Глава 3.
Мчися, Ирида крылатая, вспять возврати их
(Гомер, «Илиада»)
В Клео вселился бес хозяйственности и чистоплотности. Она перемыла полы во всем доме, перестелила белье – на своей постели, разумеется, отдраила плиту, раковину, ванну и унитаз. Ну а как же? Вдруг «брат» девушку приведет?!
Клео стянула с головы косынку, сердито сдула упавшую на лицо прядь. Так, может быть, еще окна помыть? Или шторы снять и постирать? Все, что угодно, лишь бы не думать о том, чем сейчас занят этот противный Павел Тихий!
Девушка посмотрела на окно. Ну какое окно, Клеопатра Николаевна? Уже темнеть начало! Иди уже вместо окна саму себя отмывай от трудового пота. И спать ложись.
Ванну Клео приняла с чувством, толком, расстановкой. В смысле, с ароматическим маслом мускатель, с последующим скрабированием и прочим умащиванием самой себя. Только голову проигнорировала – промывание такой копны волос, как у нее, – это целая эпопея, на которую у Клео уже не осталось сил. Но с шевелюрой Клео повезло не только в плане густоты, но и тем, что волосы долго не жирнились. И вполне переживут без помывки еще день, а то и два.
Клео аккуратно промокнула тело, завернулась в полотенце, нажала на ручку двери ванной.
И выйдя за эту дверь, обнаружила, что «брат» вернулся. Один.
Павел стоял, привалившись к противоположной стене, рядом с входной дверью. Светлая льняная рубашка в темных пятнышках от дождя, руки в карманах брюк, босые ноги. Вся поза такая небрежная и при этом такая… Клео знала уже, что ее версия про фитнес-тренера совершенно несостоятельная. Но сейчас она снова пришла девушке в голову. Какое-то неприлично совершенное владение собственным телом.
Клео повыше поддернула узел полотенца.
– Я твоя сестра?
Он молча покачал головой.
Значит, нашел даму с жилплощадью. Клео почувствовала, как впиваются в ладони короткие ногти.
– Она была блондинка, брюнетка?
Он снова покачал головой.
– Нашел рыженькую – под стать себе?
Еще одно отрицательное движение головой. Клео почувствовала, как кулаки само собой разжались.
– Неужели не нашел девушки под свой вкус? – Павел ради разнообразия выразил кивком согласие. – Да ты капризный, Павел Тихонович! Что с ними не так?
– Они не ты.
Тут разжались окончательно не только кулаки, но и узел на полотенце – Клео едва успела его поймать.
– Сними его.
Тихий хриплый голос острой бритвой полоснул по нервам. Пальцы и в самом деле едва не разжались. Что же ты делаешь, гад рыжий?!
То, что ты сама от него и хотела, Клео.
Ноги уже готовы были сделать первый шаг к нему, а потом, еще, еще, еще. Но вместо этого Клео вдруг услышала свой собственный голос.
– Ты первый.
Господи, что она творит?! Это точно она творит?!
Красивые мужские губы тронула легкая усмешка.
– Желание царицы Египта – закон.
Длинные мужские пальцы принялись неторопливо расстегивать мелкие пуговицы на льняной рубашке. Клео, словно завороженная, наблюдала, как в развале рубашке появляется рельефный мужской торс. И почему версия со стриптизером не приходила ей в голову?! В Павле Тихом определённо скрыта бездна талантов.
Последняя пуговка покинула петлю. Белые льняные полы разошлись. Наверное, поза такая или еще что… Что все это выпуклое великолепие напряглось пластинами и кубиками – ну просто как на картинке.
– Дальше.
Это что – тоже она сказала?!
У Павла уже гораздо ощутимее дернулся угол рта. А мужские пальцы легли на брючный ремень.
Нет-нет-нет, я пошутила!
Да-да-да, не останавливайся!
Пряжка ремня негромко, но отчетливо звякнула, когда ее расстегнули. Чуть громче вжикнула молния на ширинке. Свободному ходу собачки замка явно что-то мешало. То, что натягивало появившееся в развале молнии светло-серое белье.
Клео тяжело сглотнула, а потом заставила себя поднять глаза. Взгляд Павла притягивал ее так, словно он вытянул ремень из петель, накинул ей на шею и потянул к себе.
И она пошла.
Шаг, еще один, и еще.
Павел поднял руку – но полотенце упало до того, как он его коснулся. Мужская рука легла Клео на шею, притягивая ближе. А губ коснулись мужские губы.
Как он целовался, боги-боги… Павел Тихий умел целоваться. Или это просто Клео себя уже накрутила до невозможности во время его отсутствия. Или еще что… Но касания его губ были такие щемяще мягкие. Такие головокружительно нежные. Такие охрененно смелые. Он взял ее языком в рот, резко прижал к себе – и у Клео вместо ног образовался кисель.
От того, как гладко и быстро язык Павла скользил в ее рту, то и дело задевая ее язык, гладя, сплетаясь. От него пахнет немного то ли вином, то ли коньяком, а еще дождем и солью. И это вкусно. Очень вкусно.
От того, как он сильно прижимает ее к себе. Она ведь обнаженная, совсем, полотенце валяется где-то у ее ног. И одна ее грудь вжимается в его обнаженный торс, а другая – в полу его рубашки. Пуговица немного царапается. И это сладко. Очень сладко.
А еще ниже ей в живот упирается то, что мешало расстегиваться замку ширинки. То, что, судя по развитию событий, скоро окажется в ее теле. Она ведь этого в самом деле хочет. Или нет? Клео попробовала призвать разумную часть себя, пытаясь представить, как это выглядит со стороны – она, абсолютно голая, обнимается и целуется с в принципе одетым мужчиной. Правда, у него расстегнута рубашка и штаны. И…
Попытка вернуться в разум привела к ровно противоположному результату. Нарисованная картина показалась Клео безумно красивой. Только чуточку неполной. Да и вообще, если тема Клео интересна, то она быстро все схватывает и не тормозит. Поэтому Клео перехватила инициативу, втянула в свой рот горячий и гладкий мужской язык. И скользнула ладонью по животу вниз.
Ни хрена себе черенок лопаты!
На этой мысли все ее инициативы закончились, Клео подхватили под ягодицы, напоследок трахнули языком в рот – ну потому что поцелуем это уже назвать было нельзя – и понесли.
Видимо, в спальню. Как удачно. Потому что именно в этот момент Клео поняла, что хочет. На самом деле хочет, чтобы это, наконец, случилось. И именно с Павлом. И на выдохе шепнула ему на ухо.
– В мою комнату. Я приготовила нам свежее постельное белье.
– Приготовила нам? – хрипло хмыкнул Павел, бережно поворачивая ее, чтобы пройти в дверной проем. – Ну и вредина же ты, царица. А если бы я пришел не один?
– Такого не могло произойти. Потому что они – не я, – тихо отозвалась Клео, почти дословно повторив слова, которые так сильно и сладко задели что-то внутри.
– Они – не ты, - снова хрипло и тихо отозвался Павел, опуская ее на постель. – Никто не ты. Кроме тебя.
