Глава 5.

Но малоумные! В башне их встретили двое бесстрашных

(Гомер, «Илиада»)

Клео стояла перед распахнутым и развороченным нутром шкафа. Извечный вопрос «Что надеть?» в этот раз приобрел для Клео вселенский масштаб и размах.

Приглашение Эли застало ее врасплох. Нет, Клео бы непременно вспомнила. И позвонила бы. И даже, может быть, приехала. Но Эля позвонила сама. Ужасно обрадовалась, что Клео в Москве и пробудет здесь до выходных. И тоном, не терпящим возражений, заявила, что ждет Клео в гости в субботу к трем. А потом, как о чем-то совсем обыкновенном, сообщила, что это будет встреча узким семейным кругом, что придут сестра Петра с мужем… и Павел.

Вот поэтому теперь Клео стояла перед шкафом, сосредоточенно нахмурив лоб и прикусив губу, наматывала на палец прядь и отбивала ногой какой-то рваный ритм.

Павел. Там будет Павел. Она его увидит. Послезавтра! И что все же надеть?!

Когда они были в Крыму, этот вопрос Клео не волновал вообще. Она одевалась так, как ей было удобно для работы: майки, шорты, бандана, ботинки или кроссовки. Клео вспомнила свои резиновые сапоги и нервно хмыкнула. Да, ее было трудно заподозрить в том, что она хотела произвести на Павла Тихого впечатления своим внешним видом. Клео даже декоративной косметики в рюкзак не положила – увлажняющий бальзам для губ не в счет.

Но теперь… теперь-то все иначе. Все вообще и совсем иначе. Москва – не Крым. Это раз. А два – это то, что она умудрилась влюбиться в мужчину, который видел ее без косметики и в желтых резиновых сапогах. И с этим надо что-то делать!

Клео резко отпустила прядь волос и принялась выбрасывать из шкафа все подряд.

***

– Пашенька, спасибо большое! – Эля умела принимать цветы. Кажется, это какое-то врожденное женское умение – прятать лицо в букет. Эля им владела в совершенстве. А потом она порывисто обняла Павла, поцеловала в щеку и шепнула. – Я так рада видеть тебя, дорогой.

Павел тоже был рад видеть Элю. И брата, который выглянул из кухни, помахал рукой и снова скрылся из виду. Но больше всего Павел ждал… другого человека. Он прокашлялся, собираясь задать вопрос напрямую. Но в это время из гостиной показалась Клео. И все слова застряли у Павла где-то по пути к горлу. Он замер.

На ней было платье. Какое-то невозможно красивое – тонкая струящаяся ткань подчеркивала стройность фигуры, открытые плечи перечеркивали тонкие лямки, изящество голеней оттенял волнистый подол. И цвет – то ли зеленый, то ли голубой, идеально подходил к ее голубым глазам и загорелой коже.

–- Здравствуй, Паша.

Здравствуй, Паша. Здравствуй, Паша? Здравствуй, Паша?!

И все?!

Больше всего ему хотелось сорваться с места, обхватить ее обеими руками, прижать к себе крепко. Поцеловать. А потом взять за руку и увести. И к черту Элю. Вот сейчас – к черту Элю.

Но он почему-то не мог сдвинуться с места. Просто стоял и смотрел. На изящные плечи, перечеркнутые тонкими лямками. На бездонные голубые глаза. На россыпь черных кудрей. Весь мир внезапно сузился до этой девушки. Девушки, которая почти две недели была его.

И она тоже теперь молча смотрела на него. Они молчали. И даже Эля… тут есть Эля? Эля, иди на кухню, к мужу! – даже Эля молчала. А вот дверному звонку было плевать на чувства людей и прочие тонкие материи – и он разразился громкой трелью.

Павел вздрогнул.

– Ой, это, наверное, Рома с Марфой! – Эля отмерла первой. Переложила букет на локоть и подошла к двери.

За ней и в самом деле оказались Ракитянские – вдвоем, но без детей.

Сразу стало шумно, Элю снова принялись поздравлять, снова был вручен очередной букет, снова выглянул из кухни Петр, помахал вновь прибывшим – и снова скрылся. А Павел, пользуясь общей сумятицей, подошел к Клео. Только со словами у него снова не ладилось. Он даже выговорить ответное «Здравствуй, Клео» не мог. Господи, получается, он забыл, какая она красивая. Две недели не виделись, и вот, пожалуйста – он словно после нокаута. Ничего не видит, никого не слышит, и вот сейчас точно возьмет ее за руки – и к черту всех. Ему нужно ее целовать! Но не при всех же это делать?

