Глава 4.
Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос
(Гомер, «Одиссея»)
Потом они все же поужинали. А на десерт был сладкий умопомрачительный секс – для закрепления пройденного материала. После которого они оба крепок уснули. Последняя мысль перед сном, которую Павел успел запомнить – только бы завтра проснуться под звук дождя.
Видимо, его заслуги на земле имели какой-то вес в небесной канцелярии – потому что именно так и случилось. Проснулся Павел первым. И первый звук, который он услышал с замиранием сердца – это тихий шелест дождя. Павел лежал и какое-то время с удовольствием прислушивался к этому шелесту. Прекраснее звука он не слышал. Эля рассказывала ему как-то, почему люди хорошо спят под шум дождя. Это наследие нашего древнего доисторического прошлого. Когда идет дождь, хищники не охотятся. А значит – безопасно. И можно спать спокойно и крепко.
По этой – или по какой-то иной причине, но спал Павел нынешней ночью именно так – спокойно и крепко. Он повернул голову. Рядом, на его руке, точно так же спокойно и крепко спала Клео. И Павел не стал ее будить, а посто любовался. С губ еще не до конца спала припухлость. Ресницы шикарными темными опахалами лежали, отеняя кожу щек. А самое прекрасное – волосы. Роскошная темная грива, которая частью перетекла на его грудь. Павел снова не отказал себе в удовольствии пропустить пряди сквозь пальцы, намотать. Словно привязывая ее к себе.
Какая странная мысль. Павел потянул руку, но, видимо, сделал это все же резко и дернул волосы – потому что темные ресницы дрогнули.
– Доброе утро, – голос ее звучит хрипловато. Это такая хрипотца, от которой у мужчины начинает отъезжать крыша. И без помощи рук приподниматься одеяло.
– Доброе, – отозвался Павел. – Кто сегодня готовит завтрак?
– Я! – уверенно ответила Клео. А потом плавно, совершенно по-кошачьи потянулась. Одеяло поползло вниз, обнажив совершенную грудь с дерзко торчащими сосками.
– А давай завтрак отложим? – Павел в одно быстрое движение навис над девушкой.
– Ты маньяк! – шепнула она. Впрочем, ни одной нотки осуждения в ее голосе не слышалось. А женские руки на его шее и вовсе свидетельствовали об обратном.
– Неправда. Я знаю, как выглядят маньяки. Я не такой, – шепнул ответно Павел. И, чтобы не дать разгореться дискуссии, поцеловал.
***
Во время завтрака дождь, зараза, прекратился. Но Павел все же надеялся… совершенно зря надеялся.
– Паш, пойми, мы отстали от графика, – Клео деловито всовывала ноги в ярко-желтые резиновые сапоги. – Мне надо ехать, понимаешь?
Он понимал. И не хотел понимать!
– Я поеду с тобой. Можно?
– Зачем тебе?
– Выездная прокурорская проверка.
– Паша!
– Мне интересно, чем ты занимаешься.
Клео открыла рот, но аргументов, похоже не нашла. Улыбнулась робко.
– Паш, там грязь. А у тебя даже резиновых сапог нет.
– Куплю. Подожди меня пять минут, я соберусь.
***
Клео не могла не признать – выглядел Павел в высоких темно-зеленых сапогах до колена, в джинсах, заправленных в них, и в какой-то модной куртке из мембранной ткани так, словно всю жизнь лазил по раскопкам. По крайней мере, Владислав Семёнович смотрел на него я с явным интересом.
– Здравствуйте, коллега, – профессор Селезень первым протянул руку для рукопожатия. – Селезень Владислав Семёнович.
– Тихий Павел Тихонович, – Павел ответно сжал профессорскую руку.
Владислав Семенович наморщил лоб – он явно пытался вспомнить, не слышал ли где-то ранее эту фамилию.
– Павел – мой друг. Он здесь в Крыму в отпуске. Мы встретились случайно, и Паша попросил показать ему, как ведутся настоящие раскопки, – поспешила прояснить ситуацию Клео.
– Ах вот как… – на лице Владислава Семёновича мелькнуло явное сожаление от того, что Павел – не археолог. – А по какой же части молодой человек?
