистерии на земле. Несмотря на то что мы давно покинули ту пещеру с тавернами, эти лепестки до сих пор следовали за нами, пристав не только к волосам, но и к одежде. Они напоминали о тех блаженных минутах в окружении цветов и тепла чужого тела, когда единственное, чего я хотела, – превратить эти минуты в вечность.

Однако как лепестки вистерии раздавили ногами прохожие, спеша к ремесленным лавкам, так и мою эйфорию растоптало понимание того, что нужно двигаться дальше. Только так можно вернуться домой, где эти блаженные минуты станут не отвлечением от неприятностей, а каждодневной традицией, где пробуждённым чувствам больше не придётся засыпать вновь, потому что не будет ничего важнее их.

– Дай мне одну неделю, – сказал Солярис, подавшись вперёд. С тех пор как мы покинули пещеру и остановились в центре многолюдного квартала у фонтанов, откуда драконы черпали родниковую воду, он держался от меня на расстоянии вытянутой руки. Невольно я гадала, кто же из нас осмелится сократить это расстояние первым, и когда Сол прижался к моему лбу своим, из груди у меня вырвался торжествующий вздох. – Семь дней. Если за это время я не смогу узнать ничего толкового, то мы воспользуемся твоим вариантом и попробуем сейд. Договорились?

– Договорились, – кивнула я скрепя сердце. В конце концов, это было справедливо.

Несправедливо было то, что лишь одному Солу всегда разрешалось идти наперекор собственным правилам! Он чуть ли не ежечасно напоминал мне держать язык за зубами и никому не рассказывать об истинной цели нашего визита в Сердце, но при этом сам же понёсся к Старшему Сенджу, едва подвернулся повод.

– Подожди, что?! Ты уверен, что нам стоит привлекать Сенджу к нашему расследованию? – спросила я после озвученного им решения, следуя за Солом по извилистым улочкам полусонного города. Ноги всё ещё болели от целой ночи ходьбы, а глаза слипались, но прежде чем возвращаться в гнездо, следовало разобраться с первой частью нового плана. – Ты ведь сам говорил, что никому не стоит знать обо мне и Красном тумане!

– Другого выхода, кроме сейда, у нас пока действительно нет. Не бойся. Сенджу – Коронованный Солью, – ответил Солярис так, будто я должна была знать, что это значит. Услышав моё недоумевающее ворчание, он снисходительно пояснил: – Сенджу не только Старший, но и оплот клана Соляных драконов. Помнишь, Мелихор рассказывала, что раньше наш народ был разделён и обособлен? Сенджу родился ещё в ту эпоху, когда кланы враждовали друг с другом. Чтобы примирить их, было предложено создать совет Старших – по дракону от каждого клана. Сенджу был избран драконами Соли, и, покуда он жив, он несёт в себе их наследие. Поэтому его также называют Сказителем – хранителем истории. А прозвище Предвестник Зари он получил, потому что является глашатаем остальных Старших – они ленятся сами покидать чертог и отправляют Сенджу озвучить народу решения. Словом, он без сомнений заслуживает доверия. Пожалуй, даже больше, чем его заслуживают мои братья.

Каждый раз, когда Солярис говорил о Сенджу, с его лица не сходило благоговейное выражение. Солярис доверял ему, потому что восхищался. При каждой встрече с ним он даже приоткрывал от удивления рот, как наверняка приоткрыла бы его я, повстречайся мне живая Дейрдре. Остальные Старшие, по слухам, и впрямь никогда не покидали Шеннбрунна – комнаты, что служила им и залом совета, и домом, – потому и немудрено, что именно Сенджу пользовался таким уважением среди сородичей. Он сохранил близость к простому народу, а вместе с тем и добросердечность, пусть её и притупляли прожитые века. Сенджу всегда помогал, если мог помочь, и этим действительно нельзя было не восторгаться.

– Тем не менее братьям я тоже расскажу правду, – добавил Солярис немного погодя, и я почувствовала, как моё беспокойство нарастает. Неужели он готов пойти даже на это лишь ради того, чтобы я не прибегала к сейду? – Чем больше драконов ищет разгадку, тем больше шансов её отыскать. Лучше я сам рискну получить нож в спину, чем сразу подставлю спину твою. Но начнём мы с Сенджу. Он сейчас наверняка слушает, как его воспевают.

– Воспевают? – переспросила я. – Надо же. А он не похож на того, кто любит потешить своё самолюбие.

– Не в самолюбии дело, а в красоте. Сейчас сама поймёшь.

Мы и впрямь нашли Сенджу на крыше здания, которое Мелихор окрестила во время экскурсии Тиссо ре Дьян. Даже до того, как я вспомнила об этом и как оттуда раздались молебны, я поняла, что это аналог человеческого неметона – святость места выдавала его безупречность. Хоть любая постройка в Сердце и выглядела как произведение искусства, Тиссо ре Дьян выделялся даже среди них: высокий, остроконечный и многоугольный, будто бы из матового стекла, похожего на лёд или на отложения морской соли. Вопреки известной любви драконов к ярким цветам и драгоценностям, Дом Старших выглядел монотонно и даже не блестел, но дух перед ним почему-то всё равно захватывало. Быть может, оттого, что, когда внутри этого неметона пели, казалось, что поёт всё Сердце: голоса драконов, собирающихся на рассвете, напоминали звон колокольчиков, но при этом тянулись, словно древесная смола. В отличие от вёльв, драконы не использовали слов – это был чистый звук, то низкий, то высокий, но всегда мягкий и летящий далеко-далеко за пределы острова.

Неудивительно, что Сенджу предпочитал встречать день именно здесь, болтая ногами на краю крыши, пока там, внизу, пели в его честь. Он так и не сменил одежду – свою красную рубаху – с нашей последней встречи. Но, в отличие от меня и Сола, выглядел бодрым и свежим без каких-либо признаков усталости на вечно юном лице.

Когда Солярис, подняв нас обоих к шпилю, подошёл к нему со спины, Сенджу даже не обернулся. Не обернулся он и пока слушал его рассказ, продолжая покачивать головой в такт мелодичным молебнам.

– Интересно, – промычал Сенджу, когда пение стихло, как и наша с Солом история, которую тот изложил в самых красочных и мелких деталях. Я нервничала, переступая с ноги на ногу позади. Всего несколько часов назад я сама взвешивала каждое слово, а теперь Сол выкладывал всё напропалую. Как же было стыдно за свою ложь и скрытность теперь. – Честно сказать, я и так это знал. За шесть тысяч лет теряешь не только любознательность, но и всякую наивность. Хотя вот теорию, что кто-то из сородичей может быть повинен в Молочном Море, я слышу впервые… Теперь понятно, почему вы предпочли хранить свои планы в секрете. Несмотря на то что само предположение о предателе среди нашего рода звучит оскорбительно и абсурдно, это объяснило бы некоторые несостыковки в событиях, которые я до сих пор не могу разгадать. Например, никто так и не сумел выяснить, как именно умер принц Оберон и почему люди нанесли удар именно по нашим детёнышам. Слабо верится, что дело в одной лишь жестокости. – Сенджу задумчиво стучал когтистым пальцем по своему круглому подбородку, продолжая качать босыми ногами над пропастью. С крыши открывался потрясающий вид на Сердце – город будто лежал у тебя на ладони. Из-за этого сложно было понять, Сенджу правда так долго размышляет над услышанным или просто любуется видом. – Большинство драконов не покидают остров и не следят за тем, что происходит в человеческом мире. Но я слежу. И я наслышан о Красном тумане, наводящем ужас на девять туатов, и даже допускаю мысль, что после Круга он может прийти и в Сердце. В таком случае помочь вам в моих интересах. Правда, я не смогу оказать вам эту помощь лично – сородичи не простят Старшему, если он начнёт проявлять интерес к Молочному Мору так, будто в этом повинен кто-то, кроме людей, – но зато я могу заставить помогать вам других.