***
Так ведь бывает в жизни. Причем с завидной регулярностью. Только непонятно, по каким правилам. Но случается. Ты долго и настойчиво чего-то добиваешься, но ничего не получается. Ты плюешь, говоришь себе: «Да пошло оно все к черту!» – и вдруг оно случается. Как будто само собой. Кто-то из великих сказал: «Все сбудется, стоит только расхотеть». Но Павел не расхотел. Нет-нет, скорее наоборот.
Теперь он хотел ее еще сильнее. И особую сладость и силу этому желанию добавляло то, что оно сейчас, вот-вот исполнится. Потому что они уже оба голые, в постели и целуются по-настоящему, взасос, и его руки уже на ее теле везде.
А голая она оказалась еще лучше, чем он представлял, горячая, гладкая, там, где надо – тонко, а в другом месте, где надо – округло. Груди небольшие, но упругие и прямо под ладонь, сосок тугой вишней так и просится в рот, попа такая, что хочется как минимум со всей дури сжать, а то и шлепнуть – просто чтобы сбросить колокольный звон возбуждения в ушах. Но Павел все же этого делать не стал – в смысле, шлепать. Но гладил, тискал, мял, сжимал пальцами, целовал, лизал – в общем, творил, что хотел. Она позволяла. Не очень инициативничала в ответ, хотя там, в прихожей, так смело Павла схватила, что он чуть не задохнулся. А теперь тихонько постанывала и ерзала под прикосновениями и поцелуями и явно уже была готова к продолжению. Для первого раза более чем достаточно. И Павел потянулся к брошенным на пол штанам, в кармане которых был предусмотрительно оставлен презерватив.
Девушка оказалась такой узкой, что от неожиданности Павел замер. Она была возбужденной, влажной, готовой, но все же… все же такой узкой, как будто… Наверное, у нее давно никого не было. Эта мысль почему-то оказалась очень приятной.
Он перенес вес на предплечья, чуть освобождая ее от своей тяжести там, внизу. В конце концов, она довольно миниатюрная девушка – особенно на его фоне. Надо дать Клео к себе привыкнуть, если у нее давно никого не было. Черт, все-таки это почему-то очень приятно.
Он наклонил голову и поцеловал ее.
– Ты в порядке?
– Да, – едва слышно отозвалась она.
– Тогда обними меня ногами. Пожалуйста. Так нам будет приятнее.
***
Вот насчет «приятнее» Клео уже сомневалась. Нет, буквально несколько минут назад было приятно так, как никогда в жизни. Это и слово «приятно» наверное и не отражало того, что Клео чувствовала. Это было… волшебно. А теперь… теперь надо было дышать, на счет, через нос. Не то, чтобы так уж сильно больно. Да и навык терпеть мышечную боль никуда не делся. Просто… Просто слишком резкий был переход от «волшебно» к «надо потрепать». Ну надо, никуда не денешься. Отсутствие девственной плевы – это одно. А принципиальное отсутствие до данного момента в твоей вагине члена – это, оказывается, другое. Кто бы мог подумать, что мужчина может быть таким большим. Вот у античных статуй там смотреть не на что. А сейчас внутри Клео двигалось нечто, превосходившее то, что находилось у античных мужчин под фиговым листком, а то и без оного, раза в два. А то и три. Интересно, братья в этом отношении одинаковые? Бедная Эля.
Клео думала о чем угодно, лишь бы абстрагироваться от этого чувства растяжения на грани боли. А потом … потом что-то случилось. Она вдруг услышала, как хрипло и сбито Павел дышит. Как дрожат его пальцы у ее виска. И он вдруг стал целовать ее – беспорядочно, но больше в губы. А потом вздрогнул всем телом, упал лицом в подушку и низко застонал прямо ей на ухо. А у нее внутри что-то ритмично и горячо пульсировало.
В этот момент состояние «надо потерпеть» исчезло. И вернулось «волшебно». Только это было какое-то другое «волшебно». Но руки сами собой принялись гладить горячую влажную мужскую шею – даже когда Павел освободил ее от собственного веса, покинул ее тело и перекатился на спину, увлекая ее на себя. Клео замерла. Лежать на нем – это по-настоящему волшебно.
– Ты успела? – послышался его все такой же хриплый голос.
Клео сначала не поняла, о чем вопрос. Потом, кажется, догадалась.
Но ни уточнять, ни говорить сейчас не хотелось. Она неопределённо кивнула и прижалась щекой к его груди. Это было так волшебно. По-настоящему. Лежать на нем и слушать, как стучит под ее ухом его сердце.
– Можно, я так полежу на тебе немного?
– Хоть всю ночь, – Клео почувствовала, как ей на поясницу легла мужская рука. А потом ее сменило одеяло. – Ты ничего не весишь.
И под все усиливающийся шум дождя они уснули – практически одновременно.
***
Утро было совершенно обыкновенным. Но только на первый взгляд. Разбудил Клео не будильник, а шум дождя. По крайней мере, ей так показалось поначалу. Клео какое-то время лежала и прислушивалась к шуму дождя. Похоже, сильный. Значит, на раскопе сегодня пауза. Зато можно, наконец, заняться оцифровкой результатов. Клео привычно думала о предстоящей работе, а потом вдруг резко села.
Вчерашний день накрыл ее с головой, и только через несколько секунд у Клео получилось из этих воспоминаний вынырнуть и нервно хмыкнуть. Ну что же. Поздравляю вас, Клеопатра Климова, исторический казус успешно разрешен. Теперь ты не только технически не девственница, но и так… в целом. Всесторонне, так сказать.
Клео завертела головой, уже понимая очевидное. Павла в ее комнате не было. Хотя она отчетливо помнила, как засыпала на нем. И его слова: «Хоть всю ночь». Да и все остальное помнила прекрасно. И почему-то некстати стало горячо щекам. Так, а ну прекратить! Как говорил Карлсон – дело-то житейское! Секс по взаимному согласию двух взрослых людей. А то, что этот секс у одного из двоих был первый в жизни, другому знать совсем не обязательно. Как известно, многие знания – многия печали. И Клео решительно встала с постели.
За что тут же поплатилось. Что-то неожиданно отозвалось в теле, большей частью в низу живота легкой ноющей болью. И в самом деле неожиданно. Вот как, оказывается, бывает. Тот факт, что сегодня ночью не порвалась девственная плева, не является решающим фактором. И, видимо, мышцам влагалища необходимо привыкнуть… к такому растяжению.
Ладно, привыкнет как-нибудь. Наверное, у них с Павлом это был не единственный раз. И будет еще. Клео замерла у шкафа. Эта мысль ее ошарашила, и она никак не могла решить – хочет она этого или нет. По всему выходило, что хочет, но… но почему-то страшно. Нет, не из-за возможного дискомфорта. А что-то другое, что-то… Клео тряхнула головой. Вот самое время размышлять о таких вещах, стоя нагишом перед шкафом. Вдруг сейчас Павел зайдет? Если он, конечно, дома. Он же бегает по утрам. Может быть, он на пробежке? И Клео открыла дверцу шкафа, чтобы достать свежее белье.