– По казенной, – коротко отозвался Павел, с любопытством оглядываясь. Клео понятия не имела, как Павел представлял себе раскопки, но сейчас все это выглядело как море грязи.
– А подробнее? – не унимался Владислав Семёнович. Был он человеком любопытным и за долгую жизнь привыкшим обещаться с казенными людьми.
Павел вздохнул, покосился на Клео и отчеканил.
– Прокурор московского областного суда Павел Тихонович Тихий.
– Нужная профессия, – после паузы невозмутимо кивнул Владислав Семёнович. – Ну что, уважаемый товарищ прокурор, пойдёмте, я вам все тут подробнейшим образом покажу. Вы историей увлекаюсь?
– Очень, – непонятно чему улыбнулся Павел.
– Прекрасно, – Владислав Семёнович энергичным жестом подхватил Павла под руку. – Тогда давайте начнем вот отсюда! У нас тут тоже можно найти следы древних преступлений!
***
– Ну что?
– Что – что? – Клео обернулась к подошедшему Аркадию. А до этого не могла оторваться от любования тем, как Владислав Семянович проводил Павлу экскурсию. Профессор Селезень, похоже, нашел в Павле благодарного слушателя и теперь что-то рассказывал – любо-дорого посмотреть. Слова до Клео не долетали, но Владислав Семёнович бурно жестикулировал, глаза горят, борода торчком. А Павлу, кажется, и в самом деле интересно.
– Я был прав? Этот качок видит в постели кого-то, кроме себя?
О господи. А Клео уже и забыть успела, что у Аркадия были к ней какие-то чувства.
Она бы даже, наверное, сейчас устыдилась бы своей забывчивости – если бы не его безобразно бестактный вопрос.
– Ивакин, ты знаешь значение словосочетания «личная жизнь»?
– Судя по твоему желчному настроению, я прав.
Клео повернула голову в сторону Владислава Семёновича и Павла. У профессора Селезня уже в руках материализовалась лопата.
– Если тебя так интересует персона «этого качка», то, во-первых, это прокурор Московской областной прокуратуры Павел Тихонович Тихий. А во-вторых – так и быть, поделюсь с тобой инсайдерской информацией – он великолепный любовник. Тебе известно значение словосочетания «великолепный любовник», Ивакин?
Клео сказала это – и тут же пожалела о произнесенных словах. Некрасиво. Не надо было так. Теперь же она ждала любой реакции от Аркадия. Но лучше бы все же не орал и не делал резких движений. Но Аркадий лишь кисло улыбнулся, а потом резко развернулся – и пошёл к группе студентов – надо полагать, чтобы на них сорвать злость.
***
Теперь, после того, как они с Клео стали близки, весь предыдущий формат отдыха для Павла потерял всякую привлекательность. Ему не хотелось бегать по утрам по побережью, купаться в прохладном еще море, шляться по рынку, выбирая всевозможные вкусности, валяться на диване с книжкой.
Нет, на рынок он все же наносил краткие, но сокрушительные визиты. А что касается остального…
Погода, чтоб ее, окончательно испортилась. В смысле – снова стало солнечно, безоблачно, жарко. Клео целыми дням пропадала на раскопе. Павел выдержал один день без нее, чуть с ума на сошел от скуки, а когда Клео вернулась домой, набросился на девушку прямо в ванной и грязно – то, есть, конечно, чисто! – надругался. А на следующий день поехал с Клео на раскоп. Клео была таким обстоятельством слегка обускуражена, но, кажется, в целом довольна. Больше всего радовался Пашиному присутствию на раскопе Владислав Семёнович Селезень. Меньше всех – тощий Аркадий. Он-то и был еще одной причиной, по которой Павел посчитал свое присутствие на раскопе очень правильным решением. Павел видел, какими глазами тот смотрел на Клео. И какими – на самого Павла.
Вот на меня можешь как угодно смотреть, на меня еще и не так в зале суда смотрели. А вот на девушку смотреть не советую. Ни так, ни не так. Вообще никак не смотри! Под ноги себе смотри – а то как бы не споткнуться.
Владислав Семенович не без сожаления определил у Павла полную неспособность к земляным работам. Зато всевозможные экскаваторщики и прочий рабочий люд теперь ходили по стойке «смирно». Нечего Клео с этими типами дело иметь, Павел сам тут всех построит.