Сенджу поднялся с края крыши, отряхивая хлопковые штаны. Затем, стянув с худого плеча рубашку, он дотянулся рукой до собственной лопатки и что-то поддел на ней когтем, отковыривая с неприятным хрустом. Даже Сол поморщился, но не Сенджу. Он так же молча надел рубашку обратно и, прикрыв рукавом каменеющее запястье, протянул нам на раскрытой ладони блестящий кусочек своей чешуи.

– Покажите это любому сородичу, и он не посмеет отказать вам ни в одной просьбе, какой бы она ни была, – сказал Сенджу. Он улыбался, пока красная ткань его рубашки пропитывалась кровью.

Эта же кровь узором обрамляла основание крупной перламутровой чешуйки, похожей на морскую раковину. Её размеры не превышали размер скорлупы от ореха, однако эта чешуйка явно имела невероятную ценность: Сол сжал её в ладони и прижал к груди так, будто унаследовал фамильную реликвию.

– Это честь для нас, Коронованный Солью.

– Я постараюсь сделать ещё кое-что. – Сенджу расправил одежду и, заломив руки за спину, раскачался на пятках в нескольких шагах от края. В какой-то момент он так сильно выгнулся назад, что мне пришлось задержать дыхание. Сол говорил, что чем старше дракон, тем медленнее он превращается. Неужели Сенджу совсем не боится упасть? – Остальные Старшие давно приросли к своим пьедесталам и вряд ли сподобятся принять вас на аудиенции. Однако угроза, которую представляет собой Красный туман, могла бы встряхнуть их… Что же, стоит попробовать. Вдруг вы правы и кто-то из сородичей действительно сумел освоить сейд и приложить лапу к Молочному Мору?

– Я не лгала вам. – Я резко шагнула вперёд, и Сенджу накренил голову вбок, изображая любопытство, хотя глаза его, дымчатые, оставались пугающе пустыми. – Несмотря на то что цель нашего визита в Сердце была иной, я говорила правду насчёт того, что надеюсь однажды привести людей и драконов к миру. Если нам удастся остановить Красный туман, а заодно доказать, что вина за него лежит не только на людях, то, быть может, мы бы смогли начать все сначала.

– Быть может, – согласился Сенджу. – Но после того, что было, драконы всё равно больше никогда не забудут об осторожности. Не забывайте о ней и вы. Не стоит говорить о своих подозрениях сородичам в лицо. Увы, но драконы всегда были и будут существами инстинктов.

Я кивнула, хотя уже не была так уж солидарна с этим утверждением: иногда, оказывается, неосторожность могла принести благо. Маленькая чешуйка легко решила проблему неразговорчивости драконов: было достаточно показать её, чтобы они начали рассказывать даже то, что рассказывать не хотели. Жестоко? Жестоко. Даже бессердечно – заставлять кого бы то ни было снова и снова вспоминать трагедию прошлого… Но иного выхода, как и сказал Солярис, у нас не было. Лишь тот, что предложила я, – лишь сейд.

Именно поэтому все последующие дни Солярис пропадал на улицах Сердца, показывая встречным драконам дар Сенджу и расспрашивая их о том, что они помнят из того злополучного дня восемнадцатилетней давности. Первое время я ходила вместе с ним, но истории о детях, мучительно умирающих на родительских руках, изматывали. Солу наверняка приходилось и того хуже – чужие воспоминания неизбежно пробуждали у него собственные, – но он стойко выслушивал все истории до конца, пока в какой-то момент не отправил меня обратно в гнездо. «Это ведь я пообещал тебе, что мы управимся с Красным туманом за неделю. Так предоставь работу мне», – сказал он перед тем, как передать меня под опеку Мелихор и пропасть на несколько часов в многолюдных кварталах с перламутровой чешуёй в кулаке.

Кроме нашего плана, ничего больше не изменилось. Даже наши отношения с Солом, которые я тщетно пыталась вытеснить из мыслей более насущными заботами, остались прежними. Тот поцелуй под ветвями вистерий стал не только первым, но и единственным – ничего подобного с тех пор не случалось. Перемены, которые я замечала в Солярисе, были практически неосязаемыми и заставляли меня сомневаться в том, что они происходят на самом деле. Казалось, Сол тщательно контролирует свой тон и голос, не повышая его ни на меня, ни при мне; он стал чаще поправлять мои волосы, как будто ему постоянно не нравилось, как они лежат, и позволил себе стоять ко мне на людях чуточку ближе, чем прежде, – уже на расстоянии не вытянутой руки, а вполовину меньше.

То, что между нами и впрямь что-то происходит, по-настоящему подтверждало лишь то, что это каким-то образом заметили все остальные. Мелихор стала не только принаряжать меня в традиционную одежду Сердца, но и красить, подобно сородичам, а шутки Сильтана стали в два раза язвительнее и острее. Альта же всего за час успела выстроить совместные планы на несколько десятилетий вперёд, и даже недовольство её мужа Борея не охладило её пыл. Для последнего меня будто не существовало вовсе: он покидал комнату каждый раз, как я появлялась в зоне его видимости, из-за чего все мои знания о нём, накопленные за пару дней, ограничивались тем, что именно его внешность (не считая плоского лица и квадратной челюсти) передалась всем его детям.

– Не обращай внимания, – отмахивалась Альта каждый раз, когда я снова и снова предпринимала попытку заговорить с Бореем, а он просто отодвигал меня в сторону и уходил.

Прямо как сейчас, когда я пришла к обеденному столу, за которым Борей потягивал длинную резную трубку, какие раскуривали у нас в Дейрдре в летний Эсбат. Над ней вились пузыри густого золотистого дыма, разнося по гнезду пряность табачных листьев. При виде меня Борей выдохнул этого дыма так много, что я, разгоняя его рукой, даже не успела заметить, как и куда он исчез.

– Ох… После гибели Юты Борей так и не оправился, – продолжала Альта, пытаясь смягчить моё негодование. – Поверь, он ведёт себя так не из-за того, что ты ему не нравишься. Борей и в молодости никого не подпускал к себе, из-за чего мне самой пришлось добиваться его расположения. Тем не менее за железным фасадом скрывается хрустальное сердце. В глубине души Борей уже давно принял тебя, Руби. Я в этом уверена!

«Как-то слабо верится, учитывая то, что он не смог принять даже родного сына», – подумала я, но на деле скромно улыбнулась, глядя на крупного дракона, будто бы покрытого металлическими доспехами вместо чешуи, который вдруг показался на выходе из гнезда и рывком устремился ввысь. Голубая штора в проёме, вздёрнутая сквозняком от размаха его крыльев, колыхалась ещё несколько минут.

– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа…

Пускай я и не собиралась использовать сейд раньше, чем истечёт наш с Солярисом договор, я должна была подготовиться к любому исходу. Именно поэтому уже спустя день безделья я не только дословно вспомнила ритуал Хагалаз, но и выучила каждый петроглиф на стенах усыпальницы. Я также выучила каждый выступ, вырезанный в выбеленных костях, каждый угол монолитного саркофага и каждую свечу под потолком, которые научилась различать с закрытыми глазами по одному лишь аромату. Те тонкие, что капали воском на статую Дейрдре, обрамляя её голову короной, источали цветочную сладость, какая исходит от сирени или весенней вишни. Свечи потолще, что раскачивались по углам на тонких цепочках, пахли горечью водяного трилистника, а те, что дрожали над центром усыпальницы, – перечной мятой и гвоздикой, будто ты прогуливался по центру зимней Столицы. Именно под ними я, примеряясь, решила расположить зеркало, которое требовалось для ритуала Хагалаз. Правда, его ещё предстояло купить… Как и те две вещи, одна из которых олицетворяла бы тайну, а вторая – её разгадку.

В детстве весталка часто запугивала меня сказкой о маленькой Мариль – дочери вёльвы, которая, не в силах дождаться своего совершеннолетия, стала практиковать ритуалы сейда в тайне от семьи. Всё закончилось тем, что, наколдовав себе золотые косы, Мариль побежала через лес к матери, желая похвастаться новообретённым мастерством, и пала там жертвой охотника. Тот отрубил ей голову, чтобы продать золотые косы на рынке. «Знай, чем может обернуться то, что ты делаешь, иначе не делай вовсе», – поучала весталка. Но точно ли я знала, что делаю в этот раз? Вдруг я запомнила что-то неправильно? Вдруг я стану Мариль?

– Ты снова пахнешь воском и травами, – как всегда заметил Солярис, позволяя мне зарыться в бархатной ткани под его боком после того, как я весь день бродила по рынку, присматривая ритуальные дары, но так и не осмелилась ничего купить.

Забавно, что спальня Сола и впрямь напоминала гнездо. Как и в башне в Столице, всюду были разбросаны обветшалые вещи, в которых ни я, ни другие не видели той прелести, какую видел Солярис. В центре же, между нагромождением тумб, бочек и пыльных диковинок, всё было застелено одеялами разных цветов и размеров. Некоторые из них представляли собой обычные тряпки из мешковины в пёстрых заплатках и с торчащими швами, а некоторые – шёлковые отрезы из самого Ши и волчьи шубы, какие в Круге могли позволить себе лишь представители высокородных домов. Все эти ткани, скомканные и запутанные, образовывали огромную и мягкую подстилку с воронкой посередине, улёгшись в которую можно было почувствовать себя птенцом. Только вокруг всегда было темно – лишь потолок, под которым раскачивались болотные огни, служил источником света, – а в гнезде этом всё-таки жила никакая не птица, а дракон.

И я. С недавних пор, когда Мелихор стала притворно скулить, что ей и Маттиоле сделалось слишком тесно на одном камне со мной.

– Осталось ещё три дня, – посчитал Солярис, подложив одну руку под бледную щёку, чтобы наши лица оказались напротив, когда он тоже улёгся на бок. – Сегодня я нашёл драконицу, которая помнит, что несколько сородичей много лет назад проявляли интерес к человеческому сейду и даже привозили в Сердце вёльв.

– И?

– Проблема в том, что эта драконица уже начала каменеть, и первое, что поддалось окаменению, – её язык. Из-за этого не получается разобрать имён…

– Ну да, конечно. А потом Вельгар говорит, что драконам не нужны ни книги, ни письменность, – тяжело вздохнула я. – Какой толк помнить всё на свете, если ты не можешь об этом рассказать?

– Если она знает, то наверняка знает и кто-то ещё. Кочевник и Сильтан улетели в Луг сегодня, чтобы попробовать разузнать что-либо там.

– Кочевник?! С Сильтаном? А я-то думаю, чего в гнезде так тихо стало! И на ужине никто не чавкал. Но кто только додумался отправить их вместе?

– Я конечно. – Солярис смеялся редко, но когда делал это, сердце у меня замирало. Из-за этого было ещё тяжелее говорить о Красном тумане и тайнах, тем более что… – Кстати, Мелихор заметила, что ты часто гуляешь по рынку, словно ищешь там что-то. Руби, если ты вдруг…

– Снова поругался с Бореем? – прервала его на полуслове я, радуясь, что не спросила об этом раньше и сохранила за собой отвлекающий маневр.

– Что? – Сол растерялся, застигнутый врасплох, но быстро сориентировался. – Как ты узнала? Опять подслушивала?

Я покачала головой и молча ткнула пальцем в его шею: ту плотно облегала повязка из льняной ткани, что прятала бугристый след, оставленный ошейником.

– Ты никогда не стеснялся своего шрама прежде.

– А ты никогда не раскрашивала лицо. – Сол вдруг придвинулся и обхватил мой подбородок агатовыми когтями, заставляя задрать голову. Его глаза светились в темноте, пока очерчивали взглядом все те узоры, которые вывела красными чернилами Мелихор под моими ресницами. – Традиционный раскрас а’ша… Прямо как у меня. Даже догадываюсь, чья это работа. Не хочешь смыть его перед сном?

– Нет, – ответила я, проглатывая зевок. – А что? Хочешь, чтобы смыла?

Солярис поджал губы, задумавшись на несколько секунд.

– Не хочу. Мне нравится, когда ты выглядишь так.

– Как «так»?

Сол не ответил. Только обвёл подбородком всю меня, включая тунику ирисового цвета из гардероба Маттиолы и мои волосы, расплетённые, но всё ещё сохраняющие волны и изгибы после тугой причёски. Теперь они снова путались с волосами Сола, разбросанные по подушкам и такие длинные, что ими можно было укрыться, как ещё одним одеялом. Однако это ли он имел в виду?

– Ты выглядишь, как моя ширен, – прошептал Солярис.

Ткани, мягкие, заскользили меж босых ног и бёдер, когда я приподнялась на локтях. Дома, в башне Сола, всегда пахло старым пергаментом, жжёными фитилями и сухим деревом, но здесь, в его родном гнезде, пахло совсем иначе – только им одним. Мускус и огонь. Фарфоровая грудь с чётко очерченной трапецией и мерцающими чешуйками, уходящими к низу живота, мерно вздымалась, освобождённая от верхней рубашки перед сном. Мне стоило титанических усилий не протянуть руку и не притронуться к нему сразу.

– Тогда почему ты больше не целуешь меня?

«Мужчины теряют дар речи, когда ты теряешь робость», – поучала меня Матти после того, как одурачила очередного хускарла и выпросила у него ключ от ночной кухни. Теперь подобным могла похвалиться и я. Сол мычал что-то нечленораздельное, покрываясь бледными пятнами румянца, будто там, в пещере с вистерией, со мной был вовсе не он. Будто ему хватило решимости лишь на один поцелуй, но не на второй. Это раздражало в той же мере, что и умиляло, ведь кто бы мог подумать… Я смутила Соляриса!

– Как часто ты хочешь, чтобы я тебя целовал? – спросил он, стараясь не смотреть на мои губы и делая вид, что просто издевается надо мной, а не спрашивает всерьёз.

– Так часто, как этого хочешь ты, – ответила я без раздумий.

– А с чего ты решила, что я вообще хочу? Вдруг я не люблю, когда мне слюнявят весь рот и кусаются?

– Тогда тебе придётся привыкнуть.

Сол запнулся, но было поздно – в отличие от него, я не теряла решимости. Наоборот, её стало больше в тот день, когда мои чувства нашли взаимность. Именно поэтому я нависла над Солярисом и поцеловала его, в то время как он остался недвижим и смотрел на меня широко распахнутыми светящимися глазами.

