Глава 15

Семь, шесть, пять… лет назад

Соня

Следующие несколько лет прошли по-разному. Мы с Ромкой продолжали дружить. Именно дружить, ибо полноценными отношениями происходившее между нами вряд ли можно назвать. Временами мне даже казалось, что вот Чернов меня добился, а что делать со мной дальше… не понимает. Впрочем, я тоже слабо осознавала, что мы творим.

Мы с ним могли мирно сидеть после уроков в кабинете у Ирины Владимировны, отрабатывая долги по математике, а уже в следующий момент сцепиться из-за какой-нибудь фигни, по типу чей ответ правильный. Могли всё свободное время проводить вместе, гуляя по городу и разговаривая часами напролёт, а могли и вовсе не здороваться, сидя за одной партой.

По мере того как наше общение перерастало во что-то долгое и постоянное, Ромка открывался мне с новых сторон. Он мог впадать в хандру из-за плохо уложенных волос и едва не шмякаться в обморок от вида школьных обедов и почти тут же устраивать недельный киномарафон по просмотру самых жутких и мерзких фильмов ужасов. Он мог ругаться со Стасом при каждом удобном случае и заработать самую настоящую депрессию на фоне переезда братьев в Москву.

Начало девятого класса вообще вышло для нас экстремальным. Чернов стал настолько невыносимым, что я всерьёз начала посматривать на пустые парты в классе. Он взрывался из-за всего на свете, хамил учителям, сбегал с уроков, при любой удобной возможности орал на меня.

Дело дошло до того, что я не выдержала и пришла жаловаться на жизнь Александре Сергеевне. К тому времени я уже перестала прятаться от неё и научилась ловить баланс между «мой учитель английского» и «мама Ромы».

Она, как всегда, всё поняла с порога, печально улыбнувшись и попросив:

— Дай ему время.

— Но ещё немного — и его кто-нибудь убьёт. И тому, что это буду не я, гарантий у меня нет.

— Поверь, дома он ведёт себя не лучше, — посетовала госпожа Чернова. — Они вчера с Сашей весь вечер скандали.

— И неужели с этим ничего нельзя сделать?

Села на первую парту перед учительским столом. У нас, как всегда, все самые важные разговоры происходили в школе.

— Дай ему время, — повторила она и… легко коснулась моей руки. Впервые в жизни я поняла Чернова, которому становилось не по себе от прикосновений. Нет, мне не было противно, но такое человеческое участие… в общем, мне ещё предстояло привыкнуть к этому. — Он скорбит.

— По чему?

— По братьям.

— Но с ними же всё в порядке.

— Вот именно. Они живут своей жизнью… без него. И Роме это сложно принять. Понимаешь, у него едва ли не весь смысл жизни долгое время сводился к тому, чтобы противостоять Стасу. Но у Стаса всегда был Дамир… у этой парочки взаимопонимание зародилось едва ли не с первого взгляда. И если он ещё мирился с этим, когда они были рядом, ведь он везде и всегда был с ними, то теперь… он словно оказался за бортом.

Я с сомнением посмотрела на неё. Всё-таки это было непросто — понять перипетии большой семьи. Александра Сергеевна словно прочитала мои мысли:

— Жизнь Ромы слишком долго крутилась вокруг семьи. С одной стороны, это хорошо, что нас много, — всегда есть с кем поговорить, но с другой стороны… это как отдельный микрокосм, куда не так просто впустить новых членов или выйти во вне. Мы все были так рады, когда он начал общаться с тобой.

Здесь я густо покраснела, но моя собеседница предпочла сделать вид, что ничего не заметила.

— Ты была первой, на кого он по-настоящему среагировал за пределами дома. Он до этого хорошо умел только ругаться с людьми.

— По-моему, он и сейчас исключительно этим и занимается.

— Поверь мне, скоро это пройдёт.

Не знаю, что именно она понимала под «скоро», но Чернову понадобился едва ли не месяц, чтобы выплеснуть всю свою злобу на окружающих. Ситуацию спас Кир, додумавшийся позвонить братьям в Москву с просьбой хорошенько поскандалить с Романом Александровичем.

И да, это действительно помогло. Ругань вышла настолько искромётная, что на следующий день мой сосед по парте явился в школу довольный и сияющий. И даже соизволил предложить мне куда-нибудь сходить после школы.

— Чернов, — прошипела я тогда, — иди ты… в жопу.

