12.

Инезильда всхлипнула, но тут же распорядилась нести раненого в дом. Два рыцаря подняли Берни на руки и через подвальный ход, чтобы не идти по многочисленным ступеням, внесли его в замок.

— Здесь, — остановил их Махмуд, показывая на помещение рядом с кухней, где стояли дежурные бочки с вином, поднятые из погреба. — Здесь и прохладно и достаточно сухо, печка неподалеку. Вот эта широкая лавка подойдет ему для постели. Госпожа…

— Я сейчас принесу все необходимое, — заверила Инезильда, — Горячая вода есть на кухне.

После того, как Махмуд сделал ему перевязку и дал выпить несколько капель какой-то темно-красной микстуры, Берни пришел в себя. Увидев склонившиеся над ним лица и узнав среди них дона Бертрана, он обвел взглядом стены, а потом впился глазами в лицо крестоносца и, сделав отчаянное усилие, приподнялся на локте.

— Вы не держите слово, мессир! — с трудом проговорил он и снова упал, потеряв сознание.

Махмуд, пряча улыбку, покачал головой:

— Эти рыцари… Если хотите, чтобы он выжил, не мешайте мне. Покиньте все эту комнату. Я хотел сказать — мужчины, ты можешь остаться, ханум.

Инезильда не возражала. Махмуд не хотел ее помощи, и, сев в углу, девушка молилась, беззвучно шевеля губами и глядя на Берни. Он пролежал в беспамятстве весь день и всю ночь. Сначала — недвижно, как мертвый, потом началась горячка, он метался в бреду, и араб давал ему какой-то свой отвар из лекарственных трав.

Наутро Берни стало лучше. Он открыл глаза и снова закрыл, забывшись глубоким спокойным сном. Неизвестно, снилась ли ему любимая, но она была рядом всё время. Махмуд также не собирался покидать замок. Дня через три, когда состояние раненого стало устойчивым, было ясно, что он выживет, арабский врач попросил Инезильду уйти.

— Ему тяжело будет видеть тебя, ханум. Ему нужен покой.

— Но я помогу ему, буду давать лекарство, дежурить ночью. Это вы, доктор, должны отдохнуть.

— Я не устаю от своей работы. А ты, госпожа, отправляйся к себе. Ваши доктора никогда не принимают в расчет душу, лечат только раны на теле. У нас на Востоке принято заботиться обо всём. И о сердце, и о том, что живет в сердце. Ты иди, иди, ханум. Ему без тебя будет лучше. Хорошо когда душевную боль разделяет хоть немного боль тела. Иначе можно не выдержать. Ему надо сейчас побыть одному, подумать. Я позову тебя, когда будет можно.

Послушав совета, Инезильда ушла.

Следующие несколько дней тянулось другое лечение. Берни был уже в сознании, он пил восстанавливающие кровь отвары, ему приносили еду, какую разрешал Махмуд, и молодой рыцарь быстро набирал силы.

Рана в груди долго не закрывалась, надо было лежать спокойно, чтобы не тревожить ее. Заметив, как Берни с тоской смотрит на дверь, ожидая визита, Махмуд сразу сказал ему, что запретил любые посещения раненого до того времени, когда он будет почти здоров. Трубадур печально вздохнул и уставился в потолок.

Иногда они разговаривали. В основном по ночам, когда в замке всё затихало. Только по этому Берни мог узнать день сейчас или ночь, в его "темнице" не было окон.

— Махмуд, здесь вокруг столько вина, а ты запрещаешь мне его пить, — возмущался Берни.

— Нельзя.

— Это тебе нельзя, ты мусульманин, мне — можно!

Махмуд улыбнулся.

— Даже если ты христианин, то раненый. Пока ты пьешь лекарства, вина нельзя. Потом будет можно, выберешь любое.

— Дьявол! "Потом" — это скоро?

— Так не терпится напиться, чтобы все забыть?

Берни замолчал, досадуя на то, что лекарь разгадал его мысли.

— Дама была здесь, — поговорил Махмуд.

— Неужели? — Берни саркастически усмехнулся.

— Она молилась за тебя.

— Просила, чтоб я скорей умер?

— Зачем так говоришь? Она просила Аллаха за твою жизнь. Ты родился под счастливой звездой, раз выжил после такого удара.

— Будь оно проклято такое счастье, — проворчал Берни, отворачиваясь к стене.

— Махмуд, а где твой господин? — в другой раз спросил он араба.

— Думаю, что здесь, в замке.

— Я тоже так думаю, потому и спрашиваю, — вздохнул Берни. — Скажи, зачем ты служишь ему, он же разорял твою землю.

— Трудно сказать. Сначала я просто был его рабом, он меня выкупил. А потом прошло очень много дней и ночей. Города, пустыни, бои… Наверное, мы привыкли друг к другу. Теперь я предан ему как слуга и как друг, но не могу сказать, когда в точности это случилось. Он, вероятно, также не смог бы.

— Хм, а зачем ты взялся лечить меня? Я же враг твоего господина.

— Я хочу оказать ему услугу.

— Кому?

— Бертрану-эфенди. Если ты умрешь, он не получит женщину.

— Ну, спасибо! — взбесился Берни.

Покорный судьбе пророческий тон араба его раздражал. Мало ли что так разговаривают почти все, кто понимает язык звезд, ему-то что до того?

Берни резко сел и тут же почувствовал головокружение и сильную боль, разрывавшую грудь изнутри. Со стоном он опустился обратно.

— Вот видишь, зачем возражать тому, что должно быть? — спокойно сказал Махмуд, наливая лекарство. — Будет только хуже тебе. На, пей.

Берни, не разжимая губ, отвернулся.

— Как хочешь. Хочешь сделать ее несчастной, давай, умирай. Это просто: встань еще раз и непременно упадешь на пол. Рана откроется, а я пальцем не шевельну, чтобы тебя спасти. Меня здесь не будет, я ничего не узнаю, пока не вернусь.

Махмуд поставил питье у изголовья Берни, на днище бочки, преспокойно поправил фитилек в лампе и ушел.

Раненый, злобно уставившись в потолок, лежал неподвижно. Потом повернулся, протянул руку к чашке.