Продолжалось его оцепенение, однако, недолго. С каждой секундой губы Соляриса становились мягче, словно сливочное масло на солнце, а тело расслаблялось и вдавливало меня глубже в пёстрые ткани, когда мы поменялись местами. В этот раз он был на вкус как сахарный тростник, который мы ели вечером на десерт, и этот вкус остался на моём языке даже после того, как я, стянув повязку с его шеи, осторожно поцеловала бледный шрам, а затем перевернулась на другой бок и прижалась к груди Соляриса спиной. Он всегда засыпал именно так – одна его рука покоилась под моей головой, а другая – на животе, прижимая к перине из одеял. Изумрудная серёжка Сола касалась моих волос, а моя – его щеки.

Всё, о чём мне стоило беспокоиться, переставало существовать, когда мы оказывались вместе в этом гнезде. Оттого я проваливалась в сон даже раньше, чем Солярис утыкался мне в затылок и начинал убаюкивающе урчать.

Следующий день я, как и предыдущий, начала с прогулки по рынку. Всего спустя час подходящее зеркало уже лежало в моей мешковатой сумке, перекинутой через плечо, – круглое, с деревянным основанием и достаточного размера, чтобы вместить в себя сразу два отражения. Однако ни олицетворение тайны, ни её разгадки я так и не выбрала даже спустя полдня ходьбы. Пальцы скользили по драгоценным камеям и хрустальным статуэткам, которых продавалось в Соляном районе немерено, но ни за что не цеплялись, как и моё чутьё. Я боялась прогадать: «дары Волчьей Госпоже» ведь наверняка были не просто метафорой. Как подходила к их выбору Хагалаз? Опиралась ли она на предпочтения Волчьей Госпожи, известной своей страстью к животным и растениям? Или опиралась на свою интуицию? На фантазию? На случайность?

– Пшал ворн! – выкрикнула мне голубокожая драконица через прилавок, явно недовольная тем, что я шастаю мимо неё уже десятый раз, трогаю и верчу в руках товар, но ничего не покупаю.

Пристыженная, я поспешила прочь, но в этом районе уже не осталось витрин, которые я не изучила бы придирчиво вдоль и поперёк. Разве что вон та телега, наполненная до краёв свежеиспечёнными яствами и собравшая вокруг себя гурьбу ребятни, истекающей голодной слюной…

Пока я принюхивалась к бубликам из шоколадного теста, немного подгоревшим и точно не навевающим мне никакие ассоциации с Красным туманом, откуда-то с конца переулка донёсся знакомый голос. Точнее, повизгивание. Ещё не успев обернуться, я узнала его – вряд ли кто-то из людей сдержал бы крик, взбираясь в первый раз на дракона. А Маттиолу не в чем было винить и подавно – Вельгар, с которого она слезла на мраморную площадь сразу после приземления, был куда крупнее Сола. С его спины, должно быть, можно было увидеть даже самые далёкие уголки Сердца, настолько высоко вздымались чернильные костяные гребни. Неудивительно, что ноги у Маттиолы сразу подогнулись, как коснулись земли, отчего Вельгар тут же подпёр её спину своей мордой. В благодарность за это она погладила его по носу, прямо между золотыми глазами с вертикальными зрачками.

А вот это было уже интересно…

Конечно, я не собиралась стыдить её за измену собственным принципам («Тебе нужен человек, а не дракон!»), но из любопытства решила понаблюдать, облокотившись о перила мостика, что тянулся над шатрами, где распивали нектарную брагу и играли на звонкой свирели. Отсюда было отлично видно, как Вельгар, обратившись за каменными колоннами и прикрыв наготу плащом, висящим для таких случаев там же, ведёт Матти в сторону гнезда. Они шли неторопливым прогулочным шагом, и Маттиола больше не кричала на Вельгара, как тогда на свадьбе, а лишь без конца улыбалась. Они увлечённо беседовали о чём-то, активно жестикулируя, и рядом с ним, высоким и широкоплечим, Матти напоминала миниатюрную куколку из вишнёвого дерева, какие вытачивал для меня Солярис в детстве. От всего этого моё любопытство лишь разгорелось: каков же брат Соляриса на самом деле, если Маттиола подпустила его так близко, когда прежде не подпускала к себе никого из мужчин?

Оставив попытки наконец-то найти ритуальные дары, я последовала за Маттиолой и Вельгаром тенью, боясь нарушить царящую между ними идиллию. Но её нарушило нечто другое.

– Что это был за звук? – спросила женщина с корзинкой орехов, закрутившись на месте волчком, отчего эта корзинка больно стукнула меня по спине. – Что происходит?!

– Сейд! – завопил кто-то из толпы торговцев. – Снова сейд!

– Этого не может быть…

– Несколько сородичей возвращались из Луга и угодили в туман. Двое из них пропали!

Туман?

Всё внутри оборвалось, и, если бы не загомонивший народ, в панике хлынувший через улицу, я бы ещё долго стояла в ступоре. Круглое зеркало выпало из сумки, случайно порванной чьими-то когтями, и покатилось по дороге вниз. Прежде чем я успела догнать его, продираясь сквозь гудящий поток драконов, то уже пошло сколами, встретившись с колёсами брошенной телеги. Несколько тонких линий, похожих на паутинку, раскололи мир и моё побледневшее лицо, отразившееся в нём, на части. В этих же осколках я видела бегущих драконов, хватающих своих детей и спешащих к той самой мраморной площади, где, повиснув на одной из костяных колонн, ревел сапфировый дракон.

«Сейд вернулся! Война вернулась! Неизвестный туман идёт к нам через море. Он красный… Красный, как кровь!»

Уже через десять минут я бежала к гнезду со всех ног, едва таща на плече доверху набитую сумку, в которой теперь позвякивало не только разбитое зеркало, но и пучки диких трав, минералы и камни, бронзовые изделия, шкатулки и даже лоскуты ажурной ткани, из которой местные женщины шили праздничные сарафаны. Это было всё, что лежало на ближайшем ко мне прилавке, оставленном в суете продавцом, и что только могло пригодиться для ритуала Хагалаз.

Чем бы ни закончилось расследование Соляриса, ждать не имело смысла. У нас более не было ни дня в запасе – Красный туман надвигался на Сердце.

– Я уже слышал, – первое, что произнёс Солярис, когда я ворвалась в обеденный зал вместе с Маттиолой и Вельгаром, перехватившими меня по дороге. Сол сидел на стуле, придвинутом к голубой шторе, и смотрел в пол с отрешённым видом.

– Почему этот туман идёт именно сюда?! – воскликнула Альта, не переставая порхать над полунакрытым столом, на котором уже остывали свежеиспечённый хлеб, чугунные сковороды с бараниной и душистый чай из бергамота в глиняном кувшине. Лишь этот маленький островок домашнего уюта не позволял гнезду погрязнуть в хаосе, который уже охватил весь город снаружи. – Неужели правду говорят, что это очередная попытка человеческого короля изжить наш род? В этот раз он натравил на нас сейд?!

– Нет. – Солярис устало прикрыл глаза и покачал головой: – Туман создал не король Оникс. И идёт он сюда вовсе не ради драконов.

– Ради чего же тогда?! – взвился Вельгар, стоя между мной и Маттиолой, которая, держась за ноющий бок, всё ещё пыталась перевести дух после бега. Её юбка покрылась толстым слоем земляной пыли, лоб блестел, а щёки раскраснелись, словно их натёрли малиной. Когда Вельгар крикнул, она и сама вздрогнула, покосившись на него так, будто только сейчас заметила, какой он вспыльчивый.

