Глава 22

Стоя у стенки, я с прискорбным смирением на втором часу действа признался сам себе в том, что меня задевает ситуация.

Блядь.

Меня задевает, что Вероника уже трижды танцевала с конюхом и дважды — с неизвестными персонажами. А со мной — нет. Я, конечно, и не предлагал. Но она и в сторону мою даже не смотрела. Другие дамочки — открыто пялились, самые беспринципные даже пробовали подкатывать. Приходилось досадливо отмахиваться. Эмансипация немного не вязалась с атмосферой конца Девятнадцатого века, воссозданной в бальном зале, и это раздражало. Хотя в обычной жизни я ни разу не шовинист.

Костюмы на нас всех были действительно отменные. Первые минут десять я разглядывал собравшихся именно из-за одеяний. Сам я выбрал классический строгий костюм-тройку черного цвета, а господа вокруг оказались менее разборчивыми. Или более непритязательными. Каких оттенков на мужчинах и женщинах только не было. А кружева… шелк, атлас… а эти прически с завитками, корсеты с глубокими декольте…

Я заявился на этот вечер только из-за приглашения Вероники, которая собиралась присутствовать на ивенте от первой до последней минуты.

— Раз уж приехал, не пропускай такое веселье, — выдала она днем, когда мы обсуждали планы на вечер. — Я приглашена и обязательно пойду. Илья спокойно остается с бабушкой.

Только вот весело мне не было ни грамма. Чего не скажешь о девушке, раскрасневшейся от активных физических действий. Я неотрывно наблюдал за ней и знал, что выпила она от силы бокала полтора, зато выглядела — на бутылки три. С каждой минутой желание вырвать её из толпы и оттащить куда подальше росло. Никогда раньше не замечал, как на неё смотрят мужчины. Может, потому что никогда до неё и дела не было?

А сейчас… что изменилось сейчас?

Сложно было не согласиться, что Вероника в розовом муслиновом платье выглядела очаровательно и мило. Повседневное каре было убрано в незамысловатую прическу, оголяя тонкую белую шею, на которую падали выбившиеся прядки. Воспроизведенный образ ей очень шел — нежность, женственность, обаяние в движениях. Как девица на выданье, впервые выехавшая в свет.

Мне не нравились собственные мысли. Русло, которое они обрели ещё вчера вечером. Я полночи ворочался, ища объяснений своим поступкам. Зачем приехал? Зачем остался? Только в Илье ли причина? Почему тогда так тянуло завалиться в соседнюю комнату и взять Веронику прямо там?

Несколько недель воздержания? Ой ли. Я жил без секса дольше, намного дольше, и спермотоксикозом не страдал никогда.

— Ты такой душнила, Астахов, — даже опешил, когда рядом внезапно материализовалась Ника. — Господи, ну и лицо…

Машинально коснулся своей щеки под её искрящимся наигранным осуждением взглядом. Отдернул руку, когда понял, что речь о выражении лица, а не непосредственно о лице.

Ореховые глаза улыбались: немного шальные, но очень счастливые.

— Я — душнила?

— Что? Разве это для тебя новость? Никто не овзучи… озучи… оз-ву-чи-вал до меня? — да ты ж моя прелесть, куда делись речевые навыки?..

— Нет. Просветишь?

— Да пожалуйста. Астахов, ты — зануда, душнила и высокомерная скотина.

— Как вежливо.

— Не-а, я ещё недостаточно пьяна, чтобы быть вежливой с тобой.

С этими словами она ловко умыкнула с фуршетного стола бокал и ополовинила его разом, даже не поморщившись.

— Ну не стоит из желания быть вежливой со мной напиваться, — еле отобрал у неё напиток и отложил обратно. — Пойдем, подышишь воздухом.

— Но я хочу танцевать… — девушка растерянно оглянулась на зажигавшее под старинный вальс скопище.

Боковым зрением я заприметил, что к нам направился конюх, поэтому поторопил Веронику к выходу рьянее. Несмотря на её сопротивление, мы всё же оказались на улице в считанные секунды. Там я быстро свернул за угол и зашагал подальше от особняка.

— Да что ты ко мне пристал?! — возмутилась Ника, споткнувшись в очередной раз и попытавшись выдернуть запястье из моей хватки.

— Хочу привести в чувство.

— Я не хочу привси… приводиться в чувство! Я хочу расслабиться! Я хочу танцевать! Я больше двух лет никуда не ходила! Ты, блин, мать твою, понимаешь, каково это?

Я аж встал. Как вкопанный. И уставился на неё.

Откуда столько спеси? Откуда такие выражения? И воинственный настрой?

Она насупилась и увеличила расстояние между нами, не прекращая бороться за свободу своей конечности.

Вся ситуация дико забавляла. С самого начала этого нелепого диалога у стены. Такая Вероника была мне в новинку. Пьяной я её видел. Буйной — нет.

— Бесишь, — бросила на повышенных тонах, осознав, что бесполезно рыпаться.

Обиженно уставившись на меня, поджала губы и шумно выдохнула.

Смешная — до чертиков. С растрепанными волосами, большими влажными глазами и выпяченной нижней губой.

Я и рассмеялся, не выдержав. Ника расценила это как оскорбление и поспешила реабилитироваться:

— Циничная тварь.

— Провинциальная лохушка, — не остался в долгу, лишь слегка стремясь задеть.

И дернул к себе, наконец-то поцеловав.

Она ответила. Обмякла и позволила приобнять себя за плечи. Я действовал нетерпеливо и напористо. Бог знает что на меня нашло, но одних поцелуев казалось катастрофически мало. Я неосознанно толкал девушку дальше, вёл куда-то в неизвестном направлении, вслепую прокладывая дорогу. Не прекращая целовать.