А достав, вспомнила, что свое полотенце она вчера потеряла в прихожей. Клео со вздохом натянула шорты с майкой и в этот момент увидела, что ее ярко-зеленое полотенце висит на спинке кровати. Значит, Павел встал раньше, принес ей ее полотенце. Видел ее спящей.
В голову вернулся вчерашний сумбур. И самое лучшее, что можно было сделать в такой ситуации – отправиться в ванную.
***
Павел обнаружился на кухне. А еще там пахло кофе.
– Привет, – негромко произнес он.
– Привет, – так же негромко отозвалась Клео. Все то время, что она провела в ванной за гигиеническими процедурами, Клео читала себе лекцию о том, как вести себя с Павлом. Что надо быть спокойной и невозмутимой, что все случившееся – вполне естественно.
Вся лекция полетела коту под хвост, едва она посмотрела ему в лицо. Она смотрела на Павла каким-то новым взглядом. И он казался ей сейчас очень красивым. Эти широкие плечи, небрежная поза, отблеск коротких золотистых волосы, его взгляд, четкий контур губ. Которые вдруг смертельно захотелось целовать. И вместе с тем…
Желание сбежать и запереться в комнате вспыхнула внезапно и сильно. Но Клео не успела ни поддаться этому желанию, ни попытаться как-то его обуздать. Павел широко раскинул руки – и она сорвалась с места и через секунду уже была прижата к его груди. И это было так прекрасно и так естественно, что недавнее желание спрятаться в своей комнате казалось теперь совершенно глупым.
– Я сварил кофе, - услышала она негромкое на ухо. – А вот кашу варить не умею. Зато я вчера таки купил гранолу. И молоко есть. Хочешь завтракать?
Больше всего Клео хотелось вот так стоять и нежиться в его руках. Это оказалось для нее таким неожиданно сладким… И она оказалась к этому так совершенно не готова. Исторический, мать его казус… дело-то житейское… просто секс по взаимному согласию двух взрослых людей… И что там она еще себе говорила? Все вылетело из головы, кроме желания вот так стоять, прижиматься щекой к его груди, чувствовать его руки на своей спине и… и все. О том, что может быть дальше, у Клео не было ни малейших идей.
– Клео? – она почувствовала губы Павла у своего уха. – Ты хочешь… завтракать?
Ну-ка соберись, Клеопатра, царица ты или нет?!
– Буду! – решительно кивнула она. Отступила и для надежности кивнула. – Буду и кофе, и гранолу.
Но прежде чем она вместе со своим только что проклюнувшимся благоразумием успели сесть за стол, Павел снова выбыл у нее почву из-под ног. Одним единственным коротким поцелуем в губы. А потом как ни в чем ни бывало обернулся к плите.
– Тебе с молоком или без?
– Черный, – после паузы отозвалась Клео.
Господи, ну как же собраться с мыслями и прийти в себя?! Ой, надо было делать это с Аркашей. А еще лучше – с вибратором! От этого точно бы не было такого разброда в голове! Только тогда и вот этого сладкого и теплого чувства внутри тоже бы не было.
Из глубины квартиры раздался рингтон ее телефона, Клео резко подскочила с места – и охнула. Черт. Мышцы все еще не пришли в себя и отзывались на резкие движения болью.
– Сиди, я принесу, – Павел, похоже, заметил ее гримасу и быстро вышел из кухни. Клео ничего не осталось, кроме как вернуться на место.
К тому моменту, когда Павел принес телефон, он перестал звонить
– Это, наверное, будильник сработал, – неловко произнесла Клео, забирая свой телефон из рук Павла.
– Нет, это Аркадий, – ровно отозвался он, снова возвращаясь к плите.
Пока Клео разговаривала с Ивакиным о планах на сегодняшний день, – точнее о том, какие коррективы внес в их обычные планы дождь, Павел расставил на столе чашки с кофе, глиняные миски, бутылку молока, пакет с гранолой.
– Насыпай, сколько тебе надо. И пей кофе, он уже не горячий.
Клео не нашлась, что на это сказать. Да и надо ли было говорить. Завтрак шел в молчании, которое с каждой секундой становилось все более и более неловким. Клео уже практически твердо решила, что вот сейчас допивает кофе – и берет ноутбук и едет в гостиницу к Владиславу Семёновичу, работать. Потому что находиться наедине с Павлом теперь оказалось невыносимо.
– Что у тебя болит?
– Что? – растерянно переспросила Кдео.
– Когда зазвонил телефон, ты резко встала и почувствовала боль. Что с тобой?
Клео задержала дыхание. Он все замечает. Слишком многое. Наверное, для прокурора не существует мелочей.
– Просто неловко встала.
– Нога?
– Со мной все в порядке! – с нажимом произнесла Клео. И чтобы прекратить этот разговор, резко встала.
Да что же такое… Она с шипением выдохнула сквозь зубы и неосознанным движением прижала ладонь к низу живота.
А Павел уже стоял рядом.
– Это не нога, – произнес он негромко. – У тебя болит не нога.
Клео сердито посмотрела на Павла. Ну что ты ко мне прицепился?!
– Это мое дело.
Ее попытку выйти Павел пресек, поставив руку поперёк дверного проема.
– Твое самочувствие как-то связно с тем, что произошло между нами ночью?
С ума сойти можно. Откуда ты взялся на мою голову такой проницательный?! Но вслух надо было сказать что-то другое, а этого другого не находилось. Ее идея о том, что он не должен был ничего узнать о том, что сегодня ночью у Клео была первая близость с мужчиной, кажется, потерпела крушение. Потому что Павел все сам прочитал по ее лицу. Хмуро кивнул – скорее сам себе.
– Ясно. Я… я недостаточно подготовил тебя? Тебе было дискомфортно? Ты… почему ты ничего не сказала, если испытывала дискомфорт?
Клео почувствовала, как щеки начинают гореть. Господи, ну откуда на пустом месте взялись все эти сложности?!
– Дискомфорт был не слишком сильный, – наконец смогла выдавить из себя она.
Она не смотрела в глаза Павлу, а куда-то ниже его лица. Поэтому увидела, как сильнее сжались его челюсти.
– Его не должно было быть в принципе. Ты должна была мне сказать, – практически отчеканил он. – Что я сделал что-то… не так. Это только со мной у тебя… так? Или?..
Желание сбежать в свою комнату и там запереться вернулось с утроенной силой. Но сильная мужская рука перегораживал ей путь к бегству, а напряженный мужской голос требовал ответа.
– Почему ты молчишь, Клео? С другими у тебя тоже возникал дискомфорт? Я жду твоего ответа.
– А я не знаю, что тебе сказать! – выпалила она. – Я понятия не имею, как у меня с другими!
– Почему? – Павел выглядел недоуменным.
– Потому что у меня не было других!
На кухне воцарилась тишина. Клео собрала в кулак остатки мужества и подняла взгляд к лицу Павла. У него было какое-то совершенно новое выражение лица. Донельзя изумлённое. И какое-то еще.
– Так, – он шумно вздохнул. – Объясни.
– Какое из сказанных мной слов тебе непонятно?!
