Глава 12

На палубе царила тишина — особенная, какая бывает только после хорошей бури. Полицейская девица деловито стояла над Ункулой.

— Я Ивона, старший магистр магической полиции, — представилась она. — Вы, Ункула, имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано…

Магистр осеклась. Ункула лежала на палубе в окружении опавших щупалец и не подавала признаков осознанности. Лишь грудь тяжело вздымалась.

— А, она без сознания, — констатировала Ивона и махнула рукой коллегам. — Пакуйте ее в карету, как только причалим, и в участок.

Над кораблем вспыхнула в лучах полуденного солнца золотистая чешуя. Дракон издал победный рык, от которого уцелевшие цветочные гирлянды осыпались дождем лепестков, и улетел куда-то в сторону леса.

Придерживая Леща, я подползла к Круму. Он приподнялся и сел, привалившись спиной к перевернутому алтарю. Одежда висела лохмотьями, шерсть на боку стояла дыбом.

— Выжил, — прохрипел муженек.

— Дурак! — мой голос звучал чисто и звонко. — Ты же не знал, что чары превращения в пену на тебя не подействуют!

— Ну да, — согласился он. — Но не подействовали же.

— Это чары против морских созданий, — просветил мой отец.

Мимо нас, стараясь не наступать на щупальца, прошел Стоян. Остановился, невозмутимо поправил мокрый камзол и кивнул Ивоне:

— Благодарю за службу.

— Работа такая, — отозвалась та.

Принц покосился на мой хвост. Ничего не сказал — только вздохнул и двинулся к королю с королевой. Ее величество очнулась от обморока, но лучше бы она этого не делала. Причитания разнеслись над палубой, заглушая даже крики чаек:

— О боги, ты никогда не женишься! Никогда! Которая по счету попытка — и опять этот, как его… форс-мажор!

Стоян принял удар стоически. Король, поддерживающий супругу под локоть, закатил глаза к небесам. Рядом со мной возник Горазд. Лицо советника было белее паруса.

— Сын, как ты?

— Нормально все, папенька. В пену-то мне не превратиться. Хотя это, несомненно, была бы прекрасная пена… — Он помолчал и добавил: — Прости, что не рассказал правду про Деверику. Опасался.

Советник сжал губы.

— Да, я русалка, — сказала я ему. — Еще и с проблемами. Но они решены. Вроде как.

Горазд перевел взгляд с Крума на меня и обратно. Затем улыбнулся — устало, но тепло:

— Это была эпичная победа.

Мой хвост лежал на палубе, переливаясь розоватой чешуей. Сделка отменена, голос вернулся. А ног больше не будет. Совсем. Навсегда останусь полурыбой.

— Ну подумаешь, русалка, — проворчал Крум, поднимаясь на лапы. — Я вот оборотень. Между прочим, после обращения от меня еще долго псиной пахнет. Так что мы квиты.

— И что в этом такого? — Я прыснула. — Зачем было скрывать-то?

— Ну… — он потупился, — не хотел пугать раньше времени. Тебе и так впечатлений хватало.

— Пугать? Меня? — хмыкнула я. — После принца-похитителя, колдуньи со щупальцами и угрозы превратиться в пену? Оборотень — это, знаешь ли, приятное разнообразие.

Крум усмехнулся. Правда, всего на секунду.

— Деверика, — сказал он серьезно. — Жрец где-то тут, на борту. Мы можем развестись.

Сердце замерло. Пропустило удар-другой. Я смотрела на него — лохматого, со вздыбленной шерстью, с этими янтарными глазищами, в которых плясали искорки. Развестись. Свобода. Море. Дом.

— Но, — добавил он, и в его голосе прорезалось что-то, чего я раньше не слышала. Очень похожее на уязвимость. — Я должен признаться, что не хочу разводиться.

Воздух застрял в горле.

— Я тоже не хочу, — выпалила я, даже не успев подумать.

— Так и зачем тогда разводиться? — воскликнул Горазд. — Молодые, красивые, друг друга спасаете. Чем не семья?