Кто бы Павлу сказал месяц назад, как он будет проводить свой отпуск – он бы не то что удивился – не поверил бы. Археологические раскопки никогда не попадали в сферу его интересов – ни личных, ни профессиональных. А теперь он с умным видом разглядывает черепки, которые ему восторженно демонстрирует профессор Селезень. Или объясняет водителю тяжелой землеройной техники, как правильно снимать слой грунта. А то и вовсе – проводит разъяснительную беседу с двумя горячими парнями, повздорившими за то, кому копаться в земле рядом с понравившейся девушкой.
Вот не зря говорят, что лучший отдых – это смена вида деятельности. Да и вообще – такого отпуска у Паши еще никогда не было.
Зато все оставшееся от раскопок время Клео была его. Без остатка. Ужины, разговоры и постель. С ужинами, хвала местному рынку и кафе, Паша прекрасно справлялся, а Клео варила по утрам вкусную кашу и кофе. Иногда они вдвоем валялись на диване и разговаривали. Павел предпочитал слушать Клео – в конце концов, они проводили много времени вместе именно на поле ее профессиональной деятельности, а о своей профессиональной деятельности Павел Тихий говорить не любил. Зато Клео любила. И интересно рассказывала. История ни в школе, ни в академии не значилась в числе любимых Пашиных предметов. Эта дисциплина казалась ему очень скучной. Наверное, Павлу просто не везло с педагогами. А Клео умела рассказывать. Павел слышал, чувствовал, как она подбирает слова, чтобы ему было понятнее. Вот профессор Селезень зачастую пускался в такие заумствования, что Павел терял нить разговора. С Клео такое тоже иногда случалось, но она быстро исправлялась, да и Павел сам не стеснялся переспрашивать, если ему было непонятно.
Но самой приятной частью их совместного времяпрепровождения была постель. Впрочем, пару раз было в ванной. Единственным минусом было некоторое однообразие, которое Павел каждый раз осознавал пост-фактум, но в процессе ничего поделать не мог.
Им нравилось обоим целоваться – долго, вкусно, не торопясь. Ему нравилось ласкать ее грудь, а ей – гладить его плечи. Но потом как-то так каждый раз получалось, что Клео оказывалась на спине, обвивала руками его шею, а ногами поясницу – и здравствуй, старая добрая миссионерская. И с разнообразием как-то не ладилось. Впрочем, от добра добра не ищут. Может, и не нужно пока это разнообразие, если она прогибается от его толчков и шепчет на выдохе: «Да-а-а-а», а сам он, кончая, падает лицом в облако ее сладко пахнущих волос.
Потом. Они все наверстают потом.
Только не будет никакого «потом». Каждое утро Павел просыпался с одной и той же мыслью: «Сегодня еще не последний день». Но однажды он наступил. Последний день его отпуска. И сегодня в тринадцать тридцать у Павла самолет.
Странно, но в этот день он проснулся позже Клео. Обычно он просыпался первым и любовался на нее – на губы, ресницы, кудри. А потом будил поцелуем. Но не сегодня.
Павел сел и прислушался. С кухни доносилось легкое позвякивание. Значит, Клео уже готовит завтрак. Паша спустил ноги с кровати, посмотрел на часы, потом оглядел комнату. Он даже вещи еще не начинал собирать. Он словно делал вид, что этот день никогда не наступит. Что отпуск никогда не кончится, а сам Павел никогда никуда отсюда не уедет.
Что за дурацкий самообман? Павел же изначально знал, что это все когда-то закончится. Что это просто курортный роман – яркий, страстный, короткий. Знал же? Знал?!
Он наклонился и резко дернул на себя валяющиеся на полу штаны.
***
Клео что-то напевала. Павел какое-то время стоял и прислушивался, но так и не смог разобрать слов.
– Доброе утро.
Клео резко обернулась от плиты. В окно ярко светило солнце, превращая ее волосы в некое подобие темного нимба. Паша понял вдруг, что ненавидит солнце. Оно так много отняло у него времени с Клео. И любит дождь.
– Доброе, – улыбнулась Клео.
– Я сегодня улетаю, – выпалил вдруг Павел.
Улыбка исчезла с лица Клео – медленно, неуверенно, словно не хотела исчезать.
