Глава 7.
Стал позади и ударил в хребет и широкие плечи мощной рукой
(Гомер «Илиада»)
Осознание – а точнее – воспоминание настигло Павла в понедельник утром. Когда он ехал на службу. И он схватился за телефон.
Павел знал, что Эля встает поздно, в соответствии со своей аристократической внешностью. Но сегодня ей придётся встать рано.
Эля отозвалась хрипловатым голосом.
– Надеюсь, у тебя что-то в самом деле важное.
– Если хочешь, я могу извиниться за то, что разбудил.
– Если вопрос так ставится – то не хочу, – в трубке было слышно, как Эля зевнула.
– Ладно. Извини. Мне просто нужно срочно у тебя кое-что спросить.
– Ну, раз надо и срочно – спрашивай.
– Слушай. Помнишь, на твой день рождения, мы с тобой разговаривали на кухне. О… о Клео. И обо мне.
– Помню.
Павел по голосу понял, что сейчас Эля точно и окончательно проснулась.
– Скажи, пожалуйста, ты кому-нибудь говорила об этом разговоре?
– Ну… Паш, пойми правильно…
– Отвечай, как есть! – рявкнул Павел. Он понял, что пальцы его слишком сильно сжимают руль, разжал. Ну, Эля, ну… Я-то был уверен, что ты не пересказываешь содержимое личных разговоров. Даже подругам. Эля, мать твою!
– Не ори на меня, – отрезала Эля. А потом другим, примирительным тоном продолжила. – Ну, пойми, Паш, Петька был сам не свой и допытывался у меня потом, когда гости ушли – какая муха тебя укусила. Он же считает почему-то, что я должна знать обо всем, что с тобой происходит. Ну и вот…
– Эля, без пауз, пожалуйста!
– Я просто сказала, что… что между тобой и Клео что-то происходит, но я не знаю – что.
– И все?
– И все.
– Ты не передавал Петру конкретное содержание нашего разговора? Точные слова?
– Паш, ты в своем уме? Конечно, нет. Это же был наш с тобой разговор. Я не сказал Петьке ничего, что и так не было очевидно всем.
Павел ощутил легкий укол стыда. Но важнее сейчас было другое.
– А Клео… Клео ты о нашем разговоре не сообщала? Особенно о тех словах… ну, которые я сказал… о том… что между нами было в Крыму.
– Паш, ты не приболел?
– Нет, с чего такой вопрос?
- С того, что ты несешь откровенную чушь! Как я могла кому-то рассказать о таком? Это был личный разговор между нами – это раз! И два – я Клео люблю. Она моя подруга. Зачем я буду ей пересказывать все те гадости, которые ты о ней наговорил?!
– Ладно. Понял, – вздохнул Павел. – Еще раз извини. Все, можешь спать дальше.
– Да какой тут сон, – проворчала Эля. – Что у вас опять случилось?
– Потом расскажу, Пока.
Павел отключил громкую связь и побарабанил пальцами по рулю. Так. Оставался один единственный вариант. Клео случайно услышала этот разговор. Это вот надо же было… Так умудриться! Вот же… вот же везение, твою мать!
Павел теперь и сам не мог понять, какого хрена и зачем он так ляпнул. Нет, ну понятно, что он вспылил из-за того, что Эля лезет не в свое дело. Особенно когда сам Павел не понимал сути этого дела.
Зато теперь все, кажется, стало ясно. Как минимум, ясно, что ему в следующе выходные надо снова ехать в Крым. И уезжать оттуда уже не одному. Ну, или… Павел хмыкнул. Если вспомнить, с кем ему придётся иметь дело, то… Может, он и уедет в следующее воскресенье один. Но с твердыми железобетонными гарантиями!
Что он будет делать в следующий уикенд, Павел в деталях пока не знал. Но был точно уверен, что в промежуток между вечером пятницы и вечером воскресенья он должен совершить нечто невозможное. Убедить обиженную и оскорблённую царицу Верхнего и Нижнего Египта в том, что он ее любит.
Ну да ничего. Невозможного нет.
***
– Невозможно работать, – Клео с громким чавкающим звуком вытащила из грязи сапог. Ливень, которые лупил по земле больше суток, прекратился, превратившись в мелкий моросящий дождь. Но за эти сутки раскоп превратился в озеро жидкой грязи.
– Клепушка, у меня к тебе будет тогда порученьице, – стоящий рядом Владислав Семёнович полез себе под дождевик, куда-то в карман. – Вот, смотри-ка…
***
Павел на дух не выносил слушать новости в машине. И так информации по работе на него каждый день вываливают – выше крыши. А если что важное случится – мимо него никак не пройдет. Поэтому в автомобиле Павел принципиально слушал только музыку.
А в этот раз он был занят сложным дорожным манёвром, помогая себе энергичными матами. Музыка по радио кончилась, и включился новостной блок. Бодрый энергичный мужской голос начал говорить. Павел уже положил большой палец на кнопку на руле, чтобы переключить канал. И так и замер.
А бодрый мужской голос – таким только утреннюю гимнастику транслировать – продолжал говорить.
– Чрезвычайное происшествие в Крыму. За сутки на полуострове выпала месячная норма осадков, что спровоцировало схождение крупного селя в непосредственной близости от населенного пункта. Под слоем камней и грязи оказалась территория археологических раскопок, которые были начаты весной этого года. На данный момент известно, что один человек пострадал, в тяжелом состоянии в больнице, и один человек числится пропавшим без вести.
***
– Ты с ума сошел? Что значит – тебя завтра не будет в суде?
– То и значит.
– Тихий, не дури.
– Можете уволить. По статье. Что хотите, то и делайте. Я через три часа улетаю в Крым.