– Так вот она какая – Клеопатра! – рядом с ними появился отвратительно жизнерадостный Ракитянский. – Слушай, а тебя на самом деле так зовут?

Когда она улыбается, у нее на щеках появляются крохотные ямочки.

– Правда.

- Вот как надо было дочь назвать! – Ромка повернулся к жене. – Представь, как звучит – Клеопатра Ракитянская!

– Угу, – отозвалась Марфа, невозмутимо кивая Клео. – Клеопатра Романовна Ракитянская. Язык сломать можно!

– Ничего подобного, – в своей обыкновенной манере принялся спорить Роман. – У кого язык нормальный – тот выговорит.

– У кого язык без костей, ты хотел сказать, – Марфа умеет обращаться со своим чрезвычайно разговорчивым мужем-спорщиком. – И потом – а как тогда надо было вторую дочь назвать?

– А какие есть варианты? – снова обратился Ромка к Клео. – Какие там еще царицы знаменитые были в мировой истории?

Павлу хотелось Ракитянского за его не ко времени проснувшуюся любознательность незамедлительно придушить. А словосочетание «Клеопатра Ракитянская» и вовсе вызвало бурное разлитие желчи во всем прокурорском организме.

Павел не понимал, что с ним творится, кроме одного – они все ему мешали! И что он бы все отдал ее одну-единственную улыбку.

– Нефертити? – с легкой улыбкой подсказала Ромке Клео. – Еще была женщина-фараон Хатшепсуп. Но ее часто изображали с бородой.

– Нет, с бородой нам не надо! А Нефертити – отличный вариант! – энергично согласился Ракитянский. Марфа лишь закатила глаза.

Этот театр абсурда прекратил хозяин дома, который, наконец, покинул кухню.

– Все, мясо я в духовку отправил, – Петр по очереди пожал руки Павлу, а потом Роману, коротко обнял Марфу. – Ну что, все со всеми познакомились?

– Почти, – задумчиво ответила Эля. – Давайте, приходите в гостиную, там дознакомимся.

***

Их посадили рядом. Петр и Эля сидели друг напротив друга – у коротких сторон прямоугольного стола. А у длинных расположились по одной стороне Роман с Марфой, а по другой – Клео и Павел. Молчаливый и какой-то мрачный Павел. Будто он не рад ее видеть.

А у Клео подгибались ноги от волнения. Ты не рад меня видеть? Я выгляжу не так? Не оправдала твоих ожиданий? Почему ты даже не улыбаешься?!

Чтобы не думать о Павле, Клео наблюдала за гостями и хозяевами дома. Эля была по обыкновению безупречна, улыбчива и весела – ну а какая же еще должна быть именинница? Первый тост произносил разговорчивый и обаятельный Роман – муж сестры Павла и Петра, Марфы. Он долго и обстоятельно произносил речь во славу Элины Тихой, пока Петр громко не попросил сестру заткнуть мужа, потому что если его не заткнуть – они так никогда не выпьют. Так Клео узнала, что улыбчивый Роман Ракитянский – адвокат, и весьма успешный.

Они вообще все были очень симпатичные и милые люди. И умница и красавица Эля, и косящий под увальня Петр с мудрыми проницательными глазами, и улыбчивый болтун Роман, и в противовес мужу спокойная и уравновешенная Марфа, оказавшаяся управляющей культового столичного ресторана «госТИНцы». И Павел. Молчаливый хмурый Павел.

Разговор сначала крутился вокруг детей Ракитянских – оказалось, у них их двое, девочки-близнецы, Дарина и Арина. И оба родителя, и Роман, и Марфа, увлекательно и с юмором рассказывали о девочках всевозможные забавные истории. Потом Эля рассказывала о работе. А потом Пётр произнес, обращаясь больше к брату.

– Кстати. Элина Константиновна скромно умалчивает о своем главном достижении.

– Это о каком же? – хрипло отозвался Павел. И зачем-то положил Клео на тарелку очередной крошечный бутерброд с икрой.

Элина хмыкнула и спрятала улыбку за бокалом с шампанским.

– Она-таки дожала отца, – ответил за жену Петр.

– Да ладно?! – ахнула Марфа. И даже Павел недоуменно уставился на брата. А следом за ним и Ракитянские. Петр приковал к себе всеобщее внимание. И только Клео не понимала, о чем идет речь.