– Как быстро пролетает отпуск, верно? – она отвернулась к плите. – Завтрак уже готов, садись.
Павел не стал садиться, подошел к Клео сзади близко и остановился. Не касаясь.
– Ты проводишь меня?
– Во сколько у тебя самолет?
– В тринадцать тридцать.
Она медленно покачала головой.
– Извини, не смогу. Надо работать.
Павел понял, что ненавидит фразу «Надо работать». И больше всего сейчас ему хотелось поднять руки, обнять Клео – и зацеловать, утащить в кровать, любить на прощанье. И не отпускать.
Никогда.
Или всего несколько часов? Что они изменят, эти несколько часов?
Клео резко шагнула в сторону, достала с полки чашку.
– Тебе место под молоко оставить?
– Не надо. Я буду черный.
***
И все же ему почему-то не верилось. Что сейчас все закончится. И они больше никогда не увидятся. Хотя почему никогда? У Клео когда-нибудь завершатся раскопки, она вернется в Москву, они могут встретиться и… И все равно, какое-то странное горькое чувство, что все кончается, кончается именно сейчас, и кончается навсегда – не отпускало.
Вот стукнула дверь ее комнаты, и Павел резко встал с кровати.
Она стояла в прихожей. Одета была Клео практически так же, как в тот, первый день их встречи. Короткие шорты, трикотажная майка, грубые ботинки и бананово-желтая бандана на голове. Девушка поправила лямку рюкзака на плече.
– Ну все, Паш, мне надо бежать. Желаю тебе хорошего взлета и мягкой посадки.
У нее был веселый жизнерадостный голос. Такой же фальшиво-желтый, как ее бандана. А у самого Павла не находилось слов. Он никогда не был в такой ситуации и сейчас совершенно не представлял, что тут можно сказать. Поэтому просто молча раскинул руки, сгреб Клео и прижал ее к себе. Вместе с ее рюкзаком, шортами, банданой. Ее всю.
Она замерла. А потом ответно прижалась. И вдруг вздрогнула – так, как она вздрагивала, когда кончала в его руках. Сама обняла крепко.
– Спасибо тебе, Паша.
– Я же запретил тебе говорить это слово.
– Я больше не буду.
***
Я больше не буду.
Я больше не буду обнимать тебя. Я больше не буду целовать тебя. Я больше не буду просыпаться на твоем плече. Больше не буду слышать твой смех, чувствовать, как твои руки обнимают меня, не буду больше замирать от того, как солнце зажигает огоньки в твоих волосах. Я не буду больше задыхаться от того, как ты смело прикасаешься ко мне, даря наслаждение. Я больше не буду засыпать в твоих руках.
Я больше не буду.
***
– А где же Пашенька? – жизнерадостно поинтересовался у Клео Владислав Семёнович.
– К сожалению, у Павла закончился отпуск, и сегодня он улетел в Москву.
– Ах, какая жалость, – искренне вздохнул профессор Селезень. – С таким помощником дело у нас продвигалось очень быстро. Если бы я знал, что он вчера был у нас последний день… Клепушка, детка, поблагодари от меня молодого человека при случае за его помощь!
– Обязательно.
Клео обернулась и поймала косой и страшно довольный взгляд Аркадия. И еле сдержала желание наклониться, зачерпнуть горсть земли – и швырнуть ею в Ивакина. А то и вовсе чем посущественней запустить.
Клео изо всех сил сталась быть веселой и беззаботной. Ну, или, по крайней мере, не хмурой. Она не доставит Ивакину такого удовольствия. Клео не знала, насколько у нее успешно это получилось, но сил отнимало преизрядно. Домой она вернулась очень уставшая.
В пустой дом.
Она же приехала сюда две недели назад именно в пустой дом. Она даже не думала, что может быть иначе. Просто дом, достаточно комфортный, чтобы жить в нем во время проведения раскопок. Жить, разумеется, одной.
А теперь… теперь она вернулась в ПУСТОЙ дом.
Усталость словно отступила на второй план, и Клео, скинув ботинки и рюкзак, принялась, наподобие собаки-ищейки, искать следы пребывания Павла в доме.
Словно ей нужны были доказательства – что он тут был, что это все было на самом деле.