Однако затем взгляд Маттиолы встретился с моим, и я почувствовала, что на меня смотрит не только она, но и все остальные.

Солярис рассказал им о Красном тумане. Но рассказал ли он обо мне?

– Сильтан и Кочевник до сих пор в Луге, – прошептала Мелихор, рухнув на плетёный стул рядом с Солом. Тот незаметно выдохнул: ей удалось очень вовремя сменить тему. – Вдруг они угодят в туман, когда будут возвращаться? Вдруг тоже исчезнут?.. Те, кто вернулся, сказали, что в последний раз туман висел там же, где зарождается шторм.

– Сильтан самый шустрый из нашей семьи, а о Кочевнике и подавно не стоит беспокоиться после того, как он умял целую кастрюлю моего жаркого с перцем аджи и даже не запил его водой. Вот увидите, они будут в полном порядке! – заверила Альта с такой оптимистичностью, что я почти поверила ей, глядя на то, как бодро она разливает по чашам рыбную похлёбку. И только хвост, выглядывающий из прорези в платье и дёргающийся туда-сюда, как мельница, выдавал её беспокойство. – Старшие позаботятся о нас, а вы заботьтесь о себе. Садитесь за стол. От шторма до Сердца дни пути, если ты не дракон, так что в ближайшее время туман ждать точно не стоит. Не сидеть же нам всё это время голодными в своих переживаниях?

Никакого голода я, однако, не испытывала. Каждый кусочек трески застревал в горле, как камень, и мне приходилось постоянно запивать еду чаем, чтобы хоть как-то прожевать её и не расстраивать Альту ещё сильнее. Так делали все, кто был за столом – я, Вельгар, Мелихор, Матти, – и только Солярис ничего не ел вовсе, украдкой бросая на меня взгляды, которые я понимала лучше слов. Один из них говорил: «Ты не виновата», а другой вопрошал: «Ты же не откажешься от нашего уговора? У нас ещё есть время. Есть шанс!» Но я знала, что всё это ложь – Красный туман угрожал драконам из-за меня. И никакого шанса без сейда у нас не было.

Именно поэтому, покончив с ужином, я спрятала в сумке с чистой одеждой ингредиенты и сказала Солярису, что хочу искупаться перед сном, дабы отмыться от той грязи, в которой меня изваляла толпа на рынке. Горячая вода купальни быстро очистила не только тело, но и разум: в голове прояснилось, стоило мне окунуться, и я поняла, что мимо Соляриса без чужой помощи мне не проскочить. Он наверняка ждёт меня где-то на выходе, не переставая закатывать глаза от столь примитивных хитростей, а другого выхода из купален, кроме как в чужое гнездо, не существует. Соврать, что мне хочется прогуляться по ночному Сердцу, когда в нём такой переполох, тоже не выйдет.

Согласится ли Мелихор отвлечь Сола, если я покаюсь ей в задуманном? Или это лучше получится у Матти?

– Так ты ещё и вёльва, значит.

Удивительно, но, когда я вышла из купален, Соляриса нигде не было – ни на ступеньках, спускающихся к источникам, ни на пороге спальни, ни даже у круглой двери, ведущей на улицу, где он иногда растягивался на горячих камнях и слушал, как поёт море. Коридоры гнезда не подавали признаков жизни, хотя было ещё не настолько поздно, чтобы неугомонная Мелихор легла спать. Большая часть стеклянных огней потухла, а тени, отбрасываемые оставшимися, клубились на гладких стенах пещеры. Они делали Борея, стоящего в проходе между жилой частью гнезда и столовой, ещё более жутким, полосуя его вытянутое лицо.

– Будто мало того, что ты человек. Ещё и осквернённая! – выплюнул он. Это были первые слова, сказанные мне отцом Сола за всё это время, и удостоилась я их лишь потому, что держала в руках сумку, из которой случайно выглянуло несколько травяных пучков и подсвечник.

– Я не вёльва, – возразила я, и Борей фыркнул. Потолок над ним, тёмно-красный с тонкими узорчатыми прожилками, дрожал сильнее, чем раньше, словно сам остров боялся того, что грядёт сюда. Золотистый пузырящийся дым почти затянул его: Борей даже сейчас перебирал в когтях свою курительную трубку. – Это просто барахло, которое я купила на рынке на память…

– Не утруждай себя оправданиями. Я знаю об уговоре, что ты заключила с моим сыном, – перебил меня Борей. Когда он сделал шаг вперёд, я почувствовала, как пол содрогается под его босыми ногами. Гребни на извивающемся хвосте, металлические, позвякивали о камни. Таким хвостом Борей мог убить меня, даже не перевоплощаясь. – И я знаю о том, что это из-за тебя Красный туман идёт сюда.

– Я…

– Делай, что должно, человек. Я хочу, чтобы ты и Солярис как можно скорее убрались прочь от моей семьи.

Борей прошёл мимо, погрузив меня в пелену древесного золотого дыма, и я прижала сумку к груди, уткнувшись в кожаные складки носом. Его длинные пепельные волосы развевались за спиной и цеплялись за хвост, который чиркнул меня по щеке, едва не оставив ссадину. Именно этот неосторожный и вряд ли случайный жест удержал меня от того, чтобы спрашивать, как именно он отвлёк Сола – неспроста того не было поблизости.

Однако перед тем, чтобы сказать следующее, я всё же не устояла:

– Мелихор говорила, что драконы, рождённые в Рок Солнца, считаются избранными, как и те, кто носит жемчужную чешую – чешую одного из древнейших кланов. – Борей остановился, без интереса, но с терпением внимая мне через плечо. – Вы не думали, что боги настолько благосклонны к Солярису не просто так? Что он и впрямь избранный? Столь юн по вашим меркам, но уже точно знает, ради чего живёт. Он обладает силой, которую человеческие отцы лишь мечтают однажды обнаружить в своих сыновьях. Именно о таких сыновьях слагают легенды. Однажды её сложат и о Солярисе, в то время как вы будете продолжать курить свою дурацкую трубку, пока не окаменеете. И тогда вас забудут. Забудут точно так же, как вы забыли о своей плоти и крови.

Борей резко развернулся ко мне всем корпусом, и янтарный дым, который прежде валил у него изо рта, пошёл из ноздрей.

– Как ты смеешь, человек…

– Солярис не заслужил такого отца, а вы не заслуживаете такого сына.

– Прочь! Пошла прочь отсюда! Чтобы я больше никогда тебя не видел!

Рык Борея догнал меня гулким эхом, когда я, покрепче перехватив сумку, вылетела из гнезда на улицу. Где-то там же, позади, сломалась пополам курительная трубка, выстрелив щепками во все стороны. После такого мне теперь точно не вернуться в гнездо живой. Значит, выбора нет – сейд должен сработать.

Вопреки ожиданиям, в городе оказалось подозрительно спокойно. Пользуясь этим, я беспрепятственно спустилась к торговым кварталам. Средь усыпанных драгоценностями построек, где ещё несколько часов назад кипела жизнь, не было ни души, хотя всегда находился кто-то пьяный или кто-кто слишком весёлый, чтобы дойти до дома, не уснув прямо на земле. Впервые механические колёса не двигались, и даже из самой пещеры с тавернами не звучало тальхарпы – повсюду царствовал один только страх.

Не теряя времени, я быстро прошла по давно усвоенному пути и поднялась на лифте к залу под звёздами в вершине горы, где драконы приручали молнии и где до луны можно было достать рукой. В такое время, позднее и беспокойное, он должен был пустовать, потому я и не стала красться, не боясь быть пойманной.