Андрей Александрович некоторое время молча и пристально смотрел на него. А потом положил руку на плечо.
– Так. Павел. Внятно объясни, что случилось.
Ему не хотелось объяснять. Он и говорить-то почти не мог. Потому что телефон Клео не отвечает. Точнее, данный абонент находится вне зоны действия сети. Потому что Павел поднял все свои связи, каналы и уже знал, что в больнице в тяжелом состоянии, без сознания находится Селезень Владислав Семёнович. А пропавшей без вести значится Климова Клеопатра Николаевна. И эта информация затмевала все. Абсолютно все.
Она же там одна такая. Клеопатра. Одна-единственная.
– Вы про сход селя в Крыму слышали?
– Да. Но какое отношение это имеет к тебе, я не понимаю.
– Там один человек объявлен пропавшим без вести. Женщина. Археолог. Моя невеста.
Государственный советник юстиции второго класса смог лишь коротко и матерно выдохнуть.
– Хорошо. Лети. Все решу. Павел, – рука начальника снова легла на Пашин погон. – Помощь какая-то нужна?
– Дайте мне сто единиц экскаваторов и другой тяжелой техники. Десять тысяч людей с лопатами. Собак, натренированных на поиск людей.
– Павел, ну это же не в моей компетенции…
– Тогда сделайте, что можете.
– Я попробую.
***
Он не помнил, как летел в самолете. Единственное осознанное и осмысленное решение, которое Павел принял сразу же и мгновенно – не думать о том, где сейчас Клео и что с ней. Вот так, парадоксально. Павел просто решил, что он главный по организации спасательно-розыскных работ в месте схождения селя. Именно так. Сам себя назначил. Пусть кто-нибудь попробует опротестовать его полномочия.
Но сначала надо добраться до места. Самолет летел, по Пашиным ощущениям, со скоростью велосипеда, но Павел нашел, чем себя занять. Он изучал информацию о том, как организуются спасательно-розыскные работы на месте схождения селей. Принципы, материальная база, детали. Все.
***
Он и предположить не мог, что обрадуется Квакину. Аркадий. Его зовут Аркадий. Тот человек, который сейчас ему скажет все. Первым делом Павел поехал в дом Эли. Была все же надежда. Абсолютно призрачная. Но там было пусто. А теперь он здесь. На месте, где еще вчера был археологический раскоп. А сейчас…
– Рассказывай. Кратко и по сути.
– Работаем, – Аркадий вытер лоб, оставляя на лице грязный след.
– Сколько единиц техники? Сколько людей?
– Я… я не знаю.
– Кто руководит работами?
– А… да вон…
– Отведи меня. И еще. Как профессор? Какое состояние?
– Сказали, что угрозы для жизни нет. Но пока по-прежнему без сознания.
– Тогда пошли.
***
– Полковник Петровский, – Павлу пожал руку среднего роста худощавый мужчина в форме МЧС. – Звонили, предупредили. Только я не совсем понимаю, что прокуратуре здесь делать сейчас.
– У меня интерес личный. Пропавшая Климова – моя невеста.
Полковник Петровский – судя по званию, руководитель местного МЧС – материться не стал. После паузы коротко кивнул.
– Понял, – а потом повернул голову в сторону, на надвигающуюся грохочущую россыпь огней. – Вашими молитвами нам столько техник нагнали?
– Это называется не молитва, – Павел с трудом сдерживал рвущиеся наружу эмоции. Говорить спокойно было практически невозможно. Из последних сил держался. – Расскажите обстоятельства, и что было сделано.
Ни по чину, ни по протоколу, ни как-то еще не должен был полковник Петровский отчитываться перед советником юстиции Тихим. Но Петровский уставом пренебрег.
– Повезло им, по сути. Они самый момент схода заметили – как раз был перерыв на обед, и один из ребят-студентов смотрел в бинокль на горы. И увидел старт селя. Это я вам скажу – невероятное везение. Просто вот парень этот – он всех спас. Нет, конечно, началась паника, давка. Профессора, который раскопками руководил, уронили, тащили, обо что-то башкой ударили. Собственно, его состояние – как раз следствия того, как его спасали. Хотя, если б не тащили его ребята более молодые – может, и не успел бы. А так… В общем, они все успели уйти с пути селя, так, только грязью их сильно забрызгало.
– А Клео? – резко спросил Павел. – Почему она не успела?
Петровский вздохнул.
– Вот этого я вам сказать не могу. Там все в панике метались, и ни от кого я внятного ответа так и не добился – видел ее кто-то или нет. Может быть, замешкалась, пыталась что-то спасти и унести. Из экспонатов. Ну, или как там оно называется. Я так понимаю, она была девушкой… увлеченной… своим делом.
– Не была, – резко отозвался Павел. – Не была, а есть. Так и есть. Очень увлеченная. – Он сжал пальцы в кулаки, в очередной раз изгоняя стадо колких ледяных мурашек. – Какова вероятность, что ее не было на раскопе в момент схода селя?
– Эгхм… – прокашлялся Петровский. – Знаете, никто не видел, чтобы она куда-то уходила. Вроде бы, говорят, что была где-то здесь. Телефон ее, опять же… не отвечает. Так что все указывает на то, что она… где-то там.
Павел повернул голову в сторону жирно блестевшего в темноте потока камней и грязи.
– Лопату мне дайте.
***
Все слилось в какой-то один вязкий непрерывный его внутренний сель. Наверное, менялось время суток. Наверное, он спал. Наверное, ел. Но Павел не помнил. Не понимал. В одном он был уверен точно– что лопату из рук он не выпускал.
Это был его личный спасательный круг, за который Павел держался, чтобы не сорваться в черную бездну отчаяния. Пока он копает, есть надежда. Даже если ее не должно быть, если следовать доводам разума. К черту разум. Копать! Копать, я сказал!