В его комнате находятся аккуратно застеленная кровать и пустые шкафы. Ни единого предмета, принадлежавшего ему.
Ни бритвы, ни зубной щетки в стаканчике в ванной. Ни его обуви в прихожей.
Ни-че-го.
И лишь на кухне обнаружились следы присутствия Павла в этом доме.
Забитый всевозможной вкусной едой холодильник.
Клео долго смотрела в холодное наполненное нутро, пока холодильник не запищал. Она резко закрыла дверь и обернулась к столу. Может, там записка? Хотя бы какая-нибудь ерунда вроде: «Не забудь все это съесть, а то испортится».
Но записки не было. Ни на столе, ни на полочках в шкафу, ни даже в самом холодильнике. Только еда – и все.
Клео медленно села за стол. Сердито шмыгнула носом и категорически запретила себе плакать. А потом уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.
***
– Павел Тихонович, вы привезли мне магнитик?
– Нет. Я не стал опускаться до такой пошлости.
– И вместо магнитика привезли мне…
– Себя, Кать, вместо магнитика я привез тебе себя. И теперь ты смело можешь уходить в отпуск. Согласись, это лучше магнитика?
Улыбка на лице Катерины стала не такой жизнерадостной, но все же держалась, словно приклеенная.
– И то верно! А вы исключительно загорели, Павел Тихонович! Что, хорошая погода была?
– Погода была дрянь, – буркнул Павел, памятуя свою вновь образовавшуюся ненависть к солнечным дням.
– Да? – удивилась Катерина. – Надо же, а загореть успели.
– Да нет, – вздохнул Павел. – Дождь был всего два дня. Просто жарко очень было на раскопках.
– На раскопках? – ахнула Катерина, картинно прижав ладони к щекам. – Вы на экскурсию ездили?
– Нет, знакомых встретил, – Павел не понимал, зачем он это все рассказывает. Но он понял, что хотя бы вот так, опосредованно, без деталей, говорить о Клео доставляет ему удовольствие. – Они археологи. Профессор Селезень, слышала?
– Нет.
– Ну они там раскопки начали прямо недалеко от города. Очень интересно.
– Представляю, – мечтательно вздохнула Катерина.
– На самом деле – пыльно, жарко и очень утомительно.
– Я вам не верю! – рассмеялась Катерина.
– Правильно. Верить надо только тому, что написано в деле. Ну, рассказывай, что тут у нас произошло за время моего отсутствия?
– Нам грозятся новое дело дать.
– Прекрасно, блядь, прекрасно.
***
– Ну, где наш магнитик? – Петр Тихий протянул брату широкую ладонь для рукопожатия.
– Да как сговорились вы с этими магнитиками!
– Что, не привез? – картинно округлил глаза Петр.
– Петруша, нам эти магнитики уже лепить некуда, – пришла на помощь Павлу Эля. – Давайте лучше чай пить. Паша, расскажи, как ты с Клео поладил?
– Клео? – Петр умыкнул с блюдца лимон. – Душа моя, ты завела у дома собаку?
– Петя! Ну как ты можешь так говорить! Клео, моя подруга! Помнишь, она была у нас в гостях?
– А, это Клепа, что ли? – Пётр, скривившись, упорно жевал лимон. – Помню. Прикольная такая. И волосы как пружинки. Вот она нам магнитик из Пекина привезла! С Мао Цзэдуном!
– Во-первых, это не магнитик, а значок…
– Какая разница.
– А во-вторых, это Ким Чен Ир!
Петр хмыкнул и положил в рот вторую дольку.
– Они все на одно лицо. А при чем тут Пашка и Клепа?
Павел промолчал. Ему почему-то не нравилось, что брат называл Клео Клепой. Так же, как называл ее профессор Селезень. Было в этом названии что-то такое… интимное. Домашнее что ли. Профессору Селезню можно. Петьке – нет.
– Так они в нашем доме вдвоем жили.
– О-о-о…
– Ничего не «о-о-о», – огрызнулся Павел.
– Совместно провели отпуск? – ухмыльнулся брат. – Дело хорошее, дело приятное.
– Клео там работала, – буркнул Павел. – Раскопки практически в черте города.
– И чего они все роют и роют, – вздохнул Петр. – Лежит в земле – и пусть лежит.
