Глава 15
Мне снились странные, тревожные сны. Я снова и снова падала в пропасть, но каким-то чудом оставалась жива, я барахталась в густой жиже, пытаясь всплыть на поверхность, но выходило плохо: какая-то сила каждый раз утаскивала меня на дно и тащила по камням. Я пыталась убежать от кого-то страшного, но тело было словно обездвижено, я не могла сделать и шага. А когда удавалось, срывалась в жерло вулкана и горела заживо…
И так по новому кругу, затем по новому… Снова и снова, пока не проснулась и сны стали медленно, словно нехотя отступать, уступая место реальности.
Эти покои я узнала сразу же, как только проснулась.
Как и вспомнила все, что предшествовало потере сознания.
Кто-то наверху сжалился надо мной – должно быть, боги у этого мира все же есть.
Потому что не успел голос Канхибала в моей голове утихнуть, я провалилась в благословенное забытье.
Кажется, ощущение полета сменилось падением… потом меня подхватили чьи-то руки. Сильные. И я знала, они могут быть безжалостными, беспощадными.
Меня понесли куда-то… по винтовой лестнице, вниз. После чего бросили на что-то мягкое… Сон снова сгустился, стирая границы, мысли, чувства…
Сколько я спала, не знаю.
Потом просто сами собой открылись глаза.
Стены и потолок серые, какие-то обветшалые. Из мира куда-то стремительно исчезли краски… Зато остались запахи, звуки…
Где-то далеко внизу раздавались грубые голоса, в которых слышался стрекот и жужжание… Я сразу поняла, что голоса эти принадлежат инсектам.
Со стоном я приподнялась на кровати, опираясь на руки.
Как когда-то на парящем острове, картинка перед глазами раздвоилась.
Одна по-прежнему показывала обшарпанные, обветшалые стены, ложе с наспех наброшенными на него шкурами и каким-то тряпьем… Высокое и узкое, такие бывают в башнях, окно.
Вторая… на ней была я сама.
Растрепанная, ослабленная, отчаявшаяся. Но не сломленная.
Та, вторая я рывком поднялась с ложа, запуталась в занавесках, что спускаются с балдахина. Разозлившись, сдернула их на пол, принялась топтать ногами. Она делала это, а я ощущала сбившийся шелк под своими стопами, гладкий, с вышивкой.
Когда вспышка гнева иссякла так же неожиданно, как возникла, вторая «я» бегом миновала расстояние до окна.
Высунулась по пояс, не боясь вывалиться.
Разогнулась, обернулась спиной. Обвела полубезумным взглядом комнату…
А потом перекинула ногу через подоконник.
Я похолодела от ужаса. Зажмурилась, затрясла головой.
Когда открыла глаза, вторая «я» уже сползла по стенке на каменный пол и билась в истеричных рыданиях. Я вспомнила, как хотелось жить – и сердце болезненно сжалось. Тогда я не смогла этого сделать…
А потом пришел дракон.
Не в моей реальности. В ее.
Что-то сказал прямо с порога. Попытался даже улыбнуться. На что «я» ответила ему что-то с нескрываемым ехидством и злостью. Он приблизился чеканным шагом. Нагнулся, провел рукой по спутанным рыжим волосам.
«Я» что-то ответила снова… и ударила по руке, отбрасывая ее прочь.
В следующий момент меня схватили за волосы. Намотав их на руку, протащили через всю комнату. Бросили на кровать, лицом вниз…
Настоящая я едва успела отскочить… Хоть это были всего лишь фантомы, живущие в этих покоях уже много поколений, воспоминания, боль была настоящей. Я старалась не смотреть на свое перекошенное лицо. Хорошо, что не было звука… и одновременно это было так жутко!
Я отвернулась, зажала уши ладонями, зажмурилась. Я не знаю, сколько просидела так, сжавшись, у кровати.
Стоило бросить осторожный взгляд за спину и потрясенно сглотнула.
Вторая «я» лежала на ложе на спине. Голова беспомощно моталась из стороны в сторону, чуть свисая с края. На лице застыла судорога удовольствия. На скуле наливался синяк…
– Нет! – закричала я и все исчезло.