В какой-то момент Вероника уперлась в стену, я придавил её к поверхности и поймал дрожь женского тела, почувствовавшего меня целиком. Уперся руками в полотно и… чуть не свалился, когда под правой ладонью исчезла твердость.

Чертыхнувшись, резко распахнул веки и слегка подался вперед, разглядывая открывшийся проем, это была дверь в помещение. В полумраке удалось идентифицировать сарай со стогами сена и всяческим хозяйственным инвентарем. Над входом горела скудная лампочка, но света хватило чтобы оценить общую обстановку.

Недолго думая, затащил туда пискнувшую от неожиданности девушку и позаботился запереть за нами. И понеслось как по накатанной.

Ещё вчера днем, выезжая из города, я размышлял над тем, как быть, если ты перспективный клерк, но по факту — никто. Если все смотрят на твою фамилию, понимающе кивают, мол, что там суетиться, место под солнцем обеспечено, а в реальности — собственный отец перекрыл мне кислород, не давая проход в сферу, в которой я видел себя. Если нет возможности показать свои навыки, потому что кто-то сбоку уже решил — куда и когда мне податься… И если у меня нет ни одного существенного рычага, способного изменить ход событий…

Ещё вчера вечером, выслушивая рассказ о Нике, я препятствовал внутренней перенастройке, сочувствию и доле вины, возникших у меня по отношению к этой такой незнакомой знакомой девушке, а ночью голову одолевали мысли о том, как выйти из запутанной связи, оборвать порочную нить, тянущуюся столько лет, и войти в прежнюю колею.

А сейчас… меня интересовала только одна вещь: куда присобачить чертов кринолин, чтоб под слоями ткани прикоснуться к нежной девичьей коже…

Я уложил Веронику на первую попавшуюся кучу сена, сминая податливые губы, и всё боролся с неподдающимся подъюбником. Платье с корсетом снять в эту секунду представлялось невозможным. Собственная беспомощность не на шутку распалила, я даже ощутил, как по виску скатилась капля пота. Мой костюм тоже сковывал движения, но раздеть даму я считал первостепенным. Джентльмен хренов.

Нехотя пришлось отцепиться от нежного рта и изучить поле сражения.

Ника бесстыдно захихикала на мои потуги, я строго зыркнул в неё, призывая к толике сочувствия к своему бедственному положению. Её улыбка сделалась озорнее. Она выглядела молоденькой хулиганкой канувших в Лету эпох, совершенно бессовестно нарушающей заветы высшего общества, однако ничуть об этом не гнетущейся.

А затем снисходительно фыркнув, схватила своё одеяние с двух сторон и непостижимым для меня образом подобрала юбку так, что та ладно легла ей на живот аккуратной гармошкой.

— Издеваешься, да? — высвистел, щурясь.

Ника часто-часто закивала. Бессовестно.

— Ты и пощечину мне тогда влепила специально? Признайся.

Здесь девушка задумалась. Видимо, припоминая эпизод. К моему удивлению, она и этого отрицать не стала. Показала знак пятьдесят на пятьдесят.

А я расхохотался. Вместо того чтобы оскорбиться и ощутить себя задетым.

Аномальная легкость и приподнятое настроение придали сил. Я справился с пиджаком и жилетом в рекордный срок. Задышалось свободнее. Взялся за брюки, всё это время не нарушая зрительного контакта с Вероникой, которая становилась серьезнее и серьезнее.

Мерное дыхание стало тяжелым, во взгляде появилась смесь предвкушения, испуга и, как мне показалось, доли восхищения.

Я лишь чуть погодя обратил внимание на то, что она в молочного цвета чулках с атласными бантиками, будто действительно девчонка из Девятнадцатого века.

Меня странно тряхнуло.

Завороженно провел по женским ногам, впитывая ответную крупную дрожь.

Девушка закрыла глаза.

И я вдруг четко осознал, что именно мне не нравилось в нашем сексе весь этот период. Помимо того, что это было неправильно…

— Открой глаза, — выдал шепотом, склоняясь к ней.

Очень давно Вероника перестала смотреть на меня, отворачиваясь и закрываясь. Очень давно я не испытывал прежней тотальной расслабленности, потому что не получал от неё растворения в процессе. Она не терялась от моей близости, как раньше. Не дарила той немой отзывчивости, не исчезала в эйфории. Мы сношались механически, как говорят — для здоровья, ничего личного. И каждый раз вместо умиротворения я чувствовал опустошение. Ядовитый костер внутри пылал ярче, ничто его не гасило.

— Ника… — позвал на грани слышимости, её ресницы дрогнули, — открой глаза… — она упрямо жмурилась. — Ника… пожалуйста…

В ту же секунду девушка изумленно распахнула веки и уставилась на меня. Всё в нынешней ситуации было поразительно — и моя просьба, и обращение, и искренность, с которой я ждал от неё вовлеченности.

И нечто, интимно натянувшееся между нами до предела.

Я благодарно прикоснулся к её губам в поцелуе. Зашуршал пакетиком презерватива. Осторожно снял с неё белье. И неспешно вошел.

В этот раз всё было иначе. Нежность к девушке, поднявшаяся откуда-то из глубин. Желание сделать хорошо именно ей. Тяга к её реакциям.

А после мы долго лежали и смотрели на деревянные балки сверху.

Не проронив ни слова.

Слишком много всего наслоилось за эти два дня.

Как бы я ни отрицал… но перестройка внутри была неизбежна.

Следовало окончательно принять — во мне что-то надломилось.