Глава 38. Максим

К вечеру тридцать первого мне стало казаться, что остального мира не существует. Он не реален и существует только в телефоне. Там друзья, коллеги, партнеры, потерявшая меня мать. А здесь вот реальность. Снег, чистый, нетронутый, и клочок очищенного мной двора с моей машиной посередине. Была елка, большая и пушистая, стильно наряженная и мерцающая огнями. Был крупный серый пес, вальяжно развалившийся на террасе. Запах жареной с чесноком курицы с кухни. И наконец — была Катя. Ее гибкое, нежное, в оранжевую крапинку тело, за две ночи досконально мной изученное и везде, в каждый его квадратный сантиметр, зацелованное. А больше ничего не было.

— Ждать до двенадцати будем? — спросила Катя подходя со спины. — Или сядем ужинать? Можно комедию какую-нибудь включить.

— Можно, — согласился я. — Можно и сейчас поесть, и в двенадцать.

Катя согласно кивнула — я до сих пор поражался тому, сколько человек, у которого все ребра торчали, мог съесть. Последние годы я провел под эгидой здорового питания, потому что Ева паниковала, что наберет хоть один лишний килограмм.

Мы включили фильм. Сели на диване и я сам к ней потянулся, она словно боялась меня трогать. Во время секса да, она касалась меня с удовольствием, а в остальное время я снова превращался в ее босса. И сейчас напряглась.

— Будешь закрываться, уволю, — пригрозил я.

— А я у тебя половину имущества отсужу при разводе, — фыркнула она.

— Из нажитого за дни брака у меня пока только проблемы, мы и так их делим.

Жареная курица подгорела, кажется, у Кати по традиции подгорало все, но менее вкусной от этого не стала. Ее мы съели с удовольствием, салат и прочее наготовленное решили оставить на ночь. За фильмом Катя уснула, она легко и быстро засыпала, словно пытаясь наспаться впрок. Перед полуночью я ее затряс.

— Катя, — позвал я. — Скоро двенадцать, нам снова пора есть.

— Я как будто бы уже не могу, — зевнула она.

— Да неужели, — поразился я. — Нет, так нельзя, есть так есть.

Мы накрыли стол. Салютов у нас не было, но где-то в кладовке Катя отыскала бенгальские огни. Выслушав президента и выпив шампанское мы вышли на улицу, во двор. Густая черная темнота, в стороне над городом небо чуть светлее и брызжет искрами салютов. Отсюда они кажутся каким-то несерьезными, игрушечными, как и весь остальной мир.

— Зато у нас бенгальские огни, — сказала Катя. — Я в детстве считала, что без них нового года в принципе не бывает.

Затяжной снегопад прекратился, улегся ветер, немного пощипывал щеки мороз — новогодняя ночь была идеальной. Катя смотрела на огонек в ее руке и искры отражались, плавали в ее глазах, отчего они тоже стали совершенно рыжими.

— Ты волшебная, — честно сказал я.

— Да бросьте, — отмахнулась Катя, а Молчун с веранды утробно рыкнул, подтверждая мои слова. — Максим Алексеевич, снег липкий еще, давайте снеговика лепить.

Снеговиков я не лепил с детства, а уж ночью — никогда. Тем не менее послушно пошел за ведром, морковью и варежками, мне показалось вдруг, что на этом холме, в этой тишине можно все. Даже — снеговиков лепить.

Лепили мы шумно и весело, Катя трижды упала, Молчун прежде важный и серьёзный тоже разбушевался, нападал на скатанные нами шары и пытался с рычанием их грызть.

— Только попробуй потом снеговика сломать, — погрозила ему пальцем Катя.

Со снеговиком мы справились за час. Потом уставшая Катя плюхнулась прямо попой в снег, я сел рядом. Подвинулся к ней, она снова замерла.

— Не бойся меня, Кать, — попросил я.

— А я и не боюсь.

В голосе знакомая уже бравада.

— Тогда поцелуй меня. Сама.

На мои поцелуи она откликалась охотно, но инициативу не проявляла. Сейчас посмотрела на меня, словно раздумывая, помедлила.

— Учитывая, что вы мой муж, пусть и фиктивный…

Вообще все это время мы усиленно делали наш брак настоящим, но он останется здесь, на этом холме, как и все произошедшее. Катя убрала рыжую прядь с щёки и потянулась ко мне. Она так морозом пахла! Щеки холодные, рот — обжигающе горячий. И сколько бы раз за я уже ее не брал, все равно мало было. Воробейкина пыталась наспаться впрок, а я пытался самой Воробейкиной впрок налюбиться. И сейчас с трудом оторвался от нее, подхватил на руки, холодную, из-за отсыревшего тулупа тяжёлую, едва не уронил, Катя заливисто рассмеялась.

— Вы чего делаете, Максим Алексеевич?

— В тепло тебя несу, чтобы самым зверским образом надругаться.

В гостиной в честь нового года был разожжён камин, и сейчас мы любили друг друга не дойдя до комнаты, прямо на мохнатой шкуре разложенной перед ним. Утром я проснулся первым. Потянулся к телефону. Он стоял на беззвучном и теперь радовал меня кучей пропущенных звонков и сообщений. И словно специально, чтобы я увидел, поверх всех сообщений было написанное Евой.

“С новым годом. Надеюсь, ты поймешь, что не все стоило оставлять в прошлом году. Скучаю.”

Я смахнул уведомление. Уже первое число. Десять утра. Камин давно погас, стол все еще накрыт, на нем медленно заветриваются бутерброды и закуски. Катя спит рядом. Вся закутанная в плед, рыжие пряди разметались по подушке, одна рука чуть откинута в сторону. На предплечьях веснушек мало, и я медленно скольжу пальцем от одной к другой, прокладывая извилистую дорожку. Густую, теплую тишину дома ничего, кроме отдаленного гула не нарушает.

Тут я напрягся — здесь если только Молчун выл или птицы какие щебетали, обычно было тихо, да и стеклопакеты сделаны на совесть, шум особо не пропускают. Как был, голым, я прошёл к окну и распахнул шторы впуская солнечный свет.

В распахнутых воротах стоял трактор. Перед ним куча снега, ее, судя по всему ругаясь, лопатой раскидывает Степан. Некоторые комки снега долетают до нашего снеговика, который смотрит на происходящие глазами карамельками так тоскливо, что у меня сжимается сердце.