Какое-то время сидела, раскачиваясь, ожидая, что кошмар вот-вот повторится. Или начнется наяву.
Я видела, хоть старалась не смотреть, на то, как Канхибал обращался со мной годы назад… и не питала иллюзий о том, что будет, когда он придет.
– А он придет, – слабым голосом проговорила я, слыша себя словно со стороны.
Звук собственного голоса словно пробудил от забытья. Каменный пол был холодным, почти ледяным. Я обнаружила, что начали стучать зубы.
Но вернуться опять на кровать… это было выше моих сил.
И в то же время другой мебели в комнате не было.
Внезапно перед глазами вспыхнуло.
Я увидела Ташу. Точнее, не саму подругу… а воспоминание о ней. Это было совсем недавно. Мы находились по разным сторонам Зеркала.
– А как ты стала драконом, Таш? – прозвучал мой голос словно сто стороны.
– Пришлось посмотреть в лицо своим самым ужасным страхам, – серьезно ответила подруга.
И тут картинка сменилась другой.
– Кровь дракона – самая сильная кровь в этом мире, – прозвенел холодный и чистый голос Ледяной Ворожеи.
– Видящие способны управлять пространственными коридорами.
Их голоса закружились в воздухе, сливаясь в один.
– Кровь дракона… Видящая… Посмотреть в глаза своим страхам…
Я поджала ноги, видела, так сидела как-то под деревом Таша.
Затем закрыла глаза и стала вспоминать историю Ириэль… свою историю. С того самого момента, как меня похитил дракон.
Усилием воли постаралась установить между собой в прошлом и собой настоящем какой-то защитный барьер… Подозрительно похожий на Зеркало в подводном гроте. Теперь перед мысленным взором все было представлено так, словно я смотрела длинный. подчас кошмарный до невероятности, до отвращения фильм, в котором снялась в главной роли похожая на меня актриса.
Актриса гениально играла. Передавала весь ужас, весь трагизм обрушившейся на нее в лице фиолетового дракона.
В первый же день, не дав прийти в себя, оправиться после полета, дракон собственноручно прижег русалку клеймом. Насколько я поняла, антимагическим.
Каленое железо с выгравированными на нем письменами вонзилось под ребра, в район солнечного сплетения. Именно это место надо было прижечь, используя специальные заклинания, чтобы максимально ослабить русалочий дар, отсечь Видящую от возможности Видеть и путешествовать по пространственным коридорам.
Ириэль дико, неистово ревела. Страшно. Оглушающе. Смертоносно.
Но, к сожалению, не для дракона…
Вместе с ревом русалку покинул дар Видящей. Остались лишь только жалкие обрывки. Когда закончила кричать, ее стошнило. Прямо на мучителя.
Я не веря положила руку на это место. На солнечное сплетение. Там у меня родимое пятно… светлое, с размытыми, словно рваными краями. Похожее на торчащий из раны нож. Мы с Ташей еще шутили по его поводу, что меня, должно быть, в прошлой жизни зарезали. И, вернее всего, за дело. Мы всегда любили черный юмор. Но сейчас шутить не хотелось.
Ужас и унижения, через которые русалке приходилось проходить каждый день, не шли ни в какое сравнение с виденным мною ранее… Даже в кино. Очень скоро настал такой момент, когда я готова была «остановить показ», прекратить.
Я сломалась. А она нет.
Увидев ее стойкой, гордой, злой… а потом забитой и запуганной, я думала, что страшнее уже ничего не увижу.
А потом память услужливо подбросила еще одну картинку.
Два спящих тела на кровати. Той самой, на которой сейчас сижу я. Наполовину накрытые покрывалом. Рыжие волосы закрывают ее лицо, а тонкая белая рука обнимает лежащего рядом дракона…
Лишь нечеловеческим усилием воли я продолжила «смотреть».
Пытка одиночеством, унижением, принуждением… до поры… дракон умел вызывать страсть несколькими прикосновениями… но не всегда пользовался этой особенностью… казалось, это никогда не закончится.