– То есть, в противостоянии двух упрямств победило упрямство молодое и женское? – уточнил Павел.

– Ай, перестань! – беспечно махнула рукой Эля. – Тихон Аристархович вовсе не упрямый. – Все трое – Петр, Павел и Марфа дружно хмыкнули, а Эля беспечно добавила: – Ему просто надо было свыкнуться с этой мыслью. Я дала ему время.

- Если честно, я в шоке от того, что нашелся человек, который смог отца хоть в чем-то переупрямить! – наконец рассмеялась Марфа.

– Не переупрямить, а переубедить, – церемонно склонила голову Эля. – Вы не представляете, в каком я теперь предвкушении!

Вся троица – Петр, Павел и Марфа – обменялись понимающими улыбками.

Клео очень хотелось спросить, о чем идет речь – но она почему-то постеснялась. И вместо этого принялась жевать бутерброд.

***

Застолье шло своим чередом. Вот уже подали горячее, и мясо, приготовленное Петром – по фирменному рецепту Марфы – оказалось выше всяческих похвал. И под горячее дошла очередь до Клео. И до Павла.

– Ну, рассказывайте, чем вы там в Крыму занимались? – жизнерадостно поинтересовался Роман. Клео едва не поперхнулась вином. О том, чем они в Крыму занимались с Павлом, за столом и не расскажешь.

– Я, собственно, продолжаю этим заниматься. У нас там идут раскопки. Я приехала ненадолго, завтра обратно.

Она почувствовал, как рядом завозился Павел, его локоть коснулся ее.

– А Пашка? Что, тоже раскапывал?

– Павел тоже несколько дней провел у нас на раскопе, – безмятежно отозвалась Клео, хотя эта безмятежность давалась ей с большим трудом. Она столько ждала от этой встречи, а теперь… Теперь она совсем не понимала, что происходит.

За столом еще немного поговорили о Крыме и раскопках, а потом тема снова сменилась. А Клео снова выпала из общего разговора. Она вдруг поняла две вещи.

Во-первых, она все-таки чувствует себя чужой за этим столом. Хотя обычно у Клео не было проблем с тем, чтобы наладить контакт с людьми. Но сейчас ее словно что-то сковывало. И она довольно скоро поняла, что это за «что-то». Оно-то как раз и было то самое «во-вторых».

За красиво накрытым щедрым столом сидели три пары. Одна – Роман и Марфа. Они женаты, у них две очаровательные девочки – Клео и всем присутствующим даже самые свежие фотографии показали. И в самом деле – очаровательные. Вторая пара – Петр и Элина. Они муж и жена, они гостеприимные хозяева этого дома.

А еще есть они вдвоем: Павел и Клео. Два абсолютно чужих друг другу человека. И это было так отчетливо видно на фоне супругов Ракитянских, на фоне Петра и Эли. Муж и жена. Еще муж и жена. И двое практически незнакомых людей. Только вот все почему-то делают вид, что и Клео с Павлом – пара. Настоящая. Почти такая же, как и Роман с Марфой, Петр с Элей.

Клео вдруг это остро почувствовала. Что все остальные считают их с Павлом парой. Это как-то так отчетливо читалось в словах, в каких-то жестах, шутках, намеках.

И Клео не знала, как к этому относиться. Может быть, они видят со стороны что-то, что незаметно ей? Может со стороны и правда виднее?

Ах, если бы Павел не молчал…

***

– Паша, помоги мне на кухне, пожалуйста.

Петр, занятый каким-то увлекательным спором с Ракитянским, бросил быстрый взгляд на жену, она ему так же быстро кивнула – и Петр вернулся к разговору. А Павел со вздохом встал. Если Эля просит о чем-то – это «ж-ж-ж-ж» неспроста.

– Пашка, ты чего надулся? – Эля приступила к делу сразу же, едва они оказались вдвоем на кухне.

– Я не надулся.

– Ты не рад, что ли, Клео, видеть?

– Рад, – со вздохом признал Павел.

– Тогда какого черта ты ведешь себя так, будто обижен на нее и на весь белый свет заодно?!

Павел кашлянул. Он и не предполагал, что со стороны все выглядит так. А ведь все совсем наоборот…

– Паш, вы поссорились, что ли? – продолжила допытываться Эля.