Люди работали. Техника работала. Лаяли поисковые собаки. Но ничего не менялось глобально. То, ради чего они разбирали, перерывали тонны мокрой земли с камнями, не происходило. И разум, истощённый нервными перегрузками, все чаще поддавался панике и шептал: «Нет. Уже все. Ничего не сделать». Но Павел отмахивался от него, как от назойливой мухи. Не сметь. Копать. Они должны копать, черт побери! И не думать о том, что будет, если…
***
– Все, Павел, пойдем.
– Отойди от меня.
– Пойдем, ты уже не стоишь на ногах.
– Уйди! Надо работать. Надо копать, – Павел пихает в грудь Петровского, но его с другой стороны подхватывает под локоть Аркадий.
– Пойдем, Паша, пойдём.
– Нет!
Но у него уже нет сил. Просто физически нет сил на сопротивление. И его ведут, уводят, держа под руки, он едва передвигает ногами.
И даже лопату попытались забрать из ослабевших пальцев, но он не отдал.
Что же вы делаете, суки… Она же там…
***
Клео не считала себя человеком из категории «тридцать три несчастья». Но, видимо, они, все эти несчастья, просто ждали своего часа. Своего часа и именно этого дня.
Порученьице Владислава Семёновича состояло в следующем. Нужно было съездить за семьдесят километров от раскопа, в сторону предгорий, там в каком-то поселении живет некая бабушка. У бабушки этой, по информации, полученной Владиславом Семёновичем от того кого-то из местных жителей, с которыми профессор Селезень очень любил общаться – в общем, у этой старушки дома хранится какая-то изумительная керамика. И Владислав Семёнович имел некоторые основания полагать, что это… В общем, выслушав восторженный получасовой рассказ Владислава Семёновича, Клео поняла, что квеста «Найди старушку с горшком» ей не избежать.
Ну что, надо – так надо.
Но это было только начало череды ее приключений. Клео не без труда нашла машину, которая повезет ее в это поселение, и то, только потому, что машина эта принадлежала жителю этого села, а сам он был в городе по делам. Дорога оказалась страшно размытой, буханку немилосердно трясло, ехали они медленно. А, не доезжая примерно километров пятнадцать до поселения, они остановились испить воды из какого-то легендарного колодца – тут, в Крыму, все легендарное. Удивительно, что этот колодец не аттестован как место крещения князя Владимира Красное Солнышко.
Зато этот безымянный каменный колодец стал местом крещения телефона Клео. Она сама не поняла, как это получилось. Клео наклонилась над колодцем, совершенно забыв, что телефон находится не в кармане джинсов, как обычно. Что она его сунула зачем-то в нагрудный карман джинсовой куртки. А они, эти карманы, были на куртке большие. Но все же не настолько.
– Бульк! – сказал телефон.
– Твою мать! – сказала Клео.
– Ах, разве можно такой красивой девушке ругаться! – сказал водитель.
Клео на словах показала ему, как она умеет ругаться – да толку-то? Она некоторое время смотрела в темную воду колодца. Интересно, какая у него глубина? Ладно. Интерес чисто научный, телефону все равно каюк. И что делать? Не возвращаться же сейчас? Когда до цели путешествия осталось всего пятнадцать километров. Посмотрит на керамику – правда, не удастся сделать фото, но Клео была уверена, что сможет определить, действительно ли это краснолаковая керамика Чатыр-Даг. Быстренько посмотрит – и назад. Телефон жаль, конечно. Но сама виновата, растяпа.
Клео в тот момент даже близко не представляла, насколько далеки ее планы от того, что произойдет в реальности. Хотя она уже начала что-то подозревать по довольной ухмылке водителя уже на подъезде к поселению. И по тому, как он стал что-то напевать.
Он радовался, потому что торопился.
Клео же попала как кур в ощип.
А именно – на местную свадьбу.
Нет, первым делом она посмотрела керамику. И это оказалось ну совсем не то, на что рассчитывал Владислав Семёнович. Новодел девятнадцатого века. И приехала Клео совершено напрасно. Но понимание этого было запоздалым. И Клео закрутил водоворот шумной сельской свадьбы.
Где-то между вторым и третьим стаканом вина она предприняла попытку сбежать, но оказалось, что сбегать уже не на ком. И что водитель, который привёз ее – он оказался братом невесты – уже вовсе не только закусывает, но и выпивает. Вот зараза. Не мог предупредить заранее! Ведь они совершенно об ином договаривались – что он отвезет Клео назад!
Ситуация сложилась совсем идиотская. Телефона нет. Ни одного номера, чтобы позвонить и предупредить, Клео, конечно, не помнила. Так что позвонить, предупредить о том, что она задерживается – она не могла придумать, как это сделать. Утешало только одно – Владислав Семёнович знает, где она. Он точно знает, насчет остальных Клео не была уверена, кажется, никто особенно и не видел, как она уходила. Ну, Владислав Семёнович, если что, скажет. И если они ее совсем прямо потеряют – пришлют спасательную экспедицию. За Клео. Керамики тут нет.
Нет, на самом деле керамики тут было завались. На столе. Особенно кувшинов с вином было много. И весь масштаб постигшего ее стихийного бедствия Клео осознала только ближе к вечеру. Потому что поняла, что запасы вина и керамики в селе – нескончаемые. Нет, не так. НЕСКОНЧАЕМЫЕ.
Спать ее положили в доме той самой бабульки с лже-керамикой. И Клео до двух ночи слушала рассказы о молодости бабушки и ее собственной свадьбе.