– Откуда такой скептицизм? – усмехнулась Эля.
– Да у нас на прошлой неделе в парке чего-то рыли – ну и отрыли. А нам теперь уголовное дело открывай.
– Ох… – только и выдохнула Эля. Для жены следователя она по-прежнему очень нервно реагировала на подобные сообщения. Петр положил ладонь на руку и жены и обернулся к Павлу.
– Да и правда, это неинтересно. Давай, про раскопки рассказывай. Дали лопату в руках подержать?
– Как сговорились вы с этой лопатой, – снова вздохнул Павел.
***
Спустя неделю Клео смирилась и признала очевидное. После того как в очередной раз проснулась в комнате Павла. Она не меняла белье после его отъезда, и первое время от подушки еще пахло им – лосьоном после бритья, наверное. Теперь уже почти нет, не пахнет. Но она по-прежнему может спать только в его комнате. Ей кажется, что здесь все же что-то осталось от него – такое, неуловимое.
Господи, она влюбилась. Она умудрилась влюбиться почти на рубеже тридцатилетия. И так глупо, нелепо это все случилось. И как-то само собой.
Впрочем, так, наверное, и влюбляются. Без видимого участия головы, без принятия осознанного решения. Клео до этого не влюблялась – какие-то школьные привязанности не в счет. И теперь… теперь она отхлебывала из этого колдовского котла сполна.
В какой-то книжке Клео вычитала – или мама рассказывала – про такое выражение: «Пребывать в прелести». Это означало быть влюбленным.
Пребывать в прелести. Надо же. Ну и где она, эта прелесть?! Клео пребывала в меланхолии. Которая вот-вот – и перерастет в депрессию. А какая, между прочим, может быть депрессия летом, в Крыму, когда идут такие интересные раскопки? Когда пошли уже настоящие открытия?!
Только это все отошло почему-то на второй план. А на первый вышел он.
Ее первый мужчина. В которого Клео за две недели умудрилась по уши втрескаться. Как с ней это произошло, как?!
А как в него было не влюбиться? Когда у него такие широкие плечи и прекрасная выправка, обаятельная улыбка, умные проницательные глаза и солнце так красиво зажигает искры в его волосах? Когда он научил ее испытывать такое наслаждение, о существовании которого Клео даже не подозревала? Когда она узнала, как это сладко после близости засыпать на мужском плече, а то и вовсе на самом обладателе этого плеча? И как тепло на душе от того, что тебя взрослую, эмансипированную и самодостаточную женщину встречают дома фразой: «У тебя есть полчаса на ванную, не больше, а то все безнадежно остынет».
Это все похоже на сказку. А сказки имеют обыкновение заканчиваться. Только те сказки, которые случаются в реальной жизни, не заканчиваются фразой «И стали они жить-поживать, да добра наживать». Кстати, Клео в детстве никак не могла понять, кто такой этот Добран, и почему его все жуют.
Хотя, вполне возможно, и в жизни сказки именно этой фразой заканчиваются. Только с небольшим уточнением. Жить-поживать раздельно. И у каждого свой Добран. Вот ты своего Добрана и жуй, Клеопатра.
Невкусный какой-то у нее этот самый Добран. Горький.
Клео пыталась мыслить разумно. Ну вот влюбилась ты в человека. И человек этот, между прочим, к тебе прекрасно относится. Ну, уехал он в Москву. Так и ты туда уедешь. Ну, месяца через два с половиной, перед началом учебного года. И вы снова будете в одном городе. Так почему бы не… не продолжить?
Почему бы не… Потому. Клео взяла в руки телефон, открыла список контактов. Вот он, «Павел Тихий». Они обменялись с Пашей номерами телефонов после первой совместной ночи. Точнее, Павел просто потребовал у Клео ее номер телефона, а она не увидела причин для отказа. И вот теперь контакт «Павел Тихий» есть в ее адресной книге. Толку-то?
Сколько раз Клео собиралась ему написать. Даже начинала писать. А потом стирала. Причина каждый раз была одна и та же.
Он же не написал. Хотя бы какой-нибудь пустячок бы написал. О том, что долетел нормально. Спросил бы как погода, как дела на раскопках.