– Ты… – он нахмурился. – У тебя… У тебя сегодня ночью был… был первый раз?
– Именно это я и сказала!
– Погоди, – он сверлил ее внимательным взглядом. – Погоди-ка…
А потом резко развернулся и вышел.
А Клео устремилась за Павлом. Ее уже достал этот допрос, ей надо в свою комнату, переодеться и срочно уйти из этого дома!
Собственно, именно в ее комнате они в итоге и оказались. Вдвоем. Павел резким движением сдернул с кровати одеяло и уставился на постель.
– Крови нет.
– Ах, крови нет! – задохнулась возмущением Клео. Ей было стыдно, больно и еще остро хотелось схватить подушку с кровати – и врезать рыжему со всей дури по башке. Что ты вообще несешь, идиот?! – А ты намеревался эту простынь из окна спальни вывесить – в знак чистоты и непорочности невесты?!
– Клео!
– Не ори на меня!
– Так! – он шумно выдохнул и повторил тише. – Так. Выдохнули. – А потом вдруг неожиданно оказался рядом, взял Клео за плечи, заставил посмотреть себе в лицо. – Если я тебя обидел своими словами – извини. Если я тебе причинил боль сегодня ночью – извини. Но я…Я не… Клео, я ничего не понимаю.
Нотки беспомощности, которые зазвучали в его голосе в конце фразы, лишили Клео всего ее боевого запала.
И снова ужасно захотелось прижаться к нему. И чтобы обнял. Но он по-прежнему держал свои ладони на ее плечах и обнимать не собирался. И лишь добавил настойчиво:
– Объясни. Пожалуйста.
– Хорошо, – Клео резко высвободилась из его рук и шагнула к шкафу. Намерение уйти из этого дома никуда не делось. Но раз уж она сама проболталась – надо объяснить все до конца. Клео принялась шарить на полках в поисках нужных вещей. – Насколько ты осведомлен о женской анатомии и физиологии?
– Ну… в общих чертах осведомлён, – осторожно отозвался Пвел.
– Только в общих? – не удержалась в очередной раз Клео от шпильки.
– Клитор найти смогу! – огрызнулся не пойми с чего Павел.
– Маньяк озабоченный! – прошипела Клео. – Я имею в виду то, что у женщины внутри. Там… Там, внутри, понимаешь? Или ты дальше «найти клитор» не в курсе? К слову сказать, сегодня ночью ты его не нашел!
Павел открыл рот, но что сказать, тоже, видимо, не нашел. Так и стоял с открытым ртом. По щекам его разливался густой темно-красный румянец. Клео чувствовала, что и с ее щеками происходит примерно то же самое.
– Ладно, проехали! – она отвернулась и резко швырнула на кровать джинсы. – Ты в курсе, что у женщины внутри? Про влагалище, девственную плеву, матку, яичники в курсе?
Рот он, в конце концов, закрыл и кивнул хмуро.
– Мы полгода назад по одному делу приговор вынесли. Судили серийного маньяка – убийцу, насильника и каннибала. На женщинах специализировался. Я тщательно изучал заключения судмедэкспертов. Так что… могу сказать, что о женской анатомии я осведомлен. Достаточно глубоко.
Клео почувствовала, что на смену горячему румянцу приходят холодные мурашки. Что? Она не ослушалась? Каннибал?!
– Ладно, извини, – Павел вскинул перед собой руки. – Я не должен был этого… упоминать. Я же говорил, что моя работа – это малоинтересный и даже малоприятный предмет. Забудь. Пожалуйста, давай вернемся к нашим делам. Итак, что там с женской анатомией?
Клео потребовалось время, чтобы снова собраться с мыслями. Но запал скандалить и обижаться пропал окончательно. Она задумчиво вытянула с полки футболку, покрутила ее в руках. И так же, стоя лицом к шкафу и спиной к Павлу негромко продолжила.
– Девочки рождаются с девственной плевой, которая закрывает вход во влагалище. И которая рвется во время первого… полового акта. Строение плевы индивидуально – она может быть разной толщины, формы, разного наполнения кровеносными сосудами и нервными окончаниями. А так же ее может не быть вовсе. От рождения.
– У тебя так? – раздался из-за ее спины быстрый вопрос. – У тебя ее нет от рождения?
Клео покачала головой, все так же не оборачиваясь.
– Нет, у меня она была. Врач сказала, что остались рубчики… следы разрыва. Просто бывают такие занятия… виды деятельности… при которых может произойти разрыв девственной плевы.
– Без пенетрации?
Клео резко обернулась.
– Без чего?!
– Ну… – румянец у Павла немного спал. Но не до конца. – Я имею в виду, без… проникновения…туда… внутрь.
Господи, откуда он это слово выкопал? Наверно, из отчетов этих своих экспертов. Клео зябко передёрнула плечами.
– Да, без, – Клео отправила футболку к джинсам на кровати. – Без проникновения, благодаря внешним воздействиям.
Павел смотрел на нее широко распахнутыми глазами. Будь обстановка другой – Клео бы рассмеялась.
– И какие же это… воздействия?
– К таким воздействиям относят художественную гимнастику – а точнее, шпагаты – продольный и, особенно, поперечный. Во время шпагата девственная плева вполне может порваться. А так же конный спорт и отчасти велосипед – если этим заниматься профессионально.
– Ты это... серьёзно? – Павел по-прежнему выглядел ошарашенным.
–- Вполне.
– И что из этого было у тебя?
– Гимнастика. Маму предупреждала тренер, мне мама сама об этом говорила. Я около шести лет занималась, но больших результатов не достигла. А потом у меня появились другие интересы, и поэтому в четырнадцать лет я прекратила занятия гимнастикой. А во время одного из медосмотров врач сказала, что девственная плева... порвалась. И что для гимнасток это обычное дело. Вот.
На какое-то время наступила тишина. Слышно было только шум дождя за окном.
– Почему ты мне не сказала? – спросил Павел тихо. И по этому вопросу, по его тону Клео вдруг поняла, что он ей поверил. Не то, чтобы ей это было важно, но… Но вообще ситуация сложилась исключительно дурацкая.
– Что бы это поменяло? – буркнула Клео.
– Я был бы нежнее.
– Ты был достаточно нежным!
После этого ее ответа в комнате снова наступила тишина. Которую нарушил легкий скрип половиц. Павел шагнул к ней.
Нет-нет-нет!
Клео резко отступила назад.
Он так на нее смотрит… и это его «Я был бы нежнее». И это ее «Ты был достаточно нежным!». Нет, ей надо, просто жизненно необходимо остаться на какое-то время одной! В смысле, без Павла Тихого рядом. Чтобы все это как-то уложить в голове.
– Выйди, пожалуйста, - Клео заставила себя посмотреть ему в лицо. – Мне надо переодеться.
– Куда ты собралась?
– Работать. Будем с Вячеславом Семёновичем предварительным описанием и каталогизацией заниматься.
– Там идет дождь.
– Не страшно, – Клео снова вернулась к шкафу и достала оттуда пару ярко-желтых резиновых сапог. – К такому повороту я готова.