На какие только уловки ни шел дракон, чтобы заполучить сердце гордой морской красавицы, до каких границ жестокости ни опускался, чтобы сломить ее…
Неизменно, когда сходил на нет одурманивающий разум гормональный бунт, вместо ласковой и страстной подруги дракона встречала хищница. Сильная, стремительная. Великолепная в своей ярости.
Она очень хотела жить… и выжить. И до последнего была уверена, что ее освободят, спасут.
Были дни и недели, когда ей самой казалось, что она готова прогнуться. Покориться. Одно ее слово – и в ее распоряжении оказалось бы куда больше продуваемой всеми ветрами комнаты в башне, сильно снаружи напоминающей маяк… Одно лишь слово. Искреннее, теплое. Нежная, дающая шанс на взаимность, улыбка.
Она сидела у окна, с болью вглядываясь в горизонт, на котором однажды, уверена была, увидит помощь. Помощь не приходила.
Зато приходил он. Почти каждый день. Почти… иногда его не было неделями, и она знала, это делается специально, чтобы не убить ее.
Она пыталась притворяться, обмануть… Не выходило. Драконам присуща интуиция, которой позавидовал бы сам морской дьявол!
Сколько раз она пыталась убить своего мучителя… Вспоминала все, что рассказывали Помнящие об ядах, об искусстве тайного убийства… И в очередной раз проклинала себя за собственную глупость, гордыню, тщеславие! Вместо того, чтобы внимать мудрым наставлениям, смотрелась в Зеркало.
В ее тюрьме не было зеркал, а были бы – завесила бы тряпками. Она возненавидела свое отражение. Возненавидела зеркала…
Сколько раз пеняла себе за проклятую самоуверенность, гордыню. Чуть с ума не сходила, думая о том, как глупо попалась… Сама вошла в капкан, расставленный чудовищем. Сама поднялась на этот чертов парящий остров, Вершину Водного дракарата…
Она пыталась убить его камнем, деревянной шпилькой для волос, осколком глиняной тарелки (с тех пор у нее была только металлическая посуда), подушкой и шарфом… И после наказания, которое следовало за каждой попыткой не могла ходить по нескольку дней, а то и недель… Приходилось даже по нужде ползать…
Часами она сидела на кровати, в ворохе смятых простыней, и когда приходили служанки-инсекты (насмешка над всегда внимательными и заботливыми джошу!), которые, к тому же, смотрели на нее, как на корм, они находили гордую дочь морского народа, застывшую, как статую, с остановившимся, пустым взглядом.
Она смотрела перед собой и, казалось, ничего не видела.
Иногда губы русалки вздрагивали и служанки слышали тихое, безэмоциональное:
– Вот что осталось мне от большого и прекрасного мира…
А потом ей удалось украсть у одной из самок-инсект, нож.
Длинный узкий стилет.
Причем, украсть так, что на нее даже не могли подумать. Она спрятала его в трещине, в стене.
Русалка не тешила себя надеждой: убить дракона не удастся…
Но она сможет убить себя. Это проще, чем прыгнуть вниз с головокружительной высоты. Один удар… Она знала, куда бить… и ее не станет.
Нужно лишь довести дракона до безумия… придется трудно. Но потом, если боги будут милостивы, он не войдет к ней несколько дней. Чтобы не убить «морскую ведьму». Будет плохо, но мысль о том, что скоро все закончится, поможет ей все это вынести.
И тогда, наконец, она убьет себя.
В ту ночь она впервые заснула почти счастливой.
А наутро ощутила шевеление. Слабое. Под сердцем.
Дело в том, что на тошноту, что по утрам, что в течение дня, она давно не обращала внимания.
Русалке, Видящей, истинной дочери моря, месяцами не всплывающей на поверхность (зачем? Ведь в солнечном мире, как известно, ничего хорошего и интересного нет…), тяжело приходилось в высокой башне, под небесным куполом… Воздух был сухой, разреженный, колючий…
Каменная клетка маленькой и убогой…
Поэтому к регулярным приступам тошноты она привыкла, к тому же несказанно, аномально похудела. Некогда пухлые щеки с задорными ямочками, казалось, безвозвратно исчезли, остались лишь острые скулы. Глаза запали, в них появился полубезумный лихорадочный блеск…
И вот толчки. Изнутри.
