Глава 10

Полина

Утром в понедельник начинается моя новая жизнь в качестве жены Мирлана Богаева. Я просыпаюсь в его объятиях и на мгновение забываю обо всем. Осталось только тепло сильного тела рядом, запах его кожи и чувство защищенности.

— Доброе утро, моя любимая жена, — шепчет Мирлан на ухо, от этого обращения сердце замирает от счастья.

— Доброе утро, любимый муж, — отвечаю, а он смеется.

— Мне нравится, как это звучит.

Мирлан целует меня долго и нежно, а я думаю: вот оно — счастье. Но потом Мирлан встает, начинает собираться на работу, и реальность возвращается.

— Мне нужно в офис, — говорит, надевая рубашку. — Сегодня важная встреча с инвесторами из Турции.

— А я что буду делать?

— Знакомься с домом, с порядками. Мама и Амина помогут тебе освоиться.

При упоминании о его матери и сестре у меня что-то сжимается в груди. Они даже не пришли на нашу свадьбу.

— Мирлан, а почему они…

— Полина, — муж садится на край кровати, берет меня за руку, — им нужно время, чтобы привыкнуть. Ты же понимаешь — для них это неожиданность.

— Но прошла уже неделя…

— Неделя — это ничто. Дай им месяц, и все наладится.

Он целует меня на прощание и уходит. Я остаюсь одна в большом доме, с двумя женщинами, которые считают меня ошибкой. Завтрак проходит в гробовой тишине. Зулейха-ханум и Амина сидят напротив меня за длинным столом и едят, не поднимая глаз. Я пытаюсь завязать разговор:

— Какая сегодня хорошая погода…

— Да, — коротко отвечает Зулейха-ханум.

— А что вы обычно делаете по утрам?

— Занимаемся домашними делами, — сухо говорит Амина.

— Может, я помогу?

Они переглядываются, и в этом взгляде читается целый разговор.

— Не нужно, — наконец говорит Зулейха-ханум. — Вы же не знаете наших обычаев.

В ее тоне столько снисходительности, что хочется провалиться сквозь землю.

— Мы идем к соседям. Пойдем с нами, они хотят с тобой познакомиться, — объявляет Амина после завтрака.

Я радуюсь — наконец-то! Но радость оказалась преждевременной. Первый дом был семьи Гаджиевых. Старшая дочь замужем, младшая учится в старших классах. Нас встречают с почестями, усаживают в гостиной, подают чай и сладости.

— Познакомьтесь, — говорит Зулейха-ханум, — это Полина. Жена Мирлана.

В слове «жена» слышится такая интонация, будто она говорит «временная прихоть». Хозяйка дома — полная женщина лет пятидесяти — улыбается, но взгляд остается холодным.

— Очень приятно. Откуда вы родом?

— Из Москвы.

— Ах, Москва… — она кивает с видом знатока. — Большой город. Наверное, вам скучно здесь, в горах.

— Нет, мне очень нравится, — искренне отвечаю. — Здесь очень красиво.

— Ну да, красиво, — соглашается она. — А работать умеете?

— Работать?

— Ну да, готовить, стирать, детей воспитывать. Или в Москве этому не учат?

Краснею. Чувствую, как Амина и Зулейха-ханум довольно переглядываются.

— Учат, конечно. Я умею готовить… и стирать, и за домом следить. Я все умею.

— А национальные блюда? — не унимается хозяйка. — Хинкал умеете делать? Чуду? Долму?

— Нет, но я научусь…

— Научитесь, — снисходительно кивает она. — Если захотите. А то молодежь сейчас больше по ресторанам ходит.

Дальше разговор переходит на местный язык. Я сижу, улыбаюсь и не понимаю ни слова. Иногда кто-то смотрит на меня и смеется. О чем они говорят? Обо мне? Точно обо мне. Обсуждают, критикуют.

— О чем они говорят? — тихо спрашиваю я у Амины.

— Ничего особенного, — отвечает она. — Обсуждают урожай.

Но по смешкам и взглядам понятно, что обсуждают они не урожай.

Во втором доме история повторяется. И в третьем. И в четвертом. Везде одни и те же вежливые улыбки, одни и те же колкости, замаскированные под заботу. И везде разговор переходит на язык, которого я не понимаю, а я сижу как истукан.

— У них была свадьба? — спрашивает одна из соседок.

— Была, — отвечает Зулейха-ханум, и в ее голосе столько горечи, словно речь идет о похоронах. — Скромная. Только имам.

— А родители невесты?

— У нее нет родителей. Сирота.

Они сочувственно качают головами. Не по отношению ко мне, а к Мирлану, который женился на сироте. К вечеру я возвращаюсь домой разбитая. Голова болит от напряжения, на душе кошки скребут. Смотрюсь в зеркало в ванной — лицо бледное, глаза покраснели от сдерживаемых слез.

Мирлан приезжает поздно, уставший, но довольный.

— Как прошел день? — спрашивает он, обнимая меня.

— Хорошо, — вру. — Познакомилась с соседями.

— Вот и отлично! Понравились?

— Да, очень милые люди. Дома богатые, сады красивые.

Он не замечает фальши в моем голосе. Рассказывает о встрече с турками, о новых планах, о прибыли. А я слушаю и думаю: как ему сказать, что его мать и сестра при каждом удобном случае унижают меня? Что соседи смотрят на меня как на чужака?

Не могу. Не хочу омрачать его радость.