Намёк он понял, но, как всегда, по-своему. Следующую неделю Роман Александрович посвятил тому, что увивался за мной хвостом, болтая без умолку и неустанно пытаясь меня чем-нибудь задобрить: шоколадкой, комплиментом, осторожным прикосновением… Он вообще умел быть очаровательным, при условии, что ему это нужно.

Конечно же я растаяла.

Впрочем, эта наша ссора была самым ярким событием девятого класса, во всём остальном год прошёл достаточно ровно. Мы много учились, готовясь к сдаче экзаменов. Рома развлекался тем, что всё-таки начал заниматься со мной английским. Причём у них в семье это было встречено достаточным количеством шуток.

— Ма! — однажды заорал он на всю квартиру, стоило нам только прикрыть входную дверь. К тому времени я уже была достаточно частым гостем в их доме, поэтому мой приход никого не удивил. — Мы пришли!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вместо хозяйки к нам неожиданно вышел Александр Дмитриевич, хотя обычно в это время дня он пропадал на работе.

— Зачем так кричать? — поморщился отец, глянув на сына.

— Чтобы все в курсе были, — ничуть не смутился Рома, погладив по макушке Бакса, прискакавшего на звук наших голосов.

— Здрасьте, — пропищала я, которая всё ещё несколько теряла адекватность мысли при встрече с Черновым-старшим.

— Привет, — улыбнулись мне. В этот момент из кухни вышла Александра Сергеевна:

— Что за шум?

— Отпрыск твой, как всегда, с ума сходит.

— Мой? — она изящно изогнула бровь, с намёком посмотрев на мужа, но тот лишь по-мальчишески подмигнул ей. Мать Ромы наигранно вздохнула и обратилась уже к нам: — Есть будете?

— Нет, — скинув кроссовки, отмахнулся Рома, — мы в кафе зашли. И вообще, у нас времени нет, у нас завтра по английскому контрольная, нужно готовиться. Училка — зверь!

Он каламбурил в привычной ему манере, играя на публику.

— Я тебе дам «зверь», — замахнулась на сына полотенцем та самая училка, но Александр Дмитриевич с лёгкостью перехватил её руку.

— Да ладно тебе, Сань. Контрольная есть?

— Есть! — недовольно фыркнула та.

— Значит, и вправду зверь. Кто по субботам контрольные пишет?

— И ты, Брут! — вспыхнула она, попытавшись огреть полотенцем на этот раз своего мужа, но тот лишь хмыкнул и, излочившись, поцеловал её в кончик носа.

— Какая ты у меня воинственная!

— Саша… — цыкнула она, но уже не так грозно, потом вспомнила про нас, которые с не меньшим любопытством наблюдали за этими двумя. — А вы идите и уроки делайте, если проголодаетесь — скажете, я рассольник приготовила.

— Идите, идите, — засмеялся бывший известный московский адвокат, — и будьте аккуратны… со своим английским, а то это дело такое… непредсказуемое. Мы уже однажды к экзаменам подготовились…

— Чернов! — грозно воскликнула Александра Сергеевна, покрываясь пятнами то ли от гнева, то ли от смущения. — Думай, что говоришь…

Дослушать их разборки мне не дали: Рома, схватив меня за руку, утащил в свою комнату. По пути я помахала близняшкам, которые с увлечением что-то рисовали в гостиной.

— Совсем сбрендили, — заключил Рома, закрывая дверь за нами.

— Кто? — не поняла я. — Кристина с Викой?

— Да при чём тут они? Родители! Они как сошлись вместе… всё не могут остановиться со своими сюси-муси. Фу-у-у…

— Ну, наверное, это нормально… когда люди любят друг друга.

Рома не ответил, но фыркнул очень выразительно, давая понять, что думает обо всём этом. У нас же самих были явные проблемы с проявлением чувств.

***

В моей собственной семье тоже царило относительное спокойствие. Когда маму выписали после принудительной госпитализации, Александр Дмитриевич помог найти хорошего частного психиатра, который определил вполне действенный курс лечения. Нет, маму это полностью не излечило, но она была в относительном порядке. Правда, состояние её всегда было вопросом своевременного приёма таблеток, за чем я фанатично и следила — бабушка, несмотря на свою напускную грозность, всегда становилась крайне наивной в вопросах, касающихся её дочери. Каким-то неведомым мне образом она умудрялась воспринимать прояснения в мамином сознании как нечто само собой разумеющееся.