***
Павел мерил широкими шагами все пространство дома. Маршрут: «Кухня-прихожая-гостиная-спальня». И обратным транзитом. Только в комнату Клео не заходил. Туда, где сегодня ночью…
Он остановился у окна на кухне и прижался любом к стеклу, за которым сплошной стеной лил дождь.
Идиот. Осел. Кретин.
Нет, слов не находилось. Нет подходящих слов. Но налицо крайняя степень слабоумия, сегодня ночью внезапно выявившаяся у Павла. Кем надо быть, чтобы не понять, что ты у девушки – первый?!
Что он сегодня ночью подумал? Что у девушки давно никого не было? А девушка оказалась девушкой в прямом физиологическом смысле этого слова. И у нее не давно – а никогда никого не было! И ты стал первым, сделал ее женщиной. И ни хрена не понял этого.
Он застонал и сильнее прижался лбом к стеклу. В нем на разные голоса выли мужское самолюбие, инстинкты альфа-самца и что-то еще подвывало третьим голосом. Кажется, совесть.
Как он у нее спросил: «Ты успела?». Какое там к черту «успела»?! Ей не до наслаждения было, она терпела, в то время как сам Павел кайфовал.
Он застонал еще громче, повернулся, закинул голову назад и прижался к стеклу теперь уже затылком. Кажется, капли барабанили ему прямо в мозг.
Идиот-идиот-идиот…
А еще – лох. Потому что только полный лох, неумеха и лузер не смог бы понять, что он у партнерши – первый.
А все потому, что вчера эта самая личность, три-в-одном – лох, неумеха и лузер – была пьяна. На вино лег коньяк, который Паша пил прямо из горлышка, пока ехал в такси. И домой явился уже конкретно навеселе, а еще заведённый и от того немного злой. А тут она. Такая внезапно послушная. Ласковая. Смелая.
И у него сорвало крышу. Смазанная коньяком, она сорвалась в неконтролируемый полет очень легко и непринужденно. Именно потому, что был нетрезв – поэтому и не заметил многого. Ее неопытность. Зажатость. Какие-то другие мелочи, которые ему, будь он трезвым, на многое открыли глаза. И не позволили дать произойти тому, что произошло. Что он трахнул девушку в свое удовольствие, даже не поняв, что только что лишил ее девственности. И пусть у нее ничего не порвалось, произошло именно это. Сомнений в словах Клео у Павла не было ни малейших. Теперь, задним числом, он и сам это понимал, без ее слов. И понял бы это ночью, если бы не был пьян.
Идиот.
Павел вздохнул, распрямил затекшую шею, привалился к стеклу уже спиной, сложил на груди руки.
Очень слабенькое оправдание, господин прокурор. Сразу видно, защита – не ваш профиль. Такие аргументы даже начинающие адвокаты на стажировке не используют, за это им по шапке быстро настучат.
Просто-таки лирическое вступление к пламенной речи в собственную защиту: «Был пьян, погорячился». Остается дополнить: «Осознал, обещаю исправиться».
А кстати. Об исправлении.
Паша не считал себя экспертом по девственницам. Сколько он не допрашивал свою память, смог смутно вспомнить только один эпизод времен школы. Кажется, выпускной класс. Или нет? Каникулы были, точно. Помнил, что было лето, плед, какой-то заброшенный угол какого-то парка, и слова той своей подруги – помнил, что Катей звали: «Не пихай его в меня целиком, он такой здоровый!». И как она потом оттирала бедра влажными салфетками и причитала, что много крови, и что они испачкали плед. А он неловко целовал ее в плечо и за что-то извинялся. Пока Катя вдруг не подняла лицо, потом улыбнулась – и поцеловала его в нос со словами: «Пашка, ты такой смешной». С этой Катей они потом еще год гуляли вместе. Да, точно, это были каникулы перед выпускным классом! Но еще пару месяцев после первого раза Паша слышал от девушки: «Не суй его в меня целиком, он у тебя слишком большой».
Получается, это был его первый и единственный опыт с девственницей. Да и сам Пашка тогда был тоже не шибко опытным, откуда взяться опыту в семнадцать, когда только-только прыщи сошли.
Но сейчас-то… сейчас-то опыта достаточно, прыщей уже давно нет, а все туда же. Да лучше бы Клео ему сказала правду ночью! Ну не про «Не суй его целиком», конечно. Да хоть бы и так сказала! А так ситуация вышла просто… просто унизительная. Давайте назовем вещи своими именами, господин прокурор. Ты стал у девушки первым мужчиной. Она же по тебе потом и других судить будет. И когда-нибудь кому-нибудь скажет: «А ты классный. Такой внимательный, нежный, чуткий. Мне с тобой так хорошо. Не то, что мой первый. Вот он был настоящее бревно».
На этом месте Павел скрипнул зубами. И снова принялся мерить шагами пространство дома. Он не мог понять, что в гипотетической нарисованной картине – точнее, диалоге – его бесило больше: то, что будет какой-то второй, или то, что Клео будет этому второму говорить, что Павел бревно. Бесило все!
Но. Во всей это ситуации был один несомненный плюс. Все еще можно исправить. Да-да, он осознал и обязательно исправиться. Иначе просто быть не может.
Павел подошел к двери комнаты Клео, немного постоял, а потом решился и толкнул, Оглядел пространство комнаты. Там ничего не изменилось с утра, с того момента, когда Клео ушла.
Ну ничего. Она может хоть весь день сидеть со своим разлюбезным Владиславом Семёновичем. Но рано или поздно ей придется вернуться домой. Тут ее вещи, вон, рюкзак ее пустой стоит у стены. Не сбежит же она, в самом деле. А значит – надо подготовиться к возвращению девушки в желтых резиновых сапогах.
В конце концов, он должен найти то, что не нашел минувшей ночью.
***
– Клепушка, а давай-ка на сегодня все.
– Почему это? Времени еще много, да и работы тоже. У нас даже раздел не закончен.
– Клепа, не заставляй меня признаваться в том, в чем не признаваться мне совершенно не хочется!
– В чем? – Клео и в самом деле не понимала. И смотрела на своего научного руководителя с недоумением.
Владислав Семёнович раздраженным жестом дернул бороду.
– В том, что я неважно себя чувствую, вот в чем.
– О, господи, простите! А я думала, что раз на улице нет жары, и идет дождь, вам, наоборот легче. Простите, ради бога! – Клео резко встала. Вот же она идиотка невнимательная и бестактная. – Я сейчас уйду, только ноутбук соберу.
– Да не суетись ты так, Клепушка, – Владислав Семёнович взял ее за руку, останавливая. – Погода-то лучше жары, да. Но устал я. Отдохнуть хочу. Перед тем, как снова на полевые выходить.
– Да-да, я понимаю, конечно, уже ухожу.
– Ну не торопись ты, егоза! Давай-ка чаю попьем.
Клео какое-то время молча смотрела на Владислава Семёновича. А потом улыбнулась.
– Сейчас сделаю!
– У меня там есть вкусный чай, – донеслось ей в спину. – Розовый такой пакет. Гибискус, мелисса и душица. И печеньицем меня вчера ребятишки угостили.