А назавтра был второй день. И стол снова ломился от еды – и особенно от кувшинов с вином. Клео, к своему огромному огорчению, упустила момент, когда брат невесты, он же ее водитель, успел уже присосаться к кувшину – но когда она нашла его, от него уже разило вином.
«Гад!», – мрачно думала Клео, попутно поглощая вкуснейший плов. Вот просто гад! Нет, сегодня лягу спать в одном доме с тобой! И завтра не дам тебе выпить ни капли! Кроме чая.
Брат невесты – ко второму дню Клео выяснила, что его зовут Егор, ее намерение спать с ним в одном доме истолковал, как мог, превратно, за что получил по морде и удалился спать обиженный. А Клео пошла спать снова к словоохотливой старушке. Все это стало походить на какой-то дурной сон. Дурной сон и цифровой детокс в одном флаконе.
На следующий день стало ясно, что Егор сегодня никуда не поедет. Потому что этот гад, похоже, так радовался тому, что выдал сестру замуж – что пил всю ночь. И с утра был ни-ка-кой!
Дурной сон продолжился. Или день сурка. Клео подумывала о том, чтобы угнать, в конце концов, машину. Она бы так и сделала! Но когда вспоминала размытую дорогу… Не была Клео уверена, что справится – и с дорогой, и с буханкой. Погода стояла умеренно пасмурная, иногда накрапывал дождик, и дорога явно не просохла. Да еще под уклон… да еще на такой машине, к которой Клео просто не представляла, как подступиться. Нет, слишком рискованно.
В поселении были и другие машины, но Клео не смогла ни с кем договориться. Все мужчины желали гулять на свадьбе, а не ехать куда-то. И потом, говорили они – тебя Егор привез, он тебя и отвезет. Настоящий заговор!
К обеду она прочла чуть протрезвевшему Егору лекцию о том, что если он завтра не увезет ее отсюда – то она, Клео, натравит на него московского прокурора. Это, кажется, возымело некоторый эффект. По крайней мере, Клео на это надеялась. А еще она, мягко говоря, недоумевала, почему это ее на раскопе не хватились?! Ее нет уже три дня, телефон не отвечает. Давно бы уже служебный уазик прислали. Вот на нем и надо было ехать. Правда, тогда Клео решила, что машина будет нужнее Владиславу Семёновичу на раскопе, потому и поехала на наемной машине. Теперь стало ясно, что решение было в корне неверным. Если бы Клео поехала на их служебной машине, то не оказалась бы в этой совершенно нелепой, абсурдной ситуации. В роли заложницы на сельской свадьбе.
Поскольку сидеть без дела Клео не могла, то она помогла «старушке с керамикой», которую звали Анастасия Михайловна, перетряхнуть и проветрить перины и подушки, выбила половики, смела пыль из дальних углов потолка. Анастасия Михайловна, страшно воодушевленная, откуда-то достала известь и запланировала на завтра побелку печки.
Клео с тоской смотрела на ведро извести.
Нет уж. Завтра она отсюда уедет. Даже если придется идти пешком!
Наутро она буквально за шиворот выволокла из теплой постели мрачного Егора и отправила его умываться. Потом он долго пил чай, кушал арбуз, жаловался на головную боль и общее похмелье, но к обеду они все же тронулись в путь.
В довершение всех приключений на половине дороги машина закипела, и они стояли и остывали.
Потом еще раз стояли и остывали.
Вернулись в город они, когда уже не только вечерело, но и темнело. Клео была злая на всех – начина с Егора и заканчивая Владиславом Семёновичем – как они могли ее за столько дней не хватиться! Ну ладно, сейчас домой, отмыться – Клео казалось, что пловом и вином она пропахла вся, а потом поедет на раскоп или в гостиницу. Уже поздно, и Владислав Семёнович, наверное, в гостинице. Но лучше все же сначала на раскоп. А уж потом, если что, в гостиницу. Но первым делом – домой и в ванную!
***
Дом оказался не заперт, и Клео замерла на крыльце. Нет, она совершенно точно дом закрывала на ключ, когда уходила. И первая пришедшая мысль: «Павел! Это Павел!». Нет, не должен был, откуда бы, но…
Клео быстро распахнула дверь и замерла.
На чистом полу прихожей виднелись подсохшие грязные следы, с комками земли. Кто-то здесь шел в очень грязной обуви. Следы шли в гостиную.
А если это не Павел? А кто тогда? Кто?!
Ей пришла в голову мысль окликнуть: «Кто здесь?» Просто в лучших традициях фильмов ужасов. И она промолчала. Вместо слов Клео оглянулась, пытаясь найти хоть что-то, что могло сойти за средство самообороны, но ничего, кроме зонтика, не нашла. Вот так вот, с зонтиками в руках, ступая на цыпочках, Клео прошла к двери в гостиную и аккуратно туда заглянула.
На диване лежал Павел. Клео узнала его сразу же, по золотистой макушке.
Клео осторожно опустила не пригодившийся зонтик на столик и подошла к дивану.
Павел лежал ничком. И эти грязные следы с комьями грязи оставил он.
Точнее, его резиновые сапоги. Павел и сейчас был в них. А еще на нем была какая-то незнакомая камуфляжная одежда и… И около дивана лежала лопата – тоже вся в грязи и комьях земли.
Так. Что здесь происходит? И что здесь произошло, пока ее не было?!
Клео опустила руку на плечо Павла и осторожно потрясла.
– Паш… Паша… Паша!
Он никак не реагировал на ее прикосновения, и Клео вдруг пронзила внезапная и страшная мысль. Пальцы ее метнулись к его шее, неумело нащупали пульс.
Есть пульс. И сама шея теплая. Клео почувствовала, что ноги ее совсем не держат, и присела на краешек дивана. Еще раз потрясла Павла за плечо, уже сильнее. С нулевой реакцией.
