Глава 24

Капитан пиратского корабля «Черная Охотница» таскает с собой в морские плавания свою бабку – сирену. Просто заголовок скандальной статьи, не меньше.

– Сирены живут за закатом, – говорит Бабуля, погруженная в свои мысли. – На скалистых островах. Моряки считают эти места проклятыми и не зря. Ох, не зря… Как мы развлекались, завлекая в свои сети молодых матросов…

Старуха наклоняется ко мне и касается щеки. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

– Но еще с давних времен император издал закон. Сирены не могут покинуть свои земли, они слишком опасны.

– И правильно, – вырывается у меня.

– Ты-то чего боишься? – хихикает Бабуля. – Для русалки пение сирены – просто пение. В общем, согласно закону, сирена может уйти со скал только если лишится своего голоса. Хочешь уйти – пожалуйста, только для начала выпей отвар, который убьет твои связки. Хочешь остаться – пожалуйста, но ты останешься навсегда. Стражи императора приходили раз в двадцать лет и предлагали уйти или остаться. И в свое время я ушла.

– Почему? Зачем было покидать дом?

– О, – старуха сощуривает глаза и хитро улыбается. – Как всегда, из-за любви.

– Какой еще любви?

– Мне понравился тот парень, который наливал сиренам отвар. Он был высоким и статным, с волосами, черными, как крыло ворона, и со взглядом, глубоким, как океан… Красиво звучит, да?

Я молчу, пытаясь представить сморщенную курносую старуху молодой красавицей.

– И я покинула дом, – пожимает плечами она. – А потом пришла к человеку, который лишил меня голоса и сказала, что выйду за него замуж.

Ого… Кто бы мог подумать, что здесь в средневековье бывают такие самодостаточные женщины, которые берут все в свои руки?

– А он? – спрашиваю я.

Старуха хитро-хитро молчит, а потом растягивается в широкой улыбке.

– Само собой, он согласился, – говорит Бабуля. – Я была такой красоткой, что невозможно отказать.

Да-да, красоткой. Верим-верим.

– Представляю, как Вы рассказывали это детям.

Ой, что я сказала? Вспоминаю, у старухи же убили единственную дочь…

– Виоле нравилось слушать о нашей любви, – продолжает Бабуля, как ни в чем не бывало. – Она была очень романтичной девочкой, потому и вышла замуж… – замолчала, опустила взор. – за того, за кого выходить не следовало.

Расспрашивать об этом было бы некультурно даже у откровенной Бабули, так что я поспешила сменить тему.

– Почему капитана зовут Дрейном? Это же не имя?

– О, это я его так назвала.

– Что?

– В переводе с языка сирен Дрейн означает «везунчик», – говорит Бабуля гордо. – Знаешь, раньше мы ведь не были близки с внуком, даже больше, мальчишкой мне не нравился. Слишком уж избалованным был и походил на своего отца.

Бабушка года, что сказать…

– Но когда этот мальчишка заявился ко мне спустя семь лет после того, как весь мир признал его мертвым, он… я увидела в нем то, чего не было раньше, чего ни у кого из них не было. Огонь. Этот одноногий дурак был опасен и горел изнутри, я увидела в нем свою кровь.

Мои мысли задерживаются на той части, где мир признал Дрейна мертвым. Так-так, а жизнь капитана кажется все интереснее. Я уже давно перестала обращать внимания на крики и звон мечей, полностью сосредоточившись на рассказе старухи.

– По словам верзилы Оскара Дрейн был мертв почти минуту, – говорит она, – и очнулся чудом. А тот, кто был мертв и вернулся к жизни – точно везунчик.

Как-то сумбурно у нее получается рассказывать истории, но пусть. Я смотрю на нее исподлобья.

– Чего? – щелкает она меня по носу. – Почему ведро пустое?

– Какое ведро?

Бабуля поднимает с пола ведро, в которое я должна была выплакать все свои слезы.

– Ты правда умеешь плакать? – старуха причмокивает, рассматривая пустое дно.

– Разумеется.

– Так заплачь.

– Как кто-то может так просто взять и заплакать?

Вопрос виснет в воздухе. Конечно, актеры умеют плакать, если их попросить. Да и не только актеры, наверное, этому можно научиться, просто я не умею. Неожиданно старуха хватает меня за волосы, откидывая голову назад.

– Больно! – кричу я. – Отпусти! Что на тебя нашло!

Меня никогда не таскали за волосы. Ощущения, будто мозги выдирают с корнем. Кто бы мог подумать, что это так больно!

– Ты хоть знаешь, какой этот наследный принц? – скалится сумасшедшая бабка. – Он такой же, как его отец. Он поимеет тебя в первую брачную ночь и забудет. Это в лучшем случае.

Голова все еще болит, но теперь ныть начинает и сердце. Сглатываю. Собственно же, этого я и добиваюсь. Надо просто родить и свалить. Знаю, звучит грубо, но факт фактом.

– Они семейка садистов! – продолжает старуха. Только теперь она кричит, брызжа слюной мне в лицо. – Они любят делать больно, использовать острые предметы!

– Какие предметы? Отпусти!

– О, тебе будет очень больно! – орет она. – Ты будешь молить о пощаде!

От ее крика перехватывает дыхание. Зачем? Зачем кричать? Тут начинаются жуткие истории о том, сколько ран я получу в первую брачную ночь. Потом Бабуля в красочных подробностях расписывает мне наследного принца, говорит, как сильно он не любит, когда ему перечат и из-за этого вырывает особо разговорчивым служанкам языки.

Перед глазами встают иллюстрации к ее рассказам, и до меня только сейчас начинает доходить, что, если с возвращением домой не выйдет, то я подписываюсь на жизнь в кошмаре.

– Наследный принц – как его отец, – не унимается Бабуля. – Знаешь, что произошло? Конечно, не знаешь. Сорокалетний король Карл Виронский взял в жены прекрасную шестнадцатилетнюю Амелию, перед этим убив ее мать, отца и младшего брата.

И старуха выливает на меня еще одну не самую приятную историю.

– Ты возненавидишь жизнь! – наконец она кричит мне в лицо, – и возненавидишь ребенка, которого родишь от монстра!

Мои глаза мокрые от слез. Губа дрожит. Нет, не только губа. Я вся дрожу. Сердце колотится, а в душе бездна. Я не знаю, что делать, ничего не знаю… и единственное, чего хочу – это закрыть глаза и оказаться дома. Прошу… Старуха холодно подносит к моему лицу ведро, и слезы стекают туда.

– Вот видишь, – ухмыляется она. – Можешь же, когда захочешь.

Дверь распахивается резко, на пороге стоит Дрейн. Рубашка порвана, на ней следы крови, но я знаю – кровь не его. Потные волосы облепили лицо. Он пытается отдышаться, глаза горят безумным огнем. А я стою перед ним зареванная и трясусь.

– Что творишь? – говорит Дрейн, строго смотря на свою бабку.

– Собираю тебе слезы на новую ногу, – идет к двери. – Не благодари.