Они выпили и в самом деле вкусного чая – он оказался красивого красного оттенка, Клео даже съела одно крошащееся печеньице, а потом распрощалась с Владиславом Семёновичем – предварительно, до завтра – повесила на плечо сумку с ноутбуком и вышла за дверь гостиничного номера.
***
Дождь не прекратился, но из сильного превратился в едва заметный. Клео накинула на голову капюшон дождевика – тоже желтого, и шагнула с крыльца. Она решила, что немного пройдется пешком, а потом… потом попутку поймает. Или такси вызовет. Но пока… пока ей надо побыть одной и подумать.
Пока они работали с Владиславом Семёновичем, подумать не получилось. Ну, точнее, она думала – но только о работе. А теперь – теперь ее мысли, конечно, вернулись к произошедшему минувшей ночью. И к Павлу.
И сейчас ее больше всего волновало не то, что произошло, не подробности избавления от ее «исторического казуса», а то, что Павел сказал утром. И опять же, не о том, что касалось их. В голове у Клео упорно всплывало это страшное слово – каннибал.
Она даже думать не хотела о том, что такое существует в современном мире. Но оно, оказывается, существует. Клео не была поклонницей криминальных каналов и чернушных сюжетов, но такая информация нет-нет – да как-то просачивалась в ее информационное поле. Но Клео такие вещи игнорировала. Она считала, что мозг, как и тело, важно кормить правильно. Твое тело – это то, что ты ешь. Твой мозг – это то, что ты смотришь, слушаешь, читаешь. Клео была уверена, что она свой мозг кормит правильно. История – это очень правильная пища для ума. Кто-то из великих сказал: «Тот, кто не помнит своего прошлого, не имеет будущего»? Кажется, Платон. А еще говорят, что кто не помнит своего прошлого, обречен переживать его вновь и вновь.
Клео не могла даже в общих чертах представить, чем должен руководствоваться человек, чтобы обречь себя, свой мозг на такое… питание. Чтобы иметь с этим дело в своей каждодневной работе. Нет, и в прошлом тоже были страшные, жуткие события. Были кровавые бойни, называемые «война», была инквизиция с ее пытками, были человеческие жертвоприношения. Но все это, присыпанное пеплом прошедшего времени, выглядело все же не так... не так до ледяного озноба чудовищно.
Как можно представить, что сейчас, в современном мире существуют люди, которые убивают и едят других людей? И не где-то там, далеко от цивилизации, где люди живут по другим, древним, жестоким законам, а тут, в одном с ней городе. Ходят по одним с Клео улицам. Возможно, она встречала этого…нет, не человека, эту особь – где-нибудь в метро или торговом центре.
Клео снова почувствовала колкие мурашки по спине. А Павел… Это его ежедневная работа. Это для Клео такие истории – только истории. От которых холодные мурашки по спине. А для Павла это его реальность. Он же… он же видел этого… субъекта. Наверное, разговаривал с ним. Допрашивал. О том, что тот делал. Клео почувствовала, что мурашки накрывают ее липкой ледяной волной.
Чем ты руководствовался, Павел Тихий, когда выбирал такую работу? Ты и, кстати, твой брат. Вы оба каждый день имеете дело с далеко не самыми лучшими представителями человечества, со страшными преступлениями. И они не подернуты благородной патиной прошлого. Здесь все, как есть, без прикрас.
Клео зябко передернула печами, поправила ремень сумки с ноутбуком. У нее не было ответов на этот вопрос – зачем люди выбирают такую профессию. У нее даже не было примерных вариантов для этих ответов. Но Клео чувствовала, что все больше и больше проникается к Павлу Тихому уважением. Чем бы он ни руководствовался в своем выборе, Павел Тихий делает такое, что не каждому по плечу.
От мыслей о работе Павла Клео перешла к мыслям о самом Павле. Теперь произошедшее ночью вообще не казалось Клео чем-то таким уж… таким уж из ряда вон выходящим. Да вообще ничего такого не произошло! И непонятно, с чего она на Пашу с утра взъелась и нафыркала.
Он сделал то, чего она от него хотела? Сделал. А еще он… он проявил чуткость. Теперь, по прошествии нескольких часов, Клео понимала, что ей приятно и лестно, что он оказался таким наблюдательным и неравнодушным. Что ему не все равно, что случилось. Что и для него, возможно, это было не совсем рядовое события.
«Я был бы нежнее».
Клео споткнулась, взметнув из лужи облако брызг. Дождь почти прекратился.
Ей хочется узнать, как он может быть нежнее. Правда, хочется. Клео сейчас почему-то была уверена, что Павел Тихий умеет быть очень нежным. Нельзя сказать, что минувшей ночью он не был нежен или был груб. Нет. Но раз он сам сказал: «Я был бы нежнее» – значит, может.
Клео остановилась, сбила рукой с головы капюшон дождевика. Дождь прекратился, но судя по хмурому небу – ненадолго. Девушка улыбнулась, вдохнула влажного прохладного свежего воздуха – и снова пошла, весело шлепая по лужам ярко-желтыми резиновыми сапогами.
А никуда он не делся, этот пресловутый вкус халвы.
***
Она вернулась. И Павел заставил себя не броситься на звук открывшейся двери, а пойти спокойно.
Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Никогда бы не подумал, что девушка в желтых резиновых сапогах и желтом дождевике – это так красиво.
– Привет.
– Привет.
– Голодная?
Клео не отвечала. Она не могла себя заставить перестать на Павла любоваться. Он не мог измениться с утра. Это в ней что-то изменилось, что она…
– Ты ела что-нибудь сегодня? – повторил Павел вопрос.
– Меня угостили вкусным чаем – гибискус, мелисса и душица. А еще я съела одно печеньице.
– Очень питательно – целое печеньице. Значит, голодная.
– Как целая собачья упряжка, – улыбнулась Клео, спуская с плеча сумку с ноутбуком и осторожно ставя ее к стене.
– Тогда пойдем кормить упряжку.
Как же это, оказывается, приятно – когда ты приходишь домой голодная, а кто-то тебя собирается кормить. А особенно приятно то, что этот «кто-то» – высоченный и с широченными плечами. И поэтому…
– Только я загляну в ванную на полчасика, – Клео принялась расстегивать кнопки дождевика.
– Ты там недостаточно вымокла на улице? – Павел потянул с ее плеч желтый шуршащий полиэстер.
– Ну я же не валялась в лужах!
– А почему?
Клео обернулась, посмотрела в предельно серьезные серые глаза – и рассмеялась. Господи, как же с ним легко и классно!
– Кандидаты исторических наук не валяются в лужах!
– И даже по ним не шлепают?
– Это бывает.
Они замерли, глядя друг на руга. И Клео вдруг поняла, что сейчас будет поцелуй. А она в резиновых сапогах. Сколь бы неопытная она ни была, но Клео понимала, что целоваться в резиновых сапогах – неправильно. Она быстро отступила назад и ловко стянула с ног сначала один сапог, а потом другой.
– Я быстро!