Ириэль сидела, уставившись в пространство перед собой, не в силах оторвать руку от впалого, чуть не прилипшего к спине живота и думала. Она только-только подготовилась к смерти, свыклась с неизбежным, осознала, что ее никто не освободит, не спасет.
Участь, которую уготовил ей дракон, определенно была хуже блаженного небытия и последующего полета на Звезду.
Потом этот нож… Который принес ей что-то очень похожее на счастье…
А потом… это.
И умирать вдруг стало нельзя. Убьет себя – убьет и младенца внутри. А к нему – неважно, кто там, русалка или тритон, Ириэль, убей ее боги, не чувствовала ненависти.
Но и любви не чувствовала. Почти. Все ее чувства, кроме ненависти к дракону, как-то в одночасье притупились…
Но ребенок должен был жить. Любой ценой. Это русалка понимала. Так много переживший еще в ее утробе, такой маленький и уже такой сильный.
Больше она не будет выводить из себя дракона. Пока. Пока ребенок не будет в безопасности…
А потом поняла, что, когда малыш родится, он станет самым удобным рычагом, чтобы давить на нее, уронила голову в ладони и беззвучно разрыдалась.
Впервые за многие дни в она полностью съела казавшийся отвратительным и безвкусным, обед. Ее малышу нужны силы.
А еще, беспомощная, униженная, лишенная дара, Ириэль вспомнила о низшей магии… Магии крови.
Если она сделает все, как рассказывала Помнящая, она будет отмщена.
И у нее появился еще один повод беречь дитя, что носила в чреве.
Дракон, узнав о ее положении (скорее всего от служанок-инсект, у них, как у любых оборотней был нюх на подобные вещи), унял свой темперамент. И жестокость.
Ириэль больше не дерзила, не огрызалась, не сопротивлялась до последнего ненавистным ласкам… берегла малыша.
Со стороны казалось, что русалка и дракон пришли к очень хлипкому, но долгожданному миру.
Ириэль даже позволено было ходить по каменной площадке вкруг верхушки башни, дышать воздухом.
Воздух был колючий, «пустой», он царапал горло и легкие. И все же она гуляла. Она понимала, как слаба, слишком слаба, чтобы выносить и родить здорового младенца.
Рядом не было ни одной Помнящей, ни одной более мудрой, опытной русалки или хотя бы человечки, которая бы подсказала, как правильно вести себя во время беременности. И приближающихся с каждым днем, родов.
Самки инсектов? Увы, для многих из них считалось нормальным сожрать свое потомство… Каких советов можно дождаться от них? Плодящихся в прямом смысле слова, как насекомые?
И все же малыш родился. Крепенький, здоровый… Прямо в руки к отцу. Чуть ослабив магическое клеймо, Канхибал дал Ириэль возможность прибегнуть к регенерации русалок. Которая, хоть и далека от драконьей, все же есть. И сам помог магией. Помог восстановить силы.
А потом русалка узнала об обычаях драконов выполнять любое желание своей избранницы, той, которая подарила сына…
– Проси, о чем угодно, – хрипло сказал дракон, переведя взгляд со сморщенного личика сына на лицо русалки.
Ириэль осенила внезапная мысль: что, если попросит свободы? И чуть сама не рассмеялась от своей наивности. Рассмеялась бы, если бы были силы. Увы, их не было даже на жалкую улыбку.
«Обо всем, кроме этого», – скажет Канхибал… Или: «Иди. Тебя никто не держит».
Далеко она уйдет… по этим проклятым пустынным землям? Обессиленная… без своего малыша…
«Свободу для него я не обещал», – скажет Канхибал и усмехнется…
– Обещай, что ты отправишь ребенка в Водный дракарат, – сказала Ириэль. – К моим родным. И никогда не вспомнишь о нем, не побеспокоишь его.
В глазах дракона отразилась боль.
– Он… мой сын, – сказал Канхибал. – Он может стать драконом…
– Обещай, – твердо сказала Ириэль.