И меня действительно никто не поймал. Зато впервые поймала я.

– Ах, так вот где ты постоянно пропадаешь и почему у тебя вечно волосы стоят торчком! Неужели тебя всё-таки взяли в подмастерья?

От неожиданности Гектор выронил медные щипцы, которыми вытягивал что-то из костровой чаши с голубым пламенем. На столах громоздились пустые склянки и детали тех гигантских колёс, что стояли почти на каждой улице и которые, как втихаря поведал мне Сенджу, заставляли стеклянные огоньки по всему городу светиться. Теперь на поясе у Гектора вместо кузнечных инструментов висели толстые иглы и пружины, а на носу сидела пара круглых стекляшек, сквозь призму которых его зелёные глаза казались непропорционально большими и нелепыми.

– Рубин! Что ты делаешь здесь одна? Ещё и… мокрая? – спросил Гектор, и я ойкнула, совсем забыв о том, что даже не успела высохнуть после купален: с кончиков волос до сих пор капало. Впрочем, с кудрей Гектора капало тоже, только это была не вода, а пот от близости открытой печи. – Маттиола тебя за мной послала?

– Нет-нет, я здесь просто так. Мне не спалось. – Я незаметно отодвинула сумку за спину так, чтобы Гектор не заметил, сколь плотно она набита. – Это из-за того, что случилось днём. Паника – заразная вещь. Вот решила развеяться. Так что насчёт тебя?

– Ты угадала. Сенджу взял меня в ученики, – расцвёл Гектор от гордости, и я не сдержала улыбки. Даже когда мир выворачивало наизнанку, Гектор радовался возможности повозиться с инструментами, как малый ребёнок радовался сладостям. – Сказал, что я могу приходить сюда, когда захочу, и что он научит меня тому, что не умеет никто из ныне живущих людей. Например, готовить такую сыворотку от сахарной болезни, которая исцеляет не на день, а на месяц. Или делать стеклянные фонари, чтобы не расходовать свечи. Или часы! Их я, кстати, уже почти освоил, посмотри.

Я наклонилась над краем железного стола и, отгораживаясь от пламени рукой, взглянула на лежащие пластины, крючки и петли, среди которых стояло нечто, похожее на весы с блюдцами и круглой бляшкой по центру. К той крепились стрелки, мерно двигаясь друг за другом с монотонными щелчками, и я вспомнила, что уже видела такое прежде…

– Часы – самое первое изобретение Сенджу. Он плохо понимал время по песочным, потому и решил придумать что-то более удобное. Теперь у него их целая коллекция! Каких там только нет! Одни он даже подарил мне.

– Сенджу очень добр. – Уж с чем с чем, но с этим точно было невозможно спорить. – Теперь мы обязаны ответить ему тем же.

– Как же?

– Постарайся удивить его. Пусть знает, что не только драконы могут быть гениальны!

Веснушчатое лицо Гектора озарила улыбка. Он склонился передо мной в поклоне, как склонялись при закреплении гейса, и прижал перепачканную в масле руку к груди. Судя по специфическому запаху, это был рыбий жир, которым смазывались колёса.

Мы распрощались, однако Гектор снова окликнул меня, когда я проходила мимо электрических вышек, рефлекторно съёжившись от их треска.

– Руби, подожди! Можно спросить тебя ещё кое о чём? – Он порозовел в тон моему платью, и я тут же поняла, о чём именно он хочет спросить. Точно так же я поняла и то, что ему не хватит на это смелости. – Ты и Сол… г-хм…

– Что «я и Сол»?

– Вы же не… Он дракон, а ты… С детства… Нет, извини, забудь. Просто хотел сказать, что если Солярис ещё раз обидит тебя, то ты не убегай из дома, ладно? Просто подойди ко мне и скажи. Я сам с ним разберусь.

Я хихикнула и кивнула, почтительно склонив голову, после чего Гектор вернулся к своей печи. От встречи с ним у меня на душе немного полегчало, и я продолжила путь наверх, к звёздному небу, под коим проводили свою безмолвную вечность предыдущие Старшие. На костяных ступеньках я снова мельком оглянулась, чтобы убедиться: Гектор уже вовсю работает на наковальне. Он даже не спросил, куда я направляюсь, и за это я была ему безмерно благодарна.

Тихий, трудолюбивый и очень послушный. Гектор ещё в детстве разительно отличался от Матти и Ллеу. Когда мы были помладше, я нередко дразнила его за то, что он вечно подглядывал за мной из-за угла, но при этом постоянно молчал и убегал, стоило мне его окликнуть. Кое-что изменилось с тех пор, а кое-что нет. Я улыбнулась ему напоследок, зная, что Гектор всё так же подглядывает за мной, но уже не из-за угла, а через отражение в отполированной поверхности телескопа.

В этот раз подъём в усыпальницу занял у меня чуть больше времени, чем обычно. Я решила не торопиться, перебирая в голове всё, что привело меня сюда и что должно было отвести обратно домой. Красный лес, истекающий кровью; хижина Хагалаз с очагом, в котором пляшет хрустальное пламя; ритмичное пение, как нить, тянущаяся от мира людей к миру богов; слова, пропитанные силой Матери холодов и древнего сейда…

– Великанов я помню, рождённых из неба, – повторяла тихо я, взбираясь по ступенькам. – Я помню плоды на ветвях волчьего древа. Я помню… как боги взрастили из гнили цветок. Я помню, как плавились звёзды, когда пришёл Солнца… Что? Рок? Да, наверняка «Рок».

В усыпальнице, как всегда, висел фимиам тисовых деревьев и полевых трав. Несмотря на то что я выучила это место наизусть, мне всё равно было неуютно: душный полумрак, тесное пространство, стены из костей и навеки уснувшие драконы в их основании. Не желая долго задерживаться здесь, я без церемоний опустилась на колени подле монолитного камня, за которым возвышалась статуя Дейрдре. Мне казалось, она внимательно следит за тем, как я расстилаю на полу тёмно-красный бархат. Поставив на него треснутое зеркало на толстой ножке, я повернулась к монолиту полубоком, чтобы видеть в отражении и его, и себя, как учила Хагалаз, а затем достала из сумки дары, с которыми определилась в последнюю минуту. Рубиновая шкатулка и маленькая серебряная брошка, похожая на ключ. Тайна, которую хочу раскрыть, и её разгадка. Должно подойти.

– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа.

Когда Хагалаз пела, её устами будто выли божественные волки Госпожи – то была зычная, первобытная песнь, не умаляющая своей дикости, даже когда она опускалась до шёпота. Однажды мне удалось стать свидетельницей пения Ллеу в Безмолвном павильоне, и тогда я покрылась мурашками от животного ужаса: он пел, как поют глашатаи смерти анку на похоронах, провожая погребальный драккар вниз по реке, и от этого пения хотелось бежать сломя голову. Моё же пение не шло ни в какое сравнение ни с тем, ни с другим, но я надеялась, что оно всё равно сработает. Периодически голос дрожал и срывался, потому я пела негромко, слегка раскачиваясь на одном месте перед зеркалом, дабы поймать ритм своего сейда.

Вправо-влево. Вправо-влево.

– Я помню, как боги взрастили из гнили цветок.

Принц Оберон, павший в Молочный Мор, освоивший сейд, что считался запретным для высокородных мужчин, и влюбившийся в мою мать.