Он спал. Спал крепко, беспробудно. Клео посетила еще одна внезапная мысль – видимо, это сказалось общение с Егором – и она наклонилась, принюхиваясь. Может, Павел пьяный?
Запаха спиртного не было. Но от Павла ощутимо пахло потом. Она ни разу не чувствовала от него запаха пота – такого, уже застарелого, будто он много физически работал и при этом не мылся несколько дней. Павел был очень чистоплотный, Клео за пару недель совместной жизни с ним под одной крышей это уже знала.
А сейчас? Что произошло сейчас? Клео вдруг заметила, что на полу, рядом с диваном, помимо грязных следов, есть еще круглые следы капель – другого цвета. Она наклонилась. Да, так и есть. Похоже, засохшая кровь. И на черенке лопаты те же бурые разводы.
Клео взяла руку Павла – и ахнула, зажав рот. Вся его ладонь была разодрана до мяса. Ей даже показалось, что среди кровавых ошметков кожи мелькнуло что-то белое. Кость?!
Клео поняла, что ее охватывает состояние, близкое к панике. Пашка, что с тобой случилось, пока меня не было?! Она схватила его за плечи и затрясла со всей силы.
– Паша! Паша! Просыпайся!
***
Она звала его. И Паша улыбался. Он знал. Он верил! Что с Клео ничего плохого не может случиться. Что она не покинет его.
Вот же она. Зовет его. Она рядом.
Как же не хочется просыпаться…
***
Он сел резко, даже слегка пошатнувшись. И теперь смотрел на Клео широко раскрытыми глазами. А Клео смотрела на него. И не узнавала.
У него запали щеки, совсем резко очертив скулы. Откуда-то появились глубокие складки, ведущие от крыльев носа к уголкам губ, а под глазами залегли серые тени. Щеки и подбородок покрыты темной щетиной. Даже волосы, кажется, потускнели.
Такое ощущение, что за неделю, что они не виделись, он повзрослел лет на десять.
– Паша… – тихо-тихо произнесла Клео. – Паша, что случилось?
Он отозвался не сразу.
– Это ты? – произнес он, наконец, хриплым шепотом.
– Ну, конечно, я, кто же еще.
– Это… правда ты? – он протянул руку и кончиком указательного пальца коснулся ее скулы. – Правда?
Клео поняла, что ей становится страшно. Еще страшнее, чем было. Что-то случилось. Что-то нехорошее случилось с Павлом, раз он такой. А он смотрел на Клео широко раскрытыми глазами и тихонько трогал ее лицо самыми кончиками пальцев. Клео уже собралась с духом, чтобы повторись свой вопрос – хотя ответа на него она уже боялась, как вдруг…
Издав какой-то почти звериный низкий рык, Паша сгреб ее в свои руки и сжал. Так крепко, что у Клео не получилось не пискнуть. Но Павел рук не разжимал. Клео чувствовала, как хрипло и надсадно он дышит. Чувствовал дрожь крепко сжимающих ее рук и всего его тела.
Ей было страшно. За него. Да что же с тобой случилось, Пашенька? Клео медленно подняла руку и аккуратно погладила по затылку, вспоминая, как слегка колются его короткие волосы. А Павел разжал руки, отстранился, но недалеко, посмотрел на нее глазами, в которых не добавилось разумности – и начал целовать. Обхватил ее голову двумя ладонями и целовал – все лицо, куда попадется, без разбору – лоб, скулы, веки, нос, подбородок, губы. И между поцелуями шептал тоном, от которого у Клео вся шея покрылась мурашками.
– Ты… это ты… ты живая… родная моя… девочка моя любимая…
Клео поняла, что осознать происходящее самостоятельно у нее не получится. А Паша пока к разумному диалогу не способен. Сумбура в мысли добавляли и его слова, а «живая» и «любимая» и вовсе вызывали у нее состояние мысленного ступора. «Любимую» Клео вообще пока даже осмысливать боялась – с учетом Пашиного состояния. А вот «живая»… Они что, за три дня ее из числа живых успели исключить? Как так-то?!
Целовать ее Паша, в конце концов, перестал. Снова притянул к себе, уже не так сильно, просто крепко обнял и прижался щекой к ее щеке. И дрожать перестал. Просто замер.
Может быть, теперь удастся поговорить.
Клео подняла руку и провела ладонью по широкой спине.
– Паш… Что случилось?
Он вздрогнул. А потом слегка отстранился, но его руки по-прежнему лежали на ее плечах.
– Где ты была?
Вопрос прозвучал требовательно. Почти яростно.
– На свадьбе.
– На какой, блядь, свадьбе?!
По его рыку Клео поняла, что из них двоих адекватный и способный к диалогу человек – только она. Клео вздохнула и начала медленно и спокойно говорить.
– Владислав Семенович просил меня съездить в одно поселение. Это семьдесят километров отсюда. Посмотреть на керамику. Были предположения, что это старинная краснолаковая керамика Чатыр-Даг.
– С телефоном что?!
– Утопила.
– Как?!
– Нечаянно уронила в колодец.
Павел шумно выдохнул.
– Почему не вернулась сразу? Семьдесят километров – это в течение одного дня можно туда-сюда съездить!
– Я же говорю – свадьба.
Павел медленно поднял руку, потер лоб. Клео смотрела на след, оставшийся на его лбу. Кровавая пятерня. Как в каком-то фильме. Мурашки на шее вернулись.
– Клео, я прошу тебя. Объясни мне все четко, понятно, по пунктам. Начиная с того момента, когда ты разговаривала с профессором Селезнем про эту... керамику.
– Хорошо.
Она именно так и сделала. Как могла четко и по пунктам. Правда, когда вопрос коснулся Егора, Клео не удержалась от парочки крепких слов.