А он ничего не написал. И причина была одна. Та самая, которую он озвучил в самом начале. Для Павла это был всего лишь курортный роман. Яркий, короткий, бурный. И не предполагавший продолжения. Поэтому и тишина. Поэтому не пишет. Он прилетел в Москву и забыл, что на свете существует такая вот Клео. Да даже в самолете, наверное, забыл. И вообще – может у него там, в Москве, девушка есть. Спросить у Эли, что ли?
Нет, нельзя спрашивать. Это невыносимо. Унизительно. Тошнотворно. А если и правда есть? Нет, лучше ничего не знать. И как-то попытаться просто переболеть.
Лучшее средство от любой хандры – работа. Как говорится, корову бы ей. А лучше две. Коровами себя Клео сама обеспечит. И даже хорошо, что Павел ничего ей не написал, никаких пустячков в мессенджер не накидал. И хорошо, что сейчас не пишет, не поддерживает эту иллюзию. Иллюзию того, что у них что-то может быть, кроме того, что уже было.
Спасибо, что отрезал все четко и быстро, товарищ прокурор. Ах да, ты запретил мне произносить это слово. Я больше не буду. И тосковать по тебе я больше не буду. Когда-нибудь перестану.
Клео перевернулась на другой бок.
А подушка все-таки еще немного им пахнет.
***
– Андрей Александрович, ну почему снова я?!
– Так, ну-ка умерь тон, и голос на начальство не повышай.
– Ну почему опять мне дали дело о половой неприкосновенности? Вы же знаете, как я их «люблю»?!
– Так, Павел, выдохни и сядь, – его непосредственный руководитель, он же начальник отдела государственных обвинителей Ковалевский Андрей Александрович кивком указал Павлу на кресло. – Во-первых, такие дела никто не любит. Наша работа вообще не про любовь. А во-вторых, ты же знаешь, дела назначает компьютер. Программа.
– Угу, только эта программа с какого-то перепуга постоянно мне подсовывает дела по половой неприкосновенности!
– Давай я скажу тебе прямо – и я очень этому рад. Потому что ты отлично с такими делами справляешься. И потому что так надо. Все, хорош гундеть.
– Что за работа такая – никто твоего мнения вообще не спрашивает.
– Да, Павел Тихонович, это такая работа. Где главное слово – надо. Тебя на нее никто на аркане не тащил, насколько я помню. Сам пришел, своими ножками.
Павел вздохнул. И понял, что за эту собственную вспышку раздражения ему теперь было неловко. Что он, в самом деле, как барышня при виде мыши разнюнился? Андрей Александрович прав – никто его сюда на аркане не тащил.
– Простите. Был неправ.
– Ну вот и молодец, – невозмутимо кивнул Ковалевский. – Дело закончишь – будет тебе старший советник юстиции.
– Так рановато вроде старшего.
– Тебе с твоим послужным списком – в самый раз.
– Хорошо, – кивну Павел безо всякого выражения радости. У него вообще после возвращения из Крыма с радостью было не очень.
– Слушай, ну ты как будто и в отпуске не был! – Андрей Александрович откинулся в кресле. – Магнитик не привез, ходишь смурной. Что случилось, Павел?
– Ничего не случилось, – Павел усилием воли проигнорировал пассаж про магнитик. – Мало отпуска было!
– В сентябре еще раз сходишь, пиши заявление – отпущу.
До сентября еще дожить надо. Без нее.
***
Он пожалел, что не написал сразу. Вот прямо из самолета надо было прислать Клео снимок – мол, вот он я, желай успешного полета. Но ему было так хреново от этого какого-то нелепого сухого расставания. По-детски было обидно, что Клео не поехала его провожать – хотя Пашу уже сто лет никто не провожал и не встречал из поездок. А еще на себя злился – что не подготовился к этому отъезду. Хотя как подготовиться-то было, если он каждую минуту этого отпуска просто «кутил напропалую». Словно хотел запастись впрок. Только этого впрок не сделаешь. Нельзя наесться впрок, и напиться впрок тоже нельзя. И уже тем более нельзя налюбиться впрок.
Черт. И писать теперь глупо. Он не понимал, почему, но чувствовал, что глупо – и все. После того, что было, после жарких ночей, поцелуев под кофе с утра, после их разговоров на диване, да даже после этих пыльных и жарких дней на раскопе – о чем ей написать? Когда больше всего хочется снова оказаться там, с ней. А это невозможно.