Всё ли правильно я делаю? Не ошибаюсь ли? Не наврежу ли и себе, и другим?

Красный туман, пожинающий людей целыми деревнями, крадущийся за мной по пятам и…

Дикий!

– Я помню, как плавились звёзды, когда пришёл Солнца Рок!

Одни мысли предательски перебивали другие, и я тряхнула головой, сосредоточиваясь. Но, судя по тому, что ничего так и не произошло, сосредоточивалась я недостаточно. Или дело было в чём-то другом?

– Великанов я помню, рождённых из неба, – завела я по новой, глубоко вдохнув и схватившись плохо сгибающейся рукой, скованной гелиосом, за раму зеркала, чтобы придвинуть его поближе. Между мной и саркофагом, к которому я почти прислонялась спиной, вились тени. Я старательно вглядывалась в них, дожидаясь, когда же они приобретут образы прошлого. – Я помню плоды на ветвях волчьего древа…

И снова ничего не произошло. Ни в первый раз, ни во второй, ни даже в третий и четвёртый. В конце концов горло у меня заныло, надорванное от сухости и стараний, а терпение иссякло.

– Да что же не так?!

Зеркало полетело на покрывало, и трещин на нём прибавилось. Я уткнулась в колени, обтянутые шёлком, и часто-часто заморгала, пытаясь остановить щипание в глазах. Будущая королева Круга. Дочь Оникса Завоевателя и потомок Великой Королевы. Я должна справиться, спасти свой народ и войти в историю, как в неё вошли мои предки. Должна!

– Ты принесла не те дары.

Единственным звуком в усыпальнице Дейрдре было моё собственное дыхание, сбитое подступающими рыданиями. Прежде плакать мне было не по титулу – отец говорил, что лучше прогуляться до плахи, чем так уничижать своё королевское достоинство. Однако сейчас мне не перед кем было держать лицо.

Кроме Маттиолы, стоящей под свечами из перечной мяты и табака.

– Гектор донёс? – первое, что спросила я, задрав к ней голову.

– Нет. – Матти держалась на странность сдержанно, прямо как её непослушные волнистые волосы, забранные на затылке. Будто бы Матти готовилась скакать на лошади или бежать – ни один лишний волосок не торчал. – Несмотря на то, сколько мы с Ллеу печёмся о Гекторе, он всегда выбирал и будет выбирать тебя. Первая любовь, что поделать.

– Тогда как?

– Солярис просил приглядывать за тобой. – И прежде чем я успела спросить, значит ли это, что она сейчас же схватит меня за руку и поведёт к нему виниться, Матти вдруг сбросила передо мной сумку из телячьей кожи, которую в темноте я случайно приняла за часть её хангерока. – Каюсь, я рылась в твоих личных вещах. Зато принесла это. Посмотри и скажи, что ты чувствуешь. Подходит?

В сумке оказалась склянка с туманом, плещущимся, как свежая кровь, и свёрнутый пергамент, пожелтевший от старости и пошедший пятнами плесени по краям. Развернув его, я испытала ту же щемящую боль в сердце, какую почувствовала, увидев картину впервые.

– И как я сама не догадалась, – прошептала я, глядя на олицетворение тайны во плоти – сам Красный туман – и её разгадку – выцветшее и пожелтевшее от встречи с морской водой, но неизменно юное и прекрасное лицо Оберона, изображённого на холсте рядом с моей матерью.

– Хорошо, что не догадалась. – Не спрашивая разрешения, Маттиола уселась напротив по другую сторону зеркала, подмяв под себя подол хангерока. – Если бы ты со всем справлялась сама, я бы осталась без работы.

– Но откуда ты знаешь, что нужно для этого ритуала? – нахмурилась я, и неестественное спокойствие Маттиолы мгновенно превратилось в естественный стыд. – Я узнала о нём от вёльвы, что живёт в Рубиновом лесу. А ты…

– До того как я отказалась от наследия королевской вёльвы в пользу Ллеу, мама уже обучила меня половине семейных практик, – ответила Маттиола без утайки, и я едва не уронила зеркало в третий раз, устанавливая его на место в центр покрывала.

– И ты не рассказывала?!

– Ллеу просил сохранить это в тайне, дабы ни у кого не было повода усомниться в его притязаниях на место сейдмана. Повторюсь, я сама отказалась от наследия сейда и более не претендую на него. – Тон Маттиолы стал снисходительным, а ладони в маленьких золотых колечках, которых, готова поклясться, у неё прежде не было, опустились поверх моих, лежащих на коленях. – Я никакая не вёльва и никогда не была ею, однако я помню кое-что, что может тебе помочь.

– Даже не станешь отговаривать? А как же то, что сейд отнимает годы дарованной тебе жизни?

– Ты моя драгоценная госпожа, – произнесла Маттиола так, будто снова приносила мне священный обет. – Твоя воля – закон, даже если она мне не нравится.

– Хм… Ну хорошо. В таком случае я тоже не стану ничего говорить на тот счёт, что ты влюбилась в Вельгара.

Маттиолу передёрнуло, и она обиженно насупилась в ответ на мою ухмылку. Морковный румянец выдал её, но вслух она лишь сказала:

– Просто возьми зеркало и положи на колени.

Несмотря на то что Хагалаз велела мне видеть в отражении не только себя, но и ту вещь, в которой заключена тайна, я послушалась – Маттиола говорила хоть и мягко, но так уверенно, что эта уверенность невольно передавалась и мне. Похоже, она точно знала, что и как надо делать.

Переборов брезгливость, я взяла в правую руку склянку с туманом, стараясь не слишком сжимать на ней пальцы, а в левую – свёрнутую картину. Затем я вперила взгляд в разбитое зеркало. В дюжине расколотых кусочков, ставших ещё мельче от второго удара, отражалось сразу множество моих лиц. Мне вдруг показалось, что в каждом из этих отражений я выгляжу по-разному: где-то печальной, всё ещё с покрасневшими глазами и таким же раскрасневшимся носом; где-то охваченной яростью, что копилась во мне годами; а где-то почти счастливой, будто с трудом сдерживающей улыбку. И все эти лица были одинаково настоящими.

– Повторяй за мной, – велела Маттиола и, отклонившись назад, вдруг запела, но совсем не то, что пела Хагалаз, и совсем не так: – Гниют плоды на ветвях волчьего древа. Звёзды сгорают от медвежьего гнева. Кроличья свадьба, совиное царство – боги помнят, каким было людское ненастье.

Хагалаз говорила, что у каждой вёльвы свой собственный сейд. Цель одна, но песни разные, и все они передаются по наследству от матери к дочери, от сестры к сестре. Быть может, сейд Хагалаз не подошёл мне, потому что был слишком диким для меня – принцессы, воспитанной в порядке и чистоте. Зато мне вполне подошёл сейд Матти.

– Они помнят ту древнюю песнь, что распели с ними впервые. Они помнят, как рёбра трещали, как зубы их ныли. Помнят. Ничего не забыто. Помнят, покуда небо над головою открыто.

Дыхание потяжелело и замедлилось уже на втором слове. Я будто погрузилась в неглубокий сон, только глаза оставались открытыми, заворожённо наблюдая, как раздваиваются отражения в зеркале. Теперь их было не двенадцать, а сто, и все они говорили, смеялись, кричали и плакали одновременно. То были не только мои лица – то были лица людей, которых я не знала и которых мне было уже не суждено узнать. Запахло снегом, запахло песком, запахло вином и запахло железом. Всё смешалось, спуталось, а затем вдруг потухло, обернувшись вязким чернильным мраком.