– Да не поссорились мы! – раздраженно рявкнул Паша. Ему все мешали! А больше всего – Эля со своими неудобными вопросами. Павел не хотел – да и не мог сейчас – с кем-то обсуждать Клео. То, что было – и есть – между ними – слишком… слишком интимное. А еще до черта непонятное. Он себе-то объяснить не может, что вот сейчас и в данный момент с ним происходит. А уж тем более он не может это объяснить Эле. Да и какого черта он должен что-то кому-то объяснять?!

– Паш… – Эля подошла и погладила его по плечу. – Ну неужели ты не понимаешь?

– Чего? – буркнул Павел.

– Ты не видишь, как она на тебя смотрит? – Эля кивнула самой себе. – Похоже, не видишь. И уж точно не видишь, как сам на нее смотришь. Господи, Пашка, вы такая красивая пара! Я уже предвкушаю, как буду громко кричать «Горько!» на вашей свадьбе!

Та-а-а-ак… А вот не надо за меня решать.

– Эля… – Павел мягко освободился из рук невестки. – Я понимаю, что Клео – твоя подруга. Я не понимаю другого – что ты там себе нафантазировала? Мы с Клео в Крыму две недели отлично провели время. В том числе, в постели. Просто классно потрахались, понимаешь? Классно потрахались и все. – Помолчал, потом кашлянул. – Извини, если вышло грубо, но…

Эля смотрела на него так, что… Под ее взглядом Павел вдруг понял, что такого острого чувства стыда не испытывал с детского возраста, наверное. Когда ни хрена не соображаешь, что творишь.

– Не извиню, – Эля резко отвернулась и, стоя спиной к нему, добавила: – Господи, Пашка… Ну в кого ты такой дурак?

***

Спор на профессиональные темы между адвокатом Ракитянским и следователем Тихим приобрел такие масштаб и риторику, что Клео и Марфа предпочли удалиться в противоположный угол гостиной. Клео с улыбкой слушала рассказ Марфы о ее работе. Клео понимала, что в роли увлекательного рассказчика могла бы выступить и она сама. Но не сегодня. Сегодня явно не ее день. Поэтому Клео с благодарностью слушала рассказ сестры Петра и Павла – тем более что рассказывала Марфа увлекательно и с юмором. А параллельно Клео невольно продолжала свои наблюдения. Вот Марфа Ракитянская. Эта молодая женщина, совсем ненамного старше самой Клео, производила впечатление удивительно гармоничного человека. Человека, у которого все в жизни хорошо и правильно. Вот она рассказывает о своей работе – а за шутками и юмором Клео отчетливо понимает, что быть управляющей такого заведения, как «госТИНцы» – это далеко не самое простое занятие, которое требует и специального образования, и определенных личных качеств. А до этого Марфа показывала фотографии своих дочек – в самом деле, прелестных, очаровательных девочек, очень похожих на своего отца. Марфа – счастливая мать. А еще она очень привлекательная женщина. Не похожая ни на жгучую брюнетку Клео, ни на аристократичную блондинку Элю, Марфа Ракитянская, в девичестве Тихая, была красива негромкой славянской красотой – большие серые глаза, слегка вьющиеся русые волосы, широкие скулы, чуть курносый нос и мягкие губы. Это была мягкая и очень гармоничная красота. Говорят, что за красоту свободной женщины отвечает она сама, а за красоту замужней женщины – ее муж. Марфе Ракитянской, судя по ее красоте и спокойному довольству, очень повезло с мужем.

– Что, девочки, мы вас совсем замучили своим спором? – а вот как раз и муж Марфы. Роман обнял жену за плечи. – Все, мы заткнулись. Петра Тихоновича все равно не переспоришь.

– Не стоит и пытаться, - ухмыльнулся Пётр, присоединяясь к ним. – Ты же это знаешь, так чего начинаешь?

А Клео никак не могла оторваться от своих размышлений и сравнений. Вот Петр, например. Он производит впечатление грубоватого увальня. Скорее всего, делает это сознательно, это часть его защитной маски для работы.

Но при этом Клео понимала, что это очень умный и проницательный человек. Правда, сейчас ее занимало другое. Как Петр относится к Эле. Клео знала, что у них была очень непростая история взаимоотношений, но сейчас складывалось полное ощущение, что у ребят просто какой-то внутренний радар друг на друга. Где бы они ни были и что бы ни делали, они словно постоянно чувствовали, где вторая половинка. Вот да, про них можно сказать, что они – половинки. При том, что более разных людей, чем Петр и Эля, трудно найти. То же самое, кстати, можно сказать и про Марфу с Романом.

