7.

*****

Новоявленный дон Бернар де Ристрюэрассказал изумленной подруге детства, что произошло сегодня, умолчав только, что он защищал дочку трактирщицы Анет.

Выслушав рассказ, Инезильда обрадовалась меньше, чем он ожидал.

— Берни, это здорово, если бы не было так ужасно. Ты что, всерьез собираешься драться с доном Бертраном?

— Так у меня, собственно, выбора нет. И лучшего способа убрать его с дороги я пока не придумал.

— Не надо этого поединка. Это безумие!

— Боишься за него? — нахмурился Берни.

— За тебя я боюсь, дурья твоя башка! — вскипела знатная дама.

Берни рассмеялся.

— Разве так подобает говорить девушке благородной крови? Стыдитесь, донна! Два доблестных рыцаря будут биться насмерть ради вашей любви, а вы хотите воспрепятствовать поединку? Это ведь дело чести.

— Много ты понимаешь в таких делах! — обиделась Инезильда. — Одно дело, как пишут в романах, а в жизни совсем-совсем другое. Я не хочу смертоубийства, этого довольно вокруг и без ваших нелепых ссор. Вы, мужчины, ей-Богу, как дети. Что вы понимаете в завоевании женских сердец! Думаете, мне будет приятно видеть, как вы убьете друг друга из-за меня? Ладно бы еще по горячности, а то ведь вежливо договоритесь, назначите день и час. Еще бы додумались бросить жребий, кому я достанусь. Ну, спасибо, благородные рыцари, за ваше уважение к даме!

— Зизи, ты неправильно все поняла, — мягко возразил трубадур. — Избавить землю от такого, как этот твой дон, просто святое дело. Он сам предоставил мне эту возможность, и я уж постараюсь использовать ее, как полагается. Кроме того, я люблю тебя, понимаешь? Должен я хоть что-нибудь совершить, чтобы заслужить тебя. Я разрублю этого северянина на кусочки, и всё будет превосходно!

— Ах, Берни, какую чушь ты говоришь сейчас. Во-первых, это он безоговорочно убьет тебя…

— Пусть так. Он уже многих убил. Одним больше, одним меньше, разве кто-то заметит? Хуже другое: я вижу, ты беспокоишься о его жизни. Он тебе дорог? Небезразличен? А может, ты его и вправду любишь?!

Трубадур явно завелся. Его приводила в ярость одна мысль о том, что сейчас по глазам Инезильды он прочтет "да". Но она опустила глаза, и это было еще хуже, чем если бы она прямо призналась в своей симпатии к северянину. Берни обеспокоено заглянул ей в лицо.

— Ты что, сестренка, плачешь?

— Нет! Но сейчас начну, если ты это не прекратишь!

Инезильда всхлипнула, и вся злость мигом покинула трубадура. Он обнял девушку и стал успокаивать.

— Не надо, Зизи, ну не надо. Я его честное слово убью и не о чем горевать! Но если ты скажешь, что любишь его…

— Что ты сделаешь?

— Не знаю, маленькая. Поединок у нас через месяц, день в день, я за это время успею придумать что-нибудь. Если конечно, проживу этот месяц…

Девушка подняла голову и твердо сказала:

— Так вот, запомни одно, что я скажу тебе, Берни. Я не хочу, чтобы вы умирали. Оба. Ясно? И… понимай, как знаешь.

Отстранившись, трубадур искоса посмотрел на нее. Потом, сидя рядом, они долго молчали.

— Я потом подумаю, хорошо? — хрипло проговорил Берни. — Давай сейчас ляжем спать.

— Хорошо. Я постелю тебе здесь, на полу. Пойдем, поможешь мне вытащить из постели перину.

— Что ты, не надо. Мне только перин не хватает, тоже придумала! Я на балконе лягу.

— Там холодно.

— У тебя теплее, чем просто на улице. Сообрази, мне это не в первый раз. Разрешаешь взять вот эту медвежью шкуру? Я буду прямо как король в военном походе!

Инезильда настаивала на своем.

— Внемли здравому смыслу, Берни. Где это видано, чтобы рыцарь спал на балконе, так не положено.

Берни снисходительно улыбнулся.

— Мне всё равно. Что там положено рыцарям, меня не касается. Между прочим, если они считают достойным по поводу и без повода падать на колени перед своей дамой сердца, то уж спать у ее порога — мечта для любого самого благородного рыцаря. Если хочешь проявить свою власть, дай мне, пожалуйста, одеяло.

Инезильда со вздохом смирения помогла Берни вытащить на балкон тяжелую шкуру горного медведя и дала пушистое одеяло из козьей шерсти. Такие носят с собой пастухи в горах, чтобы не замерзнуть самой холодной ночью.

Устроив свое походное ложе, Берни насмешливо покачал головой.

— Я так спать хочу. Вдруг, не проснусь на рассвете, и мадам Равальяк, твоя нянька, увидит меня здесь? Крику будет… Как в тот раз, когда я надел шкуру и зарычал на нее, помнишь?

— Можно подумать, она за столько лет не привыкла к тому, что у меня есть прирученный зверь, который гуляет, к сожалению, сам по себе. Но иногда он ведь должен возвращаться домой?

— Как знаешь, Зизи. Если твоя репутация тебя не волнует, тогда доброй вам ночи, моя госпожа.

— Кому сейчас нужна репутация, — хмыкнула Инезильда. — Есть дела поважнее, и не время оставлять за дверью друзей. Но раз ты настаиваешь…

Она демонстративно закрыла балконную дверь на задвижку со своей стороны, отвела рукой занавеску и через решетку скорчила Берни гримасу, дразня его.

Трубадур усмехнулся и лег в постель. Он слышал, как зашуршали занавеси шелкового полога в комнате, а затем погас свет. Берни прислушивался еще некоторое время, но вскоре сладко уснул.