***
Она и в самом деле в рекордно краткие сроки приняла душ – потому что прогулка в дождевике, не пропускающем воздух, не способствовала обретению свежести тела, обмоталась полотенцем и вышла из ванной.
И замерла.
Вчерашняя мизансцена повторилась. Павел стоял ровно на том же месте. Ровно в той же позе, привалившись к стене. Та же великолепная небрежность засунутых в карманы трикотажных штанов рук. Только теперь широкие плечи обтянуты тонкой футболкой.
Сейчас упадет полотенце. Точно. И ноги уже сами идут к нему.
Но Клео не успела сделать первого шага. Павел резко оторвал спину от стены – и спустя пару секунд она оказалась на его руках. Уже без полотенца.
– Давай поужинаем потом. Я… – Павел замолчал, когда Клео обняла его за шею. А потом просто поцеловал. Слова стали совершенно ненужными.
***
Он себе целую программу сочинил. Что будет делать, когда Клео вернется домой. Холодильник едой забил. Вымылся до скрипа и выбрился до блеска. И даже джунгли на всякий случай подравнял. А теперь, вопреки всей своей программе, мог только целоваться с Клео и шалеть.
Может, и к лучшему, что вчера он был не совсем трезв. А то бы опозорился в другом, еще более постыдном смысле. Потому что сейчас его уносит только одних поцелуев.
Какие же у нее губы – упругие, крупные, четко очерченные – будто по контуру обвели тонким светло-коричневым карандашом. И цвет – кремово-розоватый – добавлял сладости этим губам. Так, что не оторваться.
Но все-таки оторвался. И завис под ее затуманенным взглядом из-под роскошных длинных темных ресниц. Подарок, который сделала Павлу Эля, становился с каждым днем, с каждой минутой, с каждой секундой все ценнее.
– Паша? – тихо и хрипло прошептала она. Легко коснулась его щеки ладонью. – Все в порядке?
Он мотнул головой.
– Нет. Я все никак не могу привыкнуть, какая ты красивая.
Ее сумасшедше-целовальные губы тронула легкая и красивая улыбка.
– Я просто голая. А ты – нет.
Женские пальцы потянули край его футболки, которую он тут же сам сдернул через голову. И снова принялся целовать лежащую под ним на кровати девушку.
Одним из пунктов его плана на сегодняшний день – наверное, это был пункт номер один – значился оргазм Клео. И не из серии «Ты успела?». Нет-нет, такое дело нельзя пускать на самотек. Если у девушки первый раз – никуда она не успеет на твоей «карусели». Не тот случай. И к делу надо подступать другим образом. И другим местом.
Павел Тихий и в самом деле считал себя неплохим знатоком женской анатомии. И как следствие – того, как сделать девушке приятно. Вопрос лишь в том, что не каждый раз хотелось стараться. И не с каждой. Чаще всего проще было пустить дело на самотек и ограничиться вопросом «Ты успела?». Ответ был обычно положительный. А дознаваться, правду ли ему сказали, Паше обычно совершенно не хотелось. В постели можно обойтись и без дознавания.
Но сейчас вопрос был принципиальный. И на самотек это дело отпускать никак нельзя. Прямой и точный оргазм Клео – вот его цель. Вопрос лишь в том, какими средствами этого добиться.
Он с упоением целовал девушку, чувствовал ее ответ, дрожь ее обнаженного тела под собой и… И не мог прекратить целовать. Надо было уже переходить к поцелуям хотя бы ниже губ, а Павел не мог оторваться. Такие сладкие. Как заговоренные.
Но он снова все же смог оторваться. И снова завис на ее затуманенном взгляде. На ее вспухших губа – нижнюю она сейчас прикусила, и край белых зубов над прикушенной губой выглядел невероятно красиво и дико заводил. Как заводила темная россыпь кудрявых волос на белой подушке.
– Я снова красивая? – прошептала Клео.
Он медленно кивнул.
– Думаю, тебе надо снять штаны. Полегчает.
– Думаю, мне надо начинать тебя целовать ниже.
Она судорожно вздохнула. А штаны Павел и в самом деле снял. Полегчало не то, чтобы очень сильно.
Идеальный изгиб – то место, где начинается крутой взлет небольшой, но дерзкой упругой груди. И оторваться от этого места тоже невозможно. Невозможно же. Только водить губами, только чувствовать, как начинается этот идеальный изгиб. Который венчается сладкой вишней тугого соска.
Да что же она такая сладкая вся?! И как он вчера этого не распробовал, не разглядел?!
Но, может, и правда, к лучшему, что был под анестезией вчера. Зато сегодня… сегодня…
Ее сосок перекатывался в его рту, как самая сладкая конфета. И такими же сладкими были ее тихие стоны. А Павел понял, что единственный путь, который сегодня сработает, который идеально подойдет – это пальцы. Оральные методы удовлетворения оставим для другого раза. Сегодня Павлу надо видеть ее лицо. Надо целовать эти искусанные губы. Надо видеть, как трепещут ее ресницы. Слышать у самого уха, как она часто дышит и как тихо стонет.
Он снова прижался губами к ее губам и скользнул ладонью по упругому животу. Обвел ямку пупка, потом чуть ниже, огладил изгиб стройного бедра. И снова всей ладонью вверх и замер. Самыми кончиками пальцев касаясь границы гладкого лобка.
– Пашка… – шепчут ее зацелованные губы. Затуманенный взгляд из-по изгиба длинных ресниц по-прежнему уносит. – Паша, пожалуйста…
Наверное, его никогда так не просили. Иначе с чего бы его накрыло волной горячих мурашек и затопило чем-то.. Хрен его знает, что это в тебе носится и чем тебя затапливает, когда женщина под тобой таким тихим шепотом умоляет тебя о ласке. О наслаждении. И ты понимаешь, что сам сдохнешь, если не дашь ей того, о чем она просит.
– Ты первая.
Мужские пальцы чуть сильнее надавили – и женские бедра стремительно и широко разошлись в стороны. И мужские пальцы неторопливо скользнули вниз. В последний момент Павел развел пальцы – указательный и средний, чтобы не задеть то, что он пока задевать не планировал.
– Паша! – в губы ему прилетел возмущенный стон. – Пашенька…
– Я тоже, оказывается, люблю шлепать по лужам… – отозвался он, погружая пальцы в упругую влажность.
Клео решила, что хватит кусать свои губы – и укусила. Его. Потом лизнула. Застонала от того, как его пальцы двинулись дальше.
Они целовались. Кусали друг другу губы. Зализывали укусы. И все это под движение его пальцев, которые исследовали каждую складку, каждый изгиб. Но которые пока не трогали самого главного места. До того момента, пока Павел решил, что пора.
***
Клео считала, что знает свое тело. Знает, как доставить себе удовольствие – ведь она, в конце концов, не девочка. По возрасту – точно. Правда, самоудовлетворение оставляло у Клео всегда ощущение – нет, не стыда. А, скорее, будто она вместо вкусного обеда закинула в себя какой-то суррогат, залитый кипятком. Таких суррогатов в походных условиях Клео поела достаточно и, кажется, точно знала, какой у этого продукта вкус. У шалостей собственной рукой под одеялом или в ванной был именно такой вкус.
