4.

*****

Правду сказать, мало кому нравилось, что начавшаяся всерьез в 1209 году война, по сути — война гражданская. Аквитания формально принадлежит королевству франков. Но так же формально ею владеет Англия…

Сами жители этих краев считают себя независимыми детьми гор, виноградных равнин, теплого ветра и песен, и короли не жалеют сил и регулярных войск, чтобы доказать им совершенно обратное.

Что ж, церковь разделяет королевские взгляды в данном конкретном случае. Дело короля отбить у англичан провинции Перигор, Пуату¢ и еще что только можно, а дело церкви отвоевать заблудшие души. И тоже, чем больше, тем лучше. Что возразить против этих благородных целей? Вряд ли найдется что-нибудь убедительное. А как простым людям в таких условиях жить, это уж… Попробуйте — поймете тогда.

В трактире начинали собираться вечерние посетители. Местных здесь было немного и они не стремились привлечь к себе внимание иноземных господ. Сидели в основном за дальними столиками в углах, и даже прекрасное вино не облегчало им душу вполне, не давая забыться.

Берни¢ зря не послушал своей новой подружки. Анет настаивала, чтобы он ушел с черного хода или не уходил вовсе, она бы не возражала, но, выглянув в зал и видя, что рыцари веселятся во всю и к ним присоединились еще их друзья из полка, Берни решил идти. Попрощался с девушкой, нежно, но вполне по-братски поцеловавшись с ней на прощанье, он поправил на плече ремень лютни и вышел в зал кабака. Заметив кого-то из знакомых хотел подойти к ним, но казавшийся уже абсолютно пьяным Гийом де Тьонвиль еще неплохо ориентировался. Едва завидев Берни, Гийом вскочил и шатаясь преградил ему дорогу.

— Стой! Нам как раз не хватает музыки, — проговорил он, жестом призывая друзей в свидетели.

Рыцари одобрительно загалдели.

— Споешь нам, — решил Гийом.

— Не буду я петь.

— Даже и не спорь, будешь. Господа, трон для нашего гостя!

Появилось еще одно кресло с деревянной спинкой и несколько человек почти силой увлекли Берни к столу, к почетному месту во главе.

Зрителей за столом было человек десять. Северяне. Военные. С ними довольно неосторожно было бы спорить в открытую. С торцевого края стола по обе стороны от трубадура расселись Гийом и Уго, многозначительно поглядывая на него.

— Ладно, пой. А то за тобой должок числится. Думаешь, эту шутку с сестренкой мы тебе так и забудем? Не надейся, — прямо предупредил Уго де Саргемин. — Изволь развлекать нас.

— Вряд ли это доставит вам удовольствие, благородные доны, — осторожно заметил Берни. — Я не знаю ваших любимых песен.

— Не имеет значения, щенок, — сказал один из пирующих солдат. — Пой свои языческие канцоны, лишь бы про красивых женщин и про героев.

— Что-то не припомню сейчас.

— Эй, ты, не зарывайся! — пригрозил Уго, сжимая тяжеленный кулак и стукнув им по столу, так что подпрыгнули кружки. — Поджарим тебе пятки, живо вспомнишь. Играй!

— Или мы закажем еще изжарить для нас барашка, а дровами станет твоя лютня, а может быть и ты сам, — с ухмылкой сказал другой рыцарь с рыжей торчащей бородкой. — Спой "Красотку, что украла мое сердце", и если твой голос не хорош, я лично перережу тебе глотку.

— Хорош, хорош, — заплетающимся языком заверил Гийом. — Я его слышал. Но этого парня я все равно убью, — добавил он и уронил голову на руки, опрокинув свою кружку.

— В таком случае петь придется вам, — сказал Берни, хмуро посмотрев на пьяниц. Он взял лютню и стал перебирать струны, играя вступление песни. Зазвучал его глубокий молодой голос.

На высокой горе, в дивном замке живет

Та, прекраснее всех, что люблю я.

Сквозь решетки и стены, где страж у ворот

Ветер шлет мне ее поцелуи.

Припев:

Красотка, что украла мое сердце,

Оставь его себе иль вовсе разорви,

Ведь если ты меня разлюбишь —

Не надо мне иной Любви!

Девица, что украла мое сердце,

В моей груди его смени своим.

И если ты меня разлюбишь,

Не надо мне иной Любви…

"И если ты меня разлюбишь, не надо мне иной любви…" — эта строчка печально отражалась от сводов трактира и возвращалась опять и опять.

У Берни был правда красивый голос, но он не смог бы так очаровать рыцарей, если в пении молодого трубадура не слышалось настоящего чувства. Всем казалось, что он поет, собственно, о себе и только для себя. Не потому что его просили и даже заставили петь, а просто душе исполненной любовью нет сил молчать. Но спев последний куплет и рефрен, он замолчал и приглушил струны рукой.

— Довольно?

— Еще!

— А ваша баранья нога с чесноком не будет скучать? — спросил Берни. — А вино и паштеты? Вы ведь не едите, когда я пою, — он окинул взглядом изобилие яств, которыми был завален стол.

— Не твоя печаль. Или… ну, угощайся, раз хочешь, — предложили хозяева.

— Спасибо, я сыт.

— Так какого черта? Мы ждем! А долго ждать мы не любим, учти это.

Берни низко опустил голову, изображая смиренный поклон. Он пел серенады и `альбы — рассветные песни, а рыцари пили вино и слушали вполне благосклонно. Гийом де Тьонвиль очнулся и также был в числе зрителей, не забывая регулярно наполнять свою кружку. В этой радости никто себе не отказывал. Служанки: Анет и другая девушка, несколько раз приносили новую дюжину бутылок на этот стол.

На улице было еще светло, а в трактире уже зажгли факелы, укрепленные попарно в кованных кольцах по стенам. В какой-то момент пирующие вдруг встрепенулись, глядя куда-то сквозь Берни, на огонь в печи, что ли?

Также оглянувшись, когда по нему прошла чья-то тень, Берни вздрогнул и замолчал.

— Что же вы, продолжайте, — сказал приятный баритон с бархатистой глубокой окраской, который не портило даже грубое северное наречие.

Трубадур скрипнул зубами и наиболее спокойно как мог ответил:

— На сегодня более чем достаточно. Прошу извинить, мне пора.

Он хотел встать, но Уго Саргемин грубо толкнул его обратно.

— Сиди! Мы еще не устали тебя слушать. Вот и дон Бертран не откажется от этого развлечения, не так ли, мессир?

— Не откажусь, — кивнул только что вошедший мужчина.

Он сел на почтительно освобожденное для него место, на правом от Берни краю стола.

Молодой трубадур исподлобья кинул злой взгляд на этого человека и тут же опустил веки.