И этого совершенно нельзя сказать про них с Павлом. Может быть, она идеалистка? Мечтательница? Слишком много хочет? Может быть, просто банально прошло слишком мало времени. Сколько они с Павлом знакомы? Месяц! Не настраиваются радары за месяц!

Или… или да? Сейчас, наблюдая за Петром и Элей, за Марфой с Романом, Клео остро хотела, чтобы и у нее так же было. Не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас. И не с кем-нибудь, а с Павлом Тихим.

– Клепа, пригони своего Пашку сюда. А то он там, чувствую, под шумок и, пользуясь Элькиной добротой, на кухне торт именинный уже жрет.

Слова Петра заставили Клео очнуться от своих размышлений. Своего Пашку. Почему они все уже считают, что Паша – ее. А, может, они правы?

И Клео пошла в сторону кухни. Но не дошла. Она споткнулась о голос Павла, который произносил… произносил что-то, что она не сразу осознала головой, но ноги уже приросли к полу. А потом, на каком-то автопилоте, повернули ее в ванную. А там руки сами заперли дверь изнутри на защелку. Клео привалилась к двери спиной и, закрыв глаза, попыталась научиться снова дышать. Под слова, которые все повторялись и повторялись в ее голове.

Мы с Клео в Крыму две недели отлично провели время. В том числе, в постели. Просто классно потрахались, понимаешь? Классно потрахались и все.

Ну вот ты и получила ответы на свои вопросы, Клеопатра. Полные и исчерпывающие ответы. Нужны какие-то еще пояснения? По-моему, нет. И неважно, что там кажется остальным. И о чем мечтаешь ты, романтическая великовозрастная идиотка.

Запоминай: «Классно потрахались».

Классно по… Это слово застряло в горле кашлем, и Клео поспешно включила воду. Главное, не сметь плакать. Категорически нельзя! Не здесь и не сейчас!

С дисциплиной у Клео благодаря детству в спорте был полный порядок. Но она все же несколько секунд смотрела на струю воды, звонко льющуюся в раковину.

– Клепа, мы режем торт! – раздался за дверью громкий голос Петра.

– Уже выхожу.

***

Она не помнила, как прошел остаток вечера в гостях у Петра и Эли. Были свечи, и Эля их задувала. Были чай и к нему порезанный на куски и избавленный от свечей именинный торт. Но, кажется, за все время этого чаепития Клео не произнесла ни слова. Не было внутри слов. Точнее, было только одно. Которое в ванной застряло у нее в горле кашлем. Других не было.

Помнились отчего-то еще встревоженные взгляды Эли. Они-то и стали последней каплей. А тут и слова нужные все же нашлись.

– Элечка, прости великодушно, но мне уже надо уходить.

– Я провожу, – вслед за Клео тут же встал Павел.

– Не стоит.

– Я провожу, – повторил он тоном, не предполагающим возражений. С кем-нибудь другим таким тоном разговаривай! С подсудимыми своими!

– Не надо меня провожать, – в голосе Клео симметрично прорезалась интонация, которая была хорошо знакома ее студентам, и после появления которой они обычно становились шелковые. – У меня через три часа самолет.

– Ты же говорила, что улетаешь завтра? – растерянно спросила Эля.

– Пришлось перенести вылет, – резко отозвалась Клео. Она неловко кивнула Марфе и Роману и быстро пошла в прихожую. Этот упрямый идиот Павел Тихий увязался за ней!

– Я же сказала, что провожать меня не надо! – Клео казалось, что еще немного – и она начнет кричать. – Хорошего всем вечера, надеюсь, еще увидимся.

Павел упрямо наклонился, чтобы обуться, а Клео бросила панический взгляд на мужа Эли. Клео казалось, что Петр – единственный человек, который сейчас в состоянии ей помочь. Который сможет остановить Павла. А Павла она уже просто видеть не могла.

Клео взглядом умоляла Петра о помощи. И он ее услышал, слегка кивнул. Резко развернувшись, Клео нажала на дверную ручку и выскочила за дверь.

Она сбежала.

Только от внутренних боли и стыда так просто не сбежишь. Но с этим она разберется потом.

***

– Плечо так не выставляй и перчатки надень.

– На хуй иди.

– Вообще-то, я твой тренер.

– А я – прокурор.

Павла решительно дернули за плечо – и он вынужден был остановиться. Резко оттер тыльной стороной ладони капли пота со лба. Артем обернулся, поднял со скамейки полотенце и швырнул им в Павла, после чего встал, широко расставив ноги и сложив могучие руки на могучей же груди.