Но они не шли ни в какое сравнение с тем, как потом высказывался Павел – после того, как она окончила рассказ. Он снова обхватил ее руками. Но теперь, в противовес предыдущим, нежным словам, о которых Клео пока боялась думать, Павел Тихий матерился. Минут пять, с чувством и не повторяясь.
Ну что же, это можно считать хорошим признаком. Матерится – значит, что-то начал соображать.
***
– Откуда у тебя на лице кровь? – вдруг спросил Павел, когда перестал ее обнимать и материться. – Ты упала?!
Клео взяла его руку, повернула ладонью к себе. Снова содрогнулась от того, что увидела.
– Подозреваю, что отсюда, – тихо сказал она.
– Черт, я устряпал тебя своей кровью? Прости.
Господи, абсурд, кажется, продолжается. Что все это значит? Совершенно больной на вид Паша, грязь, лопата эта, ладони, разодранные до мяса?..
– Очень больно? Давай, я тебе намажу мазью и перевяжу.
– Ерунда, – отмахнулся он. – Давай лучше тебя от крови отмоем.
– Паша! – она резко перехватила его за запястье. – Паша. Скажи мне, что случилось? Что вот это… – она показала на него, на лопату у дивана, – что все это значит?
– А ты ничего не знаешь? – он внимательно смотрел на нее. Клео чувствовала, как его большой палец гладит ее запястье. Нет, надо срочно что-то сделать с его руками, нельзя в таком виде оставить, может же инфекция попасть!
– Я не знаю, я приехала полчаса… наверное… назад.
Он глубоко вздохнул.
– В тот день, когда ты уехала, на раскоп сошел сель.
Она зажала себе обеими руками рот, чтобы сдержать рвущийся крик. Как? Как?!
Павел взял ее руки и медленно опустил.
– Никто не погиб, Клео. Профессор Селезень пострадал, он в больнице. Без сознания. Но врачи говорят, что угрозы для жизни нет.
– Ой… – Клео чувствовала, как липкий ужас, который охватил ее, расползается по всему телу. – Надо же ехать к нему в больницу. Надо же… Так, погоди. А лопата тут при чем? И что у тебя с руками?
– Никто не знал, что ты уехала по поручению профессора Селезня. Он сам об этом сказать не мог. Тебя признали пропавшей без вести. Все эти три дня мы искали тебя. Точнее, твое тело.
Липкая волна уже не ужаса, а чего-то другого… еще более страшного… Все вдруг начало складывать в одну картину… его изможденный вид… лопата эта… разбитые в кровь руки… запах пота…
Ты три дня искал мой труп, Паш?!
Клео поняла, что ее накрывает головокружение. Что еще чуть-чуть – и она просто хлопнется в первый в жизни обморок. Но в это время хлопнула входная дверь. Раздались громкие уверенные шаги, и на пороге гостиной появился мужчина.
В такой же камуфляжной, как у Павла, форме, с жестким худым лицом. Он несколько секунд смотрел на них, переводя взгляд с Павла на Клео и обратно.
А потом… потом коротко, но очень нецензурно выругался.
Так Клео познакомилась с главой местного МЧС полковником Петровским.
***
Полковник Петровский ушел. У него было еще много дел. Надо было сворачивать поисковые работы. Заодно он сообщил о том, что профессор Селезень пришёл в себя, и его уже перевели из реанимации в обычную палату. Это именно Владислав Семёнович сообщил полковнику Петровскому о том, что Клеопатры Климовой не было на раскопе в момент схода селя. И полковник Петровский тут же поехал с этими известиями к Павлу.
Павел и Клео остались вдвоем. Клео принесла из комнаты рюкзак и достала аптечку.
– Дай, я посмотрю твои руки.
Павел послушно протянул обе свои руки ладонями вверх. Не сводя при этом с Клео внимательного взгляда.
– Кошмар, – не удержалась и пробормотала Клео. – Слушай, давай съездим в больницу. Вдруг зашить надо? Тут кожа до мяса свезена. Господи, какой ужас… – закончила она еле слышно.
– Ерунда. Дай мне мазь, я сам все сделаю.
– Нет, – твердо сказал Клео. – Я все сделаю сама. Только, знаешь, что? Давай, ты сначала сходишь в душ, чтобы потом не мочить повязку. Хочешь, помогу тебе вымыться?
Он медленно покачал головой.
– Сам справлюсь. Что, воняет от меня?
– Тебе после ванной станет лучше, – дипломатично отозвалась Клео.
Он медленно провел кончиками пальцем по ее лицу.
– Мне уже так хорошо, что лучше не бывает.
А потом резко встал, чуть качнулся.
– Ладно, пойду я ликвидировать это химическое оружие на своем теле.
Он дошел до ванной, а Клео почему-то шла за ним. Точнее, она шал на кухню, потому что понимала, что Павла после ванной надо будет чем-то накормить. А еще ей было трудно его отпустить. Ей казалось, что Павла буквально шатает от усталости и перенапряжения, и… и ей надо за ним сматривать.
Он положил руку на дверную ручку и вдруг обернулся. И как-то буднично и спокойно произнес:
– Я люблю тебя, Клео.
Ей во второй раз захотелось в обморок. В голове не осталось ни одной связной мысли. Все происходило слишком быстро, слишком много. А она умеет начинать тормозить в самый неподходящий момент.
– Все хорошо. Паш. Я живая. Все в порядке. Иди в душ. И будем лечиться.
Он медленно кивнул, и вот его широкоплечая фигура в камуфляжном костюме скрылась за дверью ванной, оставляя все те же грязные следы от резиновых сапог.