Зато сейчас… сейчас все было иначе.
Клео очень быстро перестала понимать, что именно Павел с ней делает. Только одно знала точно – он ее обманул. То, что он с ней творил – это было не про нежность. Это было про… Клео не знала, про что. Что это такое, когда у тебя вместо крови – огонь, когда вместо воздуха в легких – тоже огонь, а вместо мозгов в голове – ничего. И тебе нечем понимать, что происходит с твоим телом. Ты можешь только чувствовать, не продвигаясь дальше простой фиксации фактов чем-то, оставшимся в голове от мозга. Вот ты стонешь. Вот ты прогибаешься. Вот ты раздвигаешь ноги. И понимаешь, что никогда ты не доводила себя до такой степени возбуждения, что ноги физически держать сомкнутыми невозможно. Слишком там этому всему тесно. И когда там оказываются мужские пальцы – совсем иначе, чем твои собственные, все совсем-совсем иначе, так, что кажется, тебя там никто никогда раньше не касался – ты уже не стонешь, это какой-то другой звук. Который ты раньше никогда не издавала.
***
Паша не мог понять, почему – но он не мог не сравнивать того, что происходило сейчас, со всем своим предыдущим опытом. Какая-то часть мозга эта упорно фиксировала. Наверное, потому, что Паша поставил себе задачу и был обязан ее выполнить. И вот сейчас эта часть мозга уверенно сообщала, что никогда Павел не имел дела с настолько возбужденной девушкой. И другая часть мозга – там, где обитали инстинкты – довольно урчала. Это ты с ней сделал. Что она такая сладко-припухлая, истекающая влагой и стонами. И там, под твоими пальцами, все становится еще влажнее и еще более… более упругим, припухлым и… И пора отведать главного блюда.
Клео неконтролируемо и крупно вздрогнула, когда его указательный палец коснулся главного места женского наслаждения. А у Павла от собственного возбуждения даже название вылетело. Название того, что он должен был найти. Так найти-то было вообще не сложно. Центральная кнопка женского удовольствия сама легла под его указательный палец . Гладкая, влажная, дерзко-выпуклая. Идеальная под его указательный палец. Или все же под средний? Он перепробовал так и эдак. И даже большой подключил. Им удобнее всего оказалось шлепать. По лужам, угу.
Но улетела Клео все-таки от указательного. Снова крупно вздрогнула и издала какой-то звук… Это был не стон. Это было что-то такое горловое, вибрирующее, на что в Павле отозвался каждый нерв. И рука сама дернулась, и вот уже два пальца внутри, и их там плотно и ритмично сжимает ее удовольствие.
Но какая же она узкая. Пальцами там узко, а он вчера… Павел второй рукой крепко прижал девушке к себе, впитывая всем телом дрожь ее наслаждения. Прости меня, маленькая. Я попробую сегодня… Да не знаю я, чего я попробую! Не быть сегодня в тебе? Это будет благородно, но думать об этом невыносимо! Потому что туда, в эту пульсирующую тугую влажность хотелось смертельно.
Пока в его голове метался этот хоровод сумбурных мыслей, дрожь наслаждения у Клео стихла. А она сама вдруг крепко обняла его. И прижалась всем телом. Вот же черт. Невозможно быть в такой ситуации благородным!
И не потребовалось.
– Паша… Пашка… Пашенька… – женская рука гладит его по груди, скользит по напряженному животу, добирается до паха и легко касается пальцами, вырывая у него горячий тяжелый вздох. – Паша… Мы же будем вместе?
Конечно. А иначе и быть не может, девочка моя.
Но Павел запретил себе резкие движения, рывки и режим перфоратора. Не так – по крайней мере, пока он еще может себя контролировать. Пока пальцы еще помнят, как там узко и туго.
Он навис над Клео. Снова завис, глядя ей в лицо. Оно стало еще красивее. Взгляд еще затуманенный, но какой-то другой, щеки покрыты розовым румянцем, губы вспухшие и искусанные.
– Если что-то будет не так – не молчи.
Клео медленно, не отводя взгляда, кивнула. А Павел обхватил себя за основание и прижался головкой к ней. К этой великолепной россыпи влажных нежных упругих изгибов. И начал скользить – вверх, вниз. Наградой ему стал ее гортанный выдох: «Да-а-а», прогнувшаяся спина и устремленные прямо в потолок вершинки грудей.
Охрененно красиво. Невероятно сладко. Прямой путь, чтобы чокнуться. Но он продолжал двигать вверх и вниз, сцепив зубы. А потом все же замер у узкого входа и чуть-чуть двинулся вперед. До вспышки звезд перед глазами. И до ее судорожного вздоха. И тут же назад.
Вот такой пыткой над самим собой он и занимался хрен знает сколько времени. Скользил по влажным изгибам снаружи, прижимался к узкому входу, чуть-чуть внутрь, несколько совсем крошечных толчков – и назад. Это «назад» с каждым разом давалось все труднее. И только сбитые стоны Клео позволяли ему как-то держаться. А она вдруг зашептала – так же сипло и сбито:
– Паша, ты просил сказать, если что-то будет не так…
Он замер.
– Да?
– Я так больше не могу, Пашка… – ее рука вдруг быстро скользнула вниз и легла поверх его ладони – той, что по-прежнему держала основание. – Я так больше не хочу. Я хочу тебя по-настоящему.
Терпение вознаграждается. Самым сложным оказалось в этой ситуации вспомнить про презерватив – и хотя бы ненадолго, но оторваться от Клео. А потом Павла настигла его персональная нирвана. И он даже смог какое-то время не срываться в режим перфоратора, а двигаться мягко, плавно, неспешно. Но потом – потом уже не смог. Тело требовало резкости, быстроты, толчков. Но теперь этого хотело не только его тело – ее тоже. Павел это знал, чувствовал, уверен был стопроцентно. И обоюдность этого желания сводила с ума больше всего. А обоюдность взрыва наслаждения – вырубила нокаутом.
***
После они лежали на боку, лицом друг к другу, и тесно обнимаясь.
– Я сейчас отдышусь – и приму тебя на себя.
Клео потерлась носом о его шею.
– А мне так тоже нравится, – потом ее пальцы скользнули по его затылку, и Клео шепнула ему туда же, в шею: – Спасибо, Пашенька.
«Пашенька» Павлу в принципе понравилось, все остальное – нет. Он крепче обнял девушку.
– Один раз приму. Но чтобы я от тебя больше этого слова не слышал.
В одно движение он обхватил Клео руками и перекатился на спину, удерживая девушку на себе. Кдео глубоко вздохнула, потёрлась щекой о его грудь.
– Слушаюсь, господин прокурор.
Он терпеть не мог, когда работа вторгалась в личную жизнь. Особенно – в постель. Рабаты ему и на работе хватало. Но сейчас, от Клео, это обращение почему-то совсем не вызвало отрицательных эмоций. Скорее, наоборот.
Павел с наслаждением пропустил сквозь пальцы кудрявые плотные пряди.
– Надо же, какие в Египте царицы послушные.