– Это ты у себя на работе прокурор, – отчеканил Артем. – А здесь – я главный. Я твой тренер, и я за тебя отвечаю. Поэтому надень перчатки и не выводи так плечо, если не хочешь его выбить.

Павел и Артем некоторое время сверлили друг друга взглядами. А потом Павел резко сдернул с другой скамейки боксерские перчатки. И через несколько секунд в тренажерном зале снова раздались ритмичные удары о боксерскую грушу – но теперь еще более громкие.

***

– Знаешь, что, Клео? Не хочу быть занудой, но я ведь тебя предупреждал, что…

– Ивакин, если ты хочешь сказать мне что-то, не касающееся раскопок – не советую открывать рта.

Ивакин внял ее совету и со вздохом замолчал. А Клео резко встала и пошла к копошащимся студентам.

В Крым вернулась обычная летняя погода. И на раскопе было привычно жарко и пыльно. Ивакин ходил с перманентно недовольным видом, Владислав Семенович время от времени капризничал, студенты время от времени тупили, а сама Клео… Сама Клео все это разгребала. С совершенным энтузиазмом. Даже, к неуемному восторгу водителя экскаватора, приняла посильное участие в ремонте вышеозначенного экскаватора в полевых условиях. Ну как приняла – по крайней мере, под капот заглянула, подробный рассказ о том, как будут чинить, выслушала, и даже инструменты подавала. В общем, делала все возможное и невозможное, чтобы занять голову и руки.

Но рано или поздно рабочий день на раскопе заканчивался. Надвигались поздние и все же неизбежные летние сумерки. И надо было возвращаться домой.

Домой Клео шла так, словно ее там не ждало ничего хорошего. По дороге непременно заходила в магазин, долго и тщательно выбирала продукты, зависая на несколько минут то у витрины с молочной продукцией, то у хлебного прилавка. Но домой вернуться все же было необходимо. Клео одно время даже подумывала о том, чтобы перебраться на раскоп – но все же не сделала так. Большей частью из-за Ивакина. Не хотела доставлять ему удовольствия снова повторить: «А я тебе говорил». Ну и надежд каких-то тоже не хотела давать.

Дома Клео тщательно принимала душ, потом так же тщательно собирала себе ужин и то, что возьмет с собой завтра на раскоп.

А потом садилась за стол – поработать. И на этом обычно ее запас заканчивался и, посидев пару минут за ноутбуком, Клео перебиралась на диван, доставала из шкафа книгу, которую читал Павел, отрывала ее. И, не в обиду автору, через пару страниц ее мысли все-таки ускользали от событий, описываемых в книге, к человеку, который держал в руках эту книгу несколько недель назад.

Острая боль притупилась. По крайней мере, сама Клео так считала. Невозможно долго испытывать острую боль. Ты либо умираешь от болевого шока, либо привыкаешь к ней. И она кажется уже не такой острой. Такой, что с ней можно жить. Особенно если не впадать в идиотский мелодраматизм и смотреть на вещи рационально.

Что, в конце концов, с ней приключилось такого страшного? А ничего. Можно даже плюсы поискать.

Поищем?

Клео очень удачно разрешила свой исторический казус. Получила представление о том, что такое хороший секс и хороший любовник. Ее почти две недели кормили вкусной едой, ублажали в постели и всячески развлекали. Даже на работе чуть-чуть помогли. За все это стоит сказать Павлу Тихому спасибо. Он ведь не просил в себя влюбляться, верно? Все его намерения были ясны с самого начала. Как же ты, Клеопатра Климова, умудрилась проигнорировать все предупреждающе знаки?

А вот так. Как-то так.

Ну, а теперь – пожинай плоды.

Плод номер раз – унижение. Пусть никто не знал о ее идиотских романтичных и совершенно неуместных мыслях о Павле – о них знала сама Клео. А те циничные слова про «классно» и далее по тексту – их слышала Эля. Вот Эля наверняка в свой адрес таких слов никогда не слышала. В них вроде бы нет ничего… ничего оскорбительного, если смотреть отстраненно. Ну, в общем, это все вполне современно. Только Клео не могла смотреть отстранённо и современно. Лично для нее они были ужасно унизительными.