***
Павел спал, а Клео сидела рядом на краю постели. В темноте отчётливо белели повязки из бинтов на обеих его ладонях.
Когда Павел вышел из ванной в одном полотенце… В общем, есть он отказался, хотя, собственно, кроме бутербродов с сыром, предложить Клео было нечего. Он молча вытерпел, пока она, борясь с головокружением, обработала его страшные раны на ладонях, дав себе слово, что завтра все же отвезет его в больницу – чтобы врачи посмотрели. А потом потянул Клео на постель со словами:
– Полежи со мной. Просто полежи со мной. У меня глаза закрываются.
И она лежала. Обнимала за плечи и гладила по затылку. Чувствовала, как становится тихим и размеренным его дыхание. Как разжимаются и расслабляются обнимающие ее руки. А потом мягко освободилась от его рук – Павел даже не шевельнулся – и села рядом.
Клео пыталась думать. Думать не получалось от слова совсем. Но она пыталась.
Получается, что весь этот театр абсурда, что случился с ней в неудавшемся «походе за керамикой», поставил на уши несколько сотен людей, которые три дня искали ее тело.
Ну, Егор! Надеюсь, тебе сейчас икается без перерыва!
Хотя… Господи, ну неужели так бывает? Чтобы все слепёшилось в одни момент? Просьба Владислава Семёновича, такая, кажется, нормальная и безобидная. И свадьба – тоже, по сути, замечательное событие. И даже Егора с его желанием как следует оторваться на свадьбе сестры можно понять.
Только вот сель... Страшный сель… Клео только слышала о нем, но никогда не сталкивалась в реальности даже с последствиями. Господи, какое же необыкновенное везение и счастье, что все живы. Что никто не пострадал. Профессор Селезень обязательно поправится. А Паша… Клео посмотрела на его угадываемый в темноте широкоплечий силуэт. А что с тобой, Пашка, делать, я вообще не представляю.
И Клео, наконец, уладив все текущие дела, позволила себе вспомнить. Его торопливые поцелуи и горячечный шепот: «Девочка моя… родная…любимая…». И его спокойное «Я люблю тебя, Клео».
Это правда, Паш? Или это просто… просто такая реакция на стресс? Ты на самом деле... по-настоящему… всерьез?... Каким словам верить – этим, сегодняшним, или тем – на кухне у Эли?
Нет, всего слишком много. И осознать это все разом никак не получается. Завтра все станет яснее. Завтра она съездит в больницу проведать Владислава Семёновича. И Павла заодно доктору покажет. Завтра она съездит еще и на раскоп и посмотрит, что там. Завтра она поймет все про Павла.
Завтра.
Но сегодня Клео засыпала, обняв Пашу попрёк груд и стараясь не задевать его перебинтованные ладони.
***
Он проснулся и резко сел на кровати. Все тело жутко ломило. Но голова – голова работала на удивление четко и ясно. Голова три дня отдыхала, отдав управление базовым инстинктам, и теперь снова включилась.
Клео нашлась. Вчера Клео нашлась. Это было самым главным! Павел, превозмогая ломоту в теле, спустил ноги с кровати, не нашел своих вещей и замотался в полотенце.
Так, где Клео?!
Вместо Клео на кухне обнаружилась записка.
Доброе утро. Я сварила тебе кашу и кофе, все под полотенцем на плите. Я уехала в больницу, проведать Владислава Семёновича. Заодно спрошу у врачей, что делать с твоими руками. Потом съезжу на раскоп. Пока без телефона, но со мной все будет в порядке. Примерно к двум или трем часам постараюсь вернуться.
Павел перечитал записку несколько раз. Потом, так и не выпуская ее из рук, прошел в свою комнату. Вот, оказывается, где его сумка. Тут есть какие-то вещи.
Павел натянул белье, джинсы, футболку, прошел в ванную. На полу грязной кучей валялась камуфляжная форма – наверное, ему выдал ее Петровский или кто-то из его людей, а так же грязные резиновые сапоги.
И весь ужас последних трех дней короткой, но сильной волной снова накрыл его. Сейчас, чистый, в обычной одежде, Павел стоял на пороге ванной и смотрел на то, что составляло смысл его жизни целых три. Три дня, которые он не помнил, как провел. Павел снова вернулся в гостиную. Лопата. Там должна была быть лопата.
Но ее не было. Не было и грязи, которую Павел наверняка притащил на своих сапогах, когда вернулся домой. Это Клео с утра навела порядок. Павел посмотрел на часы. Уже начало первого. Он проспал… сколько? Больше двенадцати часов точно. А сколько он не спал до этого? Павел не помнил.
Но теперь все вернулось? Все нормально? Все самое страшное позади?
Эти спасительные сентенции не учитывали чего-то важного. Павел прошел на кухню, снял полотенце, которое укутывало кастрюлю и керамическую турку. Есть не хотелось, а вот кофе он себе налил. Он был чуть тёплый, но Павел его с удовольствием пил и щурился на солнце.
Солнце. Он вдруг понял, что обожает солнце. Потому что причиной схода селя был дождь, дождь, который лупил больше суток, не преставая.
А Павел, дурак, так радовался этому дождю. И не знал тогда, в какую бездну ужаса и горя этот дождь его прогрузит.
Солнце. Пусть всегда светит солнце.
Павел сел за стол и посмотрел на часы на стене. Потом достал из кармана джинсов записку. Клео обещала приехать к двум. Уже недолго осталось ждать.
Конечно, не стоило и надеяться, что эта упрямица будет ждать, пока он проснется. Пока он выспится. У Клео столько дел. У нее важная работа.
А сам Паша…
Голова работала четко. И память не подводила. Она только эти три страшных дня пока исключила из доступа – видимо, так было лучше для Паши. А вот все, чтобы было вчера, после того, как он проснулся и увидел Клео – Павел помнил четко.