— Понимаете, господин советник… — я запнулась, — у меня были ноги только благодаря сделке с колдуньей. Вот с этой самой. Теперь я не могу передвигаться по суше.

— И что? — Крум пожал плечами. — Приплывай на пристань. Будем видеться. Или там… через леща записки передавать. Что-нибудь придумаем.

Питомец в моих руках возмущенно чавкнул. «Я не почтовый голубь, — говорил весь его вид. — Но ради тебя, хозяйка, так и быть».

— А как же… — начала я и осеклась.

Потому что к нам приближался мой отец.

Подводный владыка, гроза морей, повелитель приливов и отливов. Его хвост — мощный, серебристый, с плавниками, похожими на королевскую мантию, — парил над палубой, не касаясь досок. Это было так величественно, что даже полицейские маги на мгновение замерли. Лещ при виде него вытянулся в струнку.

— Дочь, — прогремел отец.

— Пап, — я сглотнула, — честно, я объясню…

— Я видел, — перебил он, — и слышал.

Повисла пауза. Отец обвел взглядом разгромленную палубу. Крума — все еще в волчьем обличье. Горазда — бледного, но решительного. Бесчувственную Ункулу, закованную в наручники.

— Я отдал трезубец, чтобы спасти тебя, — сказал он тихо. — Но я бы сделал это снова, поскольку ты моя дочь. И я вижу, — отец перевел взгляд на Крума, — что этот… волкодак… готов был рискнуть ради тебя жизнью. Такие искренние чувства сложно найти. И на суше, и в море.

Крум попытался изобразить поклон. Получилось не очень: портили впечатление лохмотья сюртука, свисавшие с плеч. Но отец, кажется, оценил.

— Не разводитесь, — заключил он. — Благословляю.

Муж шагнул ко мне. Его огромные когтистые лапы неуклюже, но бережно легли на мои плечи. Он наклонился. Его влажный нос коснулся моей щеки. Лещ в моих руках притих.

— Эй, — прошептала я, когда Крум отстранился. — Ты же в шерсти.

— А ты в чешуе, — парировал он. — Мы идеальная пара.

Корабль мягко стукнулся бортом о причал. Канаты натянулись, трап с грохотом лег на пирс. На берегу суетились зеваки. Полицейские подхватили колдунью под белы рученьки и поволокли к трапу. Щупальца волочились по палубе, оставляя мокрые следы. И в этот момент Ункула пришла в себя.

— Вы не имеете права! — заверещала она, дергаясь в наручниках. Ее голос был скрипучим и надтреснутым, щупальца беспомощно забились. — Я морское создание! Это не ваша юрисдикция! Я буду жаловаться! Я до самого морского владыки дойду!

— Во-первых, морской владыка здесь и не высказал возражений против ареста, — Ивона даже не обернулась, — а во-вторых, осьминогиня-оборотень — наш случай. Приплюсуем сюда преступное обворожение принца, введение в заблуждение, попытку свержения власти, попытку превращения в пену свидетеля. На полноценное обвинение хватит.

— Я не осьминогиня! — взвыла Ункула. — Я морская колдунья! Это разные вещи!

— В отделении и разберемся, какие вещи разные, а какие — одинаковые, — отрезала Ивона и кивнула коллегам. — Уводите.

Колдунью поволокли по трапу, ее вопли еще долго разносились над пристанью.

Отец, уже спустившийся к воде, обратился ко мне:

— Нам пора домой.

Крум по-доброму оскалился — все еще волкодак, но уже почти родной. Его хвост чуть подрагивал.

— Приплыву, — пообещала я. — Завтра в три часа дня к бочкам на пристани.

— Буду ждать, — ответил он. — С нетерпением.

Я скинула платье и прыгнула за борт. Вода сомкнулась надо мной — соленая, прохладная. Хвост ударил по волне, и я, обернувшись на прощание, ушла на глубину.

Рядом плыл отец. За его бороду уцепился Лещ и выглядел донельзя довольным. Позади оставался корабль. Разгромленная палуба. Цветочные гирлянды, плавающие в лужах. Развороченный алтарь. И Крум, стоящий у борта.