Плод номер два – стыд. Ну стыдно ужасно за себя. Что позволила влюбиться там, где никаких шансов на ответные чувства быть не может. И ты – дура. Дура и кандидат наук. Просто мега-экзотическое сочетание. Идеальное комбо.

Плод номер три – боль. Потому что, оказывается, когда ты любишь, а тебя нет – это жутко больно. Это какая-то такая душевная боль, которую невозможно объяснить разумно. И непонятно, что именно болит. Везде болит. И ты не понимаешь, как от этой боли избавиться. Хотя умом понимаешь, что очень глупо думать, будто человек обязан влюбиться в ответ. Как будто если ты в кого-то влюбилась, то он непременно должен ответить тем же. Нет. Вообще не должен. Это как-то иначе работает. Но ты никогда не поймешь – как. И от этого больно еще сильнее.

Ну и пусть плодов будет четыре. Тоска. Все равно, вопреки всему: унижению, стыду, боли безответной любви – тоска. По нему. И, кажется, все бы отдала, чтобы он сейчас оказался рядом. Чтобы уткнуться носом в плечо. Чтобы почувствовать его руку на своем плече – и как обнимает и прижимает к себе. Как наклоняет лицо и целует. И пусть это будет только ради того, чтобы «классно потрахались». Поздно вечером, перед самым сном, наступает такой час, когда замолкает и чувство унижения, и стыд, и боль, и остается только эта глухая выворачивающая душу тоска. С ней Клео и засыпает.

***

– Ой, слушай, чего сейчас расскажу. Сейчас курил с Нагиной Фатыховной, она мне рассказала. Анекдот прямо!

– Давай рассказывай свой анекдот.

– Они дело по задолженности рассматривали, ну и чувак, прямо по Маяковскому, достает из широких штанин дубликатом бесценного груза паспорт гражданина Советского Союза и заявляет, что он, де, от гражданства СССР не отказывался, и будьте любезны, судите меня, мол, по законам советского времени.

– И?

– Ну, ты ж знаешь Нагину Фатыховну, там молниеносная реакция и опыт. Она говорит: «У вас, уважаемый, открыты валютные счета в банке, а по советским законам любые операции с валютой незаконны. От десяти с конфискацией до смертной казни. Причем последнее мы вам прямо сейчас можем организовать». И на Леху, пристава, кивает. А ты же знаешь Леху, он даже лицом не дрогнул, только руку на кобуру положил многозначительно.

– Чем дело кончилось?

– Мгновенным и чудесным возвращением гражданина в лоно Российской Федерации. И паспорт нужный тут же нашелся.

Коллега с довольным видом рассмеялся, а потом недоуменно уставился на Павла.

– Ты чего? Смешно же!

– Очень.

Коллега некоторое время молча смотрела на Павла.

– Я так понимаю, по нашему делу ты будешь выкручивать по максимуму.

– Нет у нас теперь в законодательстве нужного максимума, – буркнул Павел.

– Слушай, у тебя случилось чего? – неуверенно спросил коллега.

– Ничего! – отрезал Павел и резко встал. – А Нагине Фатыховне при случае передай, что на таких, как она, наш суд и держится.

***

Павлу казалось, что он оказался в вакууме. Он переругался в дым со всеми – начиная с Петра и Романа, которые просто плечом к плечу встали перед дверью, не выпустив его вслед за Клео. Ну не драку же с ними устраивать? И потом, двое против одного – без вариантов, проверено. Но наорал на всех подряд и, как следствие, день рождения Эле испортил. Теперь было стыдно.

И обидно. Ну чего они все лезут не в свое дело?! То, что происходит между Павлом и Клео, касается только его и Клео! Понять бы самому, что происходит. И почему Клео от него сбежала.

Ведь сбежала же!

Очевидно, сбежала, потому, что он вел себя как осел. Как мальчик-шестиклассник, который влюбился, и от этого может только молча дергать девочку за косичку.

Тьфу, идиот!

Нет, надо было все же брать Клео за руку и уводить сразу! Увезти к себе домой, отлюбить по полной программе, а там… там, может, и какая-то ясность образовалась. А так с ясностью беда. Потому что со способностью думать беда, когда хочется ее в свои руки сейчас, немедленно! И пальцы в темные кудри запустить и замереть от этого наслаждения.

А не вот это вот все.

Так. Ведь самолёты летать в Крым не престали, верно?

Ну и все. Попытка номер два. С легким эффектом дежа вю. Надо все же сначала хвосты на работе подбить, чтобы пятницу и понедельник максимально разгрести на всякий случай. А потом уже покупать билет.