– Клянусь, женщина, – ответил дракон. – Как только ты перестанешь кормить моего сына своим молоком, я переправлю его к родным, будь ты проклята, и никогда не вспомню о нем!
– Я уже проклята, – ответила русалка, и, страшно улыбнувшись, откинулась на подушки.
– Смотри, чтобы ты не изменила решение, единожды приложив сына к своей груди! – прорычал дракон. – Потому что я не смогу ничего изменить!
– Я не передумаю, – ответили ему. А потом послышалось ровное дыхание спящей.
Помянув морского дьявола, чьей дочерью наверняка была эта морская ведьма, дракон покинул спящую женщину и сына, мирно сопящего на груди матери.
Я уже знала, что задумала Ириэль, я же слышала все ее (или свои?) мысли… Но когда увидела ее, исхудавшую, растрепанную, с полубезумным взглядом, стоящую над детской кроваткой с занесенным ножом, сердце, казалось, остановилось.
Невыносимо больно было ранить собственное дитя.
Но сделать привязку на крови, чтобы душу, когда отделится от тела, не унесло на далекую Звезду, а привязало к крови рода, без этого никак.
Малыш проснулся, захныкал, пришлось дать ему грудь и успокоить песенкой.
И вот он, успокоенный, с царапиной на круглом животике, снова лежал в колыбельке, а Ириэль стояла над ним, целясь ножом в живот. В проклятое клеймо, лишившее ее дара…
И тут вдруг я вспомнила о том, что могу прокладывать пространственные коридоры.
И внезапно мелькнула совершенно шальная, глупая мысль – а что, если помешать случиться самоубийству?!
В этот момент я не думала ни о чем.
Ни о том, что нельзя изменить историю.
Ни о том, что, если предположить, что это все-таки произойдет, изменится и настоящее.
Просто… просто очень захотелось, чтобы та Ириэль… чтобы она осталась жить.
Я не подумала даже, что гордая русалка все равно найдет способ, как покинуть этот мир…
Каким-то чудом я сотворила перед собой пространственный коридор и прыгнула.
И в тот же миг обшарпанные стены окрасились розовым, ноздрей коснулся запах свежей краски… Вообще запахи, звуки, все было другое. Где-то рядом хныкал младенец…
Я опоздала. С ужасом поняла, что опоздала, когда под пальцами обнаружилось что-то мягкое, теплое, горячее… и мокрое.
И тут пришло осознание, что самое страшное – не то, что было до этого. Нет.
Не смотреть на свою жизнь как бы со стороны…
Самым страшным оказалось выдергивать окровавленный кинжал из своего еще теплого тела…
Когда это, наконец, удалось, пол подо мной заходил ходуном, пространство засияло множеством вспышек.
Видение закончилось… и я с изумлением обнаружила, что мои пальцы сжимают прохладную сталь. Чистая… словно не было всего того… страшного.
Я успела спрятать нож за ворот платья в последнюю минуту.
Дверь жалобно скрипнула, впуская внутрь дракона.
А я сидела, стремительно бледнеющая, с прямой спиной и думала о том, что неловкое движение может стоить мне жизни. Лезвие, я помнила, острое.
В первый же миг, как увидел меня, лицо дракона исказила судорога. И я поняла, почему. Именно здесь, на этом самом месте, он обнаружил свою избранницу (по отношению к нему не поворачивалось назвать Ириэль – любимой…) много лет назад.
– Ты, – хрипло сказал он. – Это ты.
Сглотнув, я осторожно поднялась. Но все равно смотрела на дракона снизу-вверх, слишком велика была разница в росте.
– Уже нет, – тихо сказала я. – Я – это я. У меня была другая жизнь, другая судьба. Я – не она! А тебе нужна она.
Желтые глаза с вытянутыми зрачками сверкнули адским пламенем.
– Ты и есть она, – сказал он, помотав головой. – Ириэль… Ириэль – имя безумия. Имя одержимости…
Он приблизился ко мне и только я знаю, чего мне стоило не заорать и не шугануться в сторону.
Затем склонился к самому моему лицу.
– Мы можем попробовать сначала, – я ощутила его дыхание своими губами. – Только прими меня…