И вспыхнуло вновь.

– Что случилось, очей моих очарованье?

Красные маки. В месяц нектара ими всегда было утоплено всё поле от стен замка из серо-голубого камня до кромки изумрудного леса, из которого всё ещё доносился лай охотничьих псов. Её волосы, разбросанные по лепесткам, были почти одного с ними цвета. Ему хотелось погрузить в них пальцы, но он знал, что обожжётся – это то же самое, что совать руку в огонь. Она ему не принадлежит. Но она всё равно очаровательна, как и тогда, когда ещё могла принадлежать.

– Ты мне как брат, Оберон, – сказала Нера, глядя на него снизу вверх, зависшего над ней наперевес с луком и пустым колчаном, стрелы которого сразили целых двух кабанов часом ранее. Ни одного выстрела мимо. – Но могу ли я довериться тебе, как доверилась бы брату?

Он уже привык это слышать. И потому привык отвечать:

– Разумеется. Я сберегу всё, что ты мне доверишь.

Оберон упал рядом с Нерой в маковые заросли, отринув приличия, как отринул все правила и клятвы ради неё, данные ранее.

– Что тревожит тебя? – спросил Оберон, когда их молчание затянулось. Нера по-прежнему смотрела в небо, озарённое аметистово-алым сиянием – блеск чертога сидов, проглядывающего через границу Междумирья, что ослабла от неистовой летней жары. Они обязательно попадут туда после смерти и воссоединятся. – Это из-за тех видений, что посетили тебя после падения в лесу? О Роке Солнца?

– И да и нет, – ответила Нера туманно и ткнула пальцем вверх. Помолвочное кольцо из китовой кости на её мизинце, которое она до сих пор носила, не снимая, жутко портило ему настроение. – Этот алый цвет такой красивый… Нет, не алый. Рубиновый. У вас в роду были правители, которых звали Рубин?

– Пока ещё нет, – усмехнулся Оберон и мысленно добавил: «К счастью». Дурацкое вышло бы имя, даже хуже, чем отцовское Тааффеит. Впрочем, вся эта традиция тоже была дурацкой. Лишний повод порадоваться, что королём стал не он.

– Я расскажу тебе кое-что, – прошептала Нера, и Оберон, повернув голову, обнаружил, что их лица разделяет всего несколько дюймов. Глаза Неры, зелёные, были красивыми, но печальными. Маки и трава. – Только сначала поклянись, что не расскажешь об этом ни одной живой душе. Клянёшься? – И, когда Оберон согласился, кивнув, Нера сказала: – Я скоро подарю жизнь ребёнку…

– Правда? Как чудесно! – воскликнул Оберон почти искренне, но тут Нера договорила:

– …взамен на свою.

По его рукам стекала детская кровь.

Оберон чувствовал её, хоть и не видел на белоснежной коже ничего, кроме старых и давно заживших шрамов от ритуальных ножей. В ушах всё ещё стояли крики матерей и отцов, баюкающих на руках истлевшие трупы с отслоённой кожей и вывороченными костями, а во рту сидело кислое послевкусие желчи. Его вырвало ещё до того, как он залил флакон с ядом в молочные бочки, и ещё два раза после, когда Сердце усеяли тела драконьих детёнышей.

– Почему ты здесь?! Мы же договаривались встретиться в Тиссо ре Дьян!

Оберон не откликнулся. Чужой голос звучал смазанно, обезличенно, как звон монеты, упавшей на дно колодца. Его обладатель стоял под сводом пещеры, там, куда не доставали блики качающихся под потолком свечей. Он прятался от Оберона намеренно, чтобы тот не заметил обуявших его страха и слабости.

– Оберон? Ты слышишь меня?! Ответь, прошу. В чём дело?

– Нера умерла.

Это было всё, на что его хватило. Колени встретили холодный камень, когда Оберон рухнул на пол перед статуей Дейрдре, чьё наследие клялся защищать, но уничтожил.

– Оберон…

– Я опоздал.

– С чего ты взял?

– Птицы пропели о её смерти. Я услышал их скорбь. Ребёнок родился раньше, чем Виланда предсказывала. Теперь всё это не имеет смысла. Без Неры ничего не имеет смысла…

– Не говори так!

Силуэт в дверях встрепенулся, но Оберон не смотрел на него – он смотрел на свои руки. Кровь на них, может, и невидима, но она есть. В этих руках он мечтал держать любимую женщину, готовый отдать за её жизнь тысячу жизней других существ, но теперь Оберон держал в них только холодный нож. Тот самый, ритуальный, с изогнутым лезвием, похожим на змею, которая вот-вот стянется в клубок и зашипит. С тех пор как вёльва из Рубинового леса подарила ему этот клинок, он всегда носил его с собой.

Последний подарок. Последнее жертвоприношение.

– Ты помнишь, ради чего мы начали всё это?! – продолжил кричать голос над самым ухом. – Уничтожить туат Дейрдре! Уничтожить твоего сумасшедшего брата-тирана!

– Спасти Неру, – отозвался Оберон блёклым шёпотом, не отрывая глаз от блестящего лезвия. В нём отражались ореховые глаза, волосы цвета червонного золота и благородные черты, унаследованные от далёких богов. Оберон и Оникс были так похожи… Но Нера выбрала второго. Может быть, не зря? – Ты обещал, что раз сейд не может сохранить ей жизнь, то это сделает ваша наука. Однако Неры больше нет. Я не получу свою плату, потому не стану продолжать. Первая часть ритуала и так исполнена – тысяча ваших детёнышей принесена в жертву. Осталось убить тысячу человеческих, и ты получишь свой век бесконечного солнца. С этим уж ты справишься, Ра Тиссолин, коль справился с сейдом.

– Нет! Не справлюсь! У меня нет столько сил, сколько их у вас, людей! Сейд едва подчиняется мне. Всё должно иметь начало и конец, ты это знаешь. Если мы не закончим ритуал, неизвестно, чем это обернётся! Весь мир может кануть в бездну, не только человеческий!

– Мне всё равно, – ответил Оберон, занося над собой нож. – Я просто хочу умереть.

Блеск чертога сидов, проглядывающегося через границу Междумирья. Место, куда они обязательно попадут после смерти и где воссоединятся. Извивающееся лезвие ножа, которое Оберон вонзил себе в горло под подбородком, мгновенно отправило его туда.

– Дыши, Руби!

Несмотря на то что Маттиола повторила это несколько раз, дышать у меня не выходило. Горло пульсировало в том месте, куда Оберон всадил себе клинок. Под левой лопаткой тоже ныло от неистового сердцебиения, а скрюченные в судороге пальцы впивались друг в друга, раздирая ногтями кожу. Прошло по меньшей мере несколько минут, прежде чем я наконец-то смогла отдышаться, дрожа в объятиях Маттиолы, которая ласково тёрла меня по спине рукой.

– Что ты видела? – спросила она сразу после этого, кусая губы, которые и так уже пошли кровоточащими трещинами. Сколько же времени я провела в видениях, что она успела их так истерзать?

– Ра Тиссолин, – повторила я хрипло, боясь забыть. Это казалось самым важным, как и тот голос, говорящий с Обероном из темноты. Кому он принадлежал? Почему он такой знакомый? Почему не подвластен сейду? – Ра Тиссолин… Это что-то на драконьем. Нужно узнать, как это переводится.

– Это переводится как Коронованный Солью, – ответил Сенджу с порога усыпальницы.