Ну а собственно… Почему невозможно-то? На выходные можно и метнуться. Павел открыл в телефоне расписание самолетов. Если в пятницу вечером улететь, то поздним вечером он будет на месте. И у них будет целых два дня… А в воскресенье ночным… есть тут ночной?… ага, ну вот и отлично. И понедельник утром он будет на работе.
Эта мысль была такой освежающе приятной, что Павел даже заулыбался. Правда, потом попытался представить, что скажет или делает Клео, когда он приедет и свалится ей как снег на голову. А если… если не очень обрадуется? Ну, была неделя с хвостиком хорошего секса с приятным парнем. Но парень-то надоедливый, везде за ней таскается, а она девушка серьёзная. У нее работа.
Павел откинулся назад, прижался затылком к стене. Он впервые задумался о том, что думает и чувствует Клео к нему. А он к ней?
Да он и сам не знал. Только в одном был уверен – им вдвоем хорошо. А ему без нее – плохо. Может, это временно и пройдет. Но зачем терпеть, когда тебе плохо, если можно взять – и сделать хорошо. Надо только купить билет на самолет.
Но Павел все же решил отложить покупку билета до завтра. Время еще есть. Надо будет завтра на работе все плотненько подбить – и планировать побег на выходные к морю.
***
– Вячеслав Семёнович, да я же в административных вопросах против вас как ребенок. Вы же в этом гораздо лучше меня разбираетесь.
– Ну, Клепушка, когда-то надо и этому учиться, – невозмутимо парировал профессор Селезень. – Я-то не вечный. Ты справишься, я уверен. А нам надо этот вопрос край как на этой неделе решить. Так что давай, лети в Москву.
– Владислав Семёнович, ну так вы же его и быстрее, и эффективнее сами решите!
– Не спорь со старшими, – буркнул профессор Селезень. – И вообще, я себя плохо чувствую.
– Ну так вот в Москве и врачу своему покажитесь!
– Врачи и тут есть, – Владислав Семёнович дерну себя за бороду. – А перелеты я всегда скверно переношу.
Ну да. Перелеты он скверно переносит. И это говорит человек, которую всю свою жизнь провел в разъездах. Клео вздохнула. Ладно. Раз Владислав Семёнович изволит капризничать и хочет, чтобы этот вопрос решала она – Клео так и сделает.
– Хорошо, я съезжу в Москву и улажу вопрос.
– Вот и умница девочка! – Владислав Семёнович звонко чмокнул ее в макушку – был профессор Селезень высок и худ. – Давай-ка чаю на дорожку выпьем.
***
– Паша, я в субботу жду тебя в гости.
– Как - в субботу?! – Павел оторвал взгляд от экрана ноутбука. Он была в шаге от покупки билета в Крым.
– Так – в субботу. У меня день рождения в субботу Ты забыл, что ли, негодяй?
– Я не негодяй, – привычно принялся спорить Павел. – Но я… Эль, у меня на эту субботу планы.
– Важнее, чем я?
Павел не знал, что сказать. Еще месяц назад мало что могло его заставить отказаться от того, чтобы лично поздравить жену брата с днем рождения. Но сейчас…
– Ясно, – сухо отозвалась Эля на его молчание. – Ну что же… Дела – это дела. Планы – это планы. Но вот даже Клео выбрала время и приехала со своих раскопок, чтобы поздравить меня с днем рождения.
– Как – Клео?! – опешил Павел. Все мысли разом вылетели у него из головы. И он мог только повторить тупо: – В смысле – Клео?
– Клео в Москве. Приехала решать какие-то вопросы по снабжению экспедиции. Или что-то в этом роде. В субботу придет ко мне на день рождения.
– Я тоже буду у тебя в субботу.
– А как же твои важные планы?
– Перенесу.
***
Москва произвела на Клео впечатление, к которому она оказалась не готова. Ей казалось, что она приехала в города, в котором никогда раньше не была. Все, казалось бы знакомое, было другим. Новым. Непривычным. И только в метро Клео поняла, в чем дело. Просто в Москву вернулась другая Клео. И ей надо учиться жить в этом городе. В котором где-то живет человек, которого она любит.