Включая свое признание в любви. И ее ответ.
– Паша, все в порядке. Я живая.
И все.
Ты не поверила мне, Клео? Или… или ты просто ничего ко мне не чувствуешь? И мое признание для тебя всего лишь досадная и неловкая ситуация?
Вдруг всплыли в голове его собственные идиотские слова, сказанные на кухне у Эли. Они казались теперь такой глупостью. Просто вот практически ненастоящими. Как будто не из его жизни, а так, чуть ли не мультяшный какой-то эпизод. Нынешний Павел просто не мог произнести этих слов. Потому что девушку, о которой шла речь, он до безумия, отчаянно, до боли в сердце любил.
А она его?
Неужели эти слова настолько ее оскорбили… задели… что Павел для Клео – никто. Пустое место. Вместе со своей любовью? Потому что если на твое «Я тебя люблю» тебе говорят «Все в порядке» – то все ни хрена не в порядке!
Павел сжал чашку, ладонь отозвалась легкой болью. Он с некоторым изумлением посмотрел на свои перебинтованные ладони.
Но ведь ты вчера перевязала мне руки, Клео. И засыпал я, обнятый твоими руками и чувствуя твои пальцы на своей голове. И записку ты мне оставила. Значит, я все же не совсем пустое место для тебя?
Павел бросил еще один взгляд на часы. До возвращения Клео осталось меньше часа. Вот она приедет – и что? Спросить у нее в лоб: «Ты любишь меня?».
А почему нет, собственно? Лучше выяснить все сразу. Или нет.
Впервые ему стало очень страшно услышать слово «нет».
***
– Ну-ну-ну… – Владислав Семенович похлопал Клео по руке. – Ну что ты расхлюпалась, Клепушка?
– Я… я за вас очень испугалась.
– Да чего пугаться-то? Разве же это страшно было? Вот я помню, мы в Узбекистане копали. Первый же удар киркой – а оттуда как скорпионы посыпались. Штук двадцать! Вот это я понимаю – страшно. Мне кажется, я на метр над землёй подлетел.
Клео слабо улыбнулась. Дверь палаты открылась, и вошла медсестра со стойкой капельницы.
– Вот видишь, Клепушка, не дают мне тут скучать, – а потом профессор Селезень поманил Клео к себе, и, когда она наклонилась, заговорщицким шепотом добавил, косясь на дородную медсестру: – Тут тоже есть свои скорпионы! А Павлу Тихоновичу от меня сердечный привет.
Когда Клео вышла из палаты, то она нос к носу столкнулась с Ивакиным. И оказалась не готова к тому, что Аркадий ее сильно и крепко обнимет.
– Ну и задала ты нам работы, Клео! – Аркадий, словно смутившись, поспешно разжал руки и отступил.
– Ты же знаешь, что я это сделала не нарочно, – неловко пробормотала Клео.
– Да знаю уже, – вздохнул Аркадий. – Ты Павла видела?
– Да.
– Как он?
Что означает этот вопрос? Клео не покидало ощущение, что за то время, что она незапланированно проторчала на свадьбе, все переменились. И Владислав Семенович, и Аркадий, и, главное, Павел.
– Тебя по-прежнему интересует, какой он любовник?
Аркадий покачал головой, с каким-то сожалением глядя на Клео.
– Меня интересует состояние его здоровья. Он выспался? Поел? Что с руками?
Клео мгновенно и остро стало стыдно, до полыхнувших огнем щек.
– Я… Да, выспался. Надеюсь, что поел, я ему завтрак оставила, – Клео говорила и чувствовала, что щекам становится все горячее и горячее. – А руки… Я с доктором вот как раз хочу сейчас поговорить насчет его рук.
– Обязательно поговори.
***
То, что еще несколько дней назад было хорошо организованными археологическими раскопками, теперь представляло собой огромное развороченное поле грязи и камней. Вокруг было множество следов работы тяжелой техники – нарытые кучи земли, следы гусениц и больших колес – но самой техники видно не было, лишь в отдалении басовито тарахтел желтый бульдозер.
Людей тоже было немного, и среди них обнаружился вчерашний гость, полковник Петровский.
– Добрый день, Клеопатра Николаевна.
Клео вздрогнула. Она, оказывается, успела отвыкнуть от этого официального обращения.
– Здравствуйте, – тихо и неловко отозвалась она.
– Сворачиваем работы, – МЧС-ник обвел рукой вокруг, объясняя уже очевидное. – Боюсь, все ваши… гхм… достижения безвозвратно утеряны. Разве что… раскапывать это заново.
Клео растерянно кивнула, оглядываясь. Как же это все выглядит…. страшно.
– Как Павел Тихонович?
Клео медленно обернулась к Петровскому.
– Все в порядке. Отдыхает.
Полковник распрощался и ушел по своим делам. А Клео осталась стоять возле огромной кучи мокрой земли с камнями. Сегодня, наконец, выглянуло солнце, и в его ярком свете картина выглядела просто ужасающей. Беспощадные и безразличные к людям могучие силы природы стащили с гор эту огромную массу земли и камней, сметая все на своем пути.
И вся правда произошедшего вдруг обрушилась на Клео. Эти колоссальные груды земли и камней, вопросы Петровского и Аркадия про Павла, его вчерашнее состояние. Его разбитые в кровь руки. Его вчерашние слова.
То, как он провел три дня ее отсутствия, вдруг собственным внутренним селем накрыло Клео так, что у нее перехватило дыхание.
Паша, Пашка, Пашенька…
В чем она там сомневалась? Чему она там не могла поверить? Идиотка!
Резко развернувшись. Клео пошла искать машину.