Во вторник все повторяется. Мы идем в гости к родственникам — дяде Мирлана и его жене. Большой дом, много людей, шумный обед. Меня сажают в дальнем конце стола, подальше от хозяев.

— А это и есть русская? — громко спрашивает кто-то.

— Да, это она, — отвечает Амина. — Симпатичная, правда?

В слове «симпатичная» столько яда, что хочется встать и уйти.

— А по-нашему говорит?

— Пока нет. Учится, — вздыхает Зулейха-ханум. — Трудно ей, конечно. Совсем другая культура.

Снова переходят на местный язык. Снова я сижу с улыбкой на лице и не понимаю, о чем речь. Но по интонациям, по взглядам чувствую — обо мне. И явно не в хорошем ключе.

Одна из женщин подходит ко мне и говорит по-русски с сильным акцентом:

— Ты православная?

— Да.

— А ислам примешь?

— Я… не знаю. Мирлан не требует.

— Мирлан не требует, — повторяет она и качает головой. — А дети? Как дети? В какой вере воспитывать?

Я молчу, не зная, что ответить. А женщина продолжает:

— У нас есть традиции. Жена принимает религию мужа. Детей воспитывает в исламе. Это правильно.

— Я подумаю…

— Думай, думай, — кивает она. — Только не слишком долго. Время идет.

В среду мы едем на рынок. Зулейха-ханум ведет меня по рядам, показывает продукты, объясняет, что и как выбирать. Казалось бы, хорошо — учит, заботится. Но каждое ее слово звучит как упрек:

— Видите, это мясо для долмы. Нужно брать именно такое, не жирное. Но вы же не умеете делать долму…

— Это специи для плова. У каждой хозяйки свой секрет. Но вы еще не дошли до таких тонкостей…

— А вот это сыр местный. Настоящий дагестанский сыр в Москве не купишь. Вам будет непривычно…

Продавцы почтительно здороваются с Зулейхой-ханум, а с Аминой — дружелюбно. Меня рассматривают с любопытством, как диковинного зверя.

— Это новая невестка? — спрашивает торговец овощами.

— Да, это она, — отвечает Зулейха-ханум с такой интонацией, будто представляет неудачную покупку.

— Красивая, — замечает торговец.

— Красота — не главное, — холодно отвечает Зулейха-ханум.

К вечеру среды я добираюсь до ванной комнаты и позволяю себе поплакать. Тихо, чтобы никто не услышал. Слезы горькие, от бессилия и унижения. Что я делаю не так? Стараюсь быть вежливой, улыбаюсь, со всем соглашаюсь. Но все равно чувствую себя чужой. Ненужной. Лишней в этом доме. Мирлан приходит домой поздно. Обнимает, спрашивает о делах. И я снова говорю, что все хорошо.

Потому что не могу разрушить его мир своими жалобами. Потому что боюсь — вдруг он встанет на сторону матери и сестры? В четверг ситуация ухудшается. Амина решает отвести меня к портнихе, чтобы заказать национальные платья.

— Нельзя же все время ходить в европейской одежде, — объясняет она. — Люди подумают, что ты не уважаешь местные традиции.

В ателье меня крутят, как куклу, снимают мерки, показывают ткани. Портниха — пожилая женщина с острым языком — не стесняется в выражениях.

— Худая очень. Детей рожать будет трудно.

— У нее еще все впереди, — отвечает Амина с фальшивой улыбкой.

— А грудь маленькая. Детей кормить нечем.

— Увеличится, когда забеременеет, — заступается Амина, но в ее голосе слышится сомнение.

Я стою, красная от стыда, и молчу. Хочется закричать, убежать, спрятаться. Но я — воспитанная московская девочка. Я не устраиваю сцен. Пятница становится кульминацией этой адской недели. Приходят гости — семейная пара с детьми. Серьезные люди, влиятельные в ауле.

За обедом заходит разговор о традициях, о том, как важно их соблюдать.

— Молодежь сейчас забывает о корнях, — сетует гость. — Стали жениться на ком попало. Лишь бы красивая была.

— Да, времена изменились, — вздыхает Зулейха-ханум. — Раньше невест выбирали родители. И браки были крепкими.

— А сейчас? — гость смотрит на меня. — Сейчас каждый сам себе голова. И что получается? Разводы, дети без отцов, традиции забыты.

Я понимаю — все это адресовано мне. Это намеки, которые должны показать мое место в этой семье. Вечером сижу на балконе, смотрю на горы. Красиво. Тихо. А на душе — пустота и отчаяние. Неделя замужества превратилась в неделю унижений.

Мирлан находит меня там.

— О чем думаешь? — садится рядом.

— О том, какая вокруг красота.

— Ты какая-то грустная. Случилось что-то?

Поворачиваюсь к нему, смотрю в любимые темные глаза, и все мысли о жалобах исчезают. Вот он — мой муж, мой мир, мой дом. Разве может быть что-то важнее?

— Просто немного устала, — улыбаюсь. — Все так ново, так непривычно.

— Привыкнешь, — он целует меня в висок. — Главное, что мы вместе.

Ночью в его объятиях я забываю обо всем. О колких замечаниях матери, о презрительных взглядах сестры, о любопытстве соседей. Есть только мы двое, наша любовь, наша близость.

Но утром все начинается сначала. И я понимаю — это только начало. Впереди еще много дней, недель, месяцев такой жизни. И нужно научиться ее выдерживать.

Ради любви. Ради него. Ради нас.