***

Перед отъездом Павел решил пойти на мировую с Элей. И не ограничиться мессенджером, а позвонить. Заезжать пока посчитал преждевременным. Все еще горчило и саднило от той безобразной сцены дома у Эли и Петра, когда Клео от него сбежала. Ну, просто до крайности нелепо все вышло.

– Ну, ты перестала на меня сердиться?

– Главное, чтобы ты перестал на самого себя сердиться, – практически без паузы ответила Элина. Ну, у нее с ответами никогда не возникало сложностей.

– Эль, ты извини за то, что я тебе, кажется, днюху испортил.

– Главное, Паш, чтобы я тебе кое-что посущественней не испортила.

Так. Элю сегодня тянет на афоризмы, что ли?

– Поясни.

– Паш, это ты меня извини за то, что я полезла не в свое дело. Вечно я… – Эля вздохнула. – Ну, в общем, «благими намерениями» – это про меня. Прости. Я, правда, хотела как лучше.

– Ну… – Павел кашлянул. Такого поворота беседы он совершенно не ожидал. Сейчас, задним числом, остыв и немного поразмыслив, Павел понял, что, в принципе, к Эле в роли свахи он был морально готов. В конце концов, она же генеральный менеджер и режиссер этого проекта с самого начала. Именно Эля совершенно сознательно свела их с Клео в своем доме на побережье. И было странно и совершенно не в характере Эли, если бы она отстранилась от этой истории, когда у нее все перед глазами и в ее доме. Это было ожидаемо. А если Павла не устраивало такое развитие событий – не надо было приходить. Сочинить вескую причину, прикрыться работой – он бы смог. Так ведь не хотел же! У него руки затряслись, когда Эля сказала, что у нее в гостях на дне рождения будет Клео. И это затмило собой все.

Так что… За что боролись, за то и напоролись, как говорится.

– Эль, не надо извиняться.

– Надо, – твердо ответила Эля. – Я знаю, что поторопилась. И из-за меня ты… Словом, приходи в гости, Паш. А то и Петька сам не свой, он мне уже тоже высказал все, что думает, по поводу моих идей мирового переустройства.

– Так. Я еще и вас с Петькой поссорил?!

– Ты же знаешь, со мной невозможно ссориться, – рассмеялась Эля. – Я умею очень убедительно чистосердечно раскаиваться и признавать свою неправоту. В отличие от твоего брата. Он каждый раз просто пасует перед словами «Я была неправа, прости меня», падает на спину и поднимает лапки кверху. Для него признать собственную неправоту – это что-то за гранью человеческих возможностей.

– И ты этим пользуешься.

– Я этим стараюсь как можно реже пользоваться. Только в крайних случаях. Быть неправой не люблю в том числе и я.

Паша помолчал. И думала он парадоксально о том, что Петьке надо памятник при жизни поставить – за то, что в их семье появилась Эля.

– Я тебя ужасно люблю, Эль. Мужу только не говори.

Из трубки послышался мягкий смех.

– И я тебя люблю, Лис Патрикей. Где-то ты растерял свою хитрость.

– Я попробую найти.

– Уж будь так любезен.

***

Ему казалось, что ничего не изменилось с его последнего приезда сюда в мае. Только на дворе уже июль. И даже водитель его везет тот же. Или они тут все одинаковые. Та же разговорчивость, тот же рассказ про раскопки практически в черте города, преподнесённый как нечто новое и эксклюзивное.

– Я там был, – не выдержал и сухо отозвался Павел.

– Правда? – восхитился таксист. – Вы археолог?

– В некотором роде.

- А что, правда, что там что-то ценное нашли?

– Очень. Но это государственная тайна.

Таксист, ошарашенный этим известием, замолчал. Переваривал факт того, что везет человека, знающего государственную тайну. И, видимо, сочинял, под каким соусом подать эту информацию другим пассажирам.

***

В доме, несмотря на поздний час – а время уже перевалило за одиннадцать – горел свет.

Не спит. Дома.

Ему казалось, что это очень хороший признак. И в груди стало совсем-совсем тепло.

Ну вот, а калитка не заперта. И дом, между прочим, тоже! Надо будет прочитать Клео лекцию о правилах безопасности. Что это такое, практически ночь на дворе, а у нее дом нараспашку! Павел аккуратно открыл дверь и замер, шагнув только одной ногой через порог. Из гостиной слышался мужской голос.

Так, а это, блядь кто?!