На все мои возражения, что, если бы не Ромкин отец, искали бы мы мать и дальше по подворотням города, бабушка лишь отмахивалась, упрекая меня в том, что я слишком идеализирую силу денег. Она не то чтобы не любила Черновых, но всегда с настороженностью относилась к их семье. Возможно, всё дело было в Роме, который крайне редко появлялся у нас дома, а если делал это, то непременно с кислой миной на лице и сморщенным носом. Мои объяснения, что у него это получается рефлекторно, никто не воспринимал всерьёз.

Со временем мама даже сумела найти работу — пару раз в неделю она мыла полы в ближайшем офисном центре. Не ахти какое достижение, ведь это даже не были полные смены, но я всё равно была рада за неё — наконец-то она была при деле. Впрочем, интуиция мне подсказывала, что и здесь не обошлось без чудодейственной руки Чернова-старшего, и вот это беспокоило меня сильнее всего. Иногда я чувствовала себя загнанной в угол, как если бы они покупали мою привязанность к Роме. Уверена, что и у самих Сашек, как их звали в шутку собственные дети, не было ничего такого на уме. Да и сама я была вполне искренна и в своих чувствах к нему, и в своей благодарности к их семье, но ведь насколько всё было бы проще, если бы в нашей ситуации одно не накладывалось на другое.

***

Девятый класс прошёл с полным погружением в учёбу, даже Рома, привыкший достигать всего на расслабоне, немного поднапрягся. Мне же, у которой не было особых успехов ни в учении, ни в прочих сферах, пришлось пахать, добиваясь своего места в десятом классе.

— Ну чего ты так паришься? — вздыхал Рома, которому надоело ждать меня с элективов после уроков. — Хочешь, я маму попрошу, чтобы она узнала насчёт твоих гарантий?

— Не смей, — тут же взъерепенилась я. — Не смей!

— Не, ну а что в этом такого?..

— Если для тебя это норма, чтобы родители решали за тебя проблемы…

— Никто за меня проблемы не решает.

— Это потому, что у тебя проблем нет…

Вырвалось само собой, я и сообразить не успела, но Чернов всё услышал правильно, помрачнев буквально на глазах.

— Ром, я не это сказать хотела, — пугаясь его холодного и незнакомого взгляда.

— Да, я так и понял, — кивнул головой и начал вставать на ноги — на протяжении диалога мы сидели на лавочке в школьном коридоре.

— Ром, — попыталась поймать его за руку, но он выдернул свой локоть и пошёл прочь от меня.

На тот момент это была наша самая крупная ссора. Он не разговаривал со мной несколько недель, а уж я-то пыталась… извиниться. Но каждый раз, стоило мне открыть рот, Чернов превращался в слепоглухонемого. Единственное, что меня успокаивало, — это то, что он продолжал сидеть со мной.

До экзаменов оставалось меньше месяца, а всё, о чём я могла думать, была наша ссора. Без общения с Ромкой приходилось тяжело: до этого момента я и не осознавала, какую огромную роль он начал играть в моей жизни. Да и чувство стыда тоже не давало покоя, ведь обидела я его абсолютно необоснованно, он же действительно хотел помочь, пусть и сомнительными методами.

Сдалась я одним тоскливым воскресеньем. На улице вовсю бушевал май, пели птички и светило солнышко, но разве хоть что-то из этого могло мне поднять настроение? Решение пришло абсолютно спонтанно, резко натянув на себя джинсы с толстовкой, я выскочила в коридор.

— Ба, я скоро вернусь!

Больше всего опасалась, что он со мной опять даже разговаривать не станет. Но мне повезло трижды. Во-первых, в подъезд мне удалось попасть без звонка в домофон (спасибо человеку, выходившему на улицу). Во-вторых, дверь мне открыла Крис, которая была поглощена своими делами, поэтому, быстро обняв меня, она просто махнула рукой в сторону Ромкиной комнаты, бросив краткое «там». Ну и третье… Рома спал.

Вытянувшись во весь свой немалый рост, Чернов действительно дрых. Набравшись смелости, я села на краешек его кровати и, затаив дыхание, рассматривала его безмятежное лицо. В последнее время это была большая редкость, чтобы Роман Александрович позволял себе расслабиться в моём присутствии.

Просидела я так достаточно долго, пока он не завошкался на постели, медленно просыпаясь. Это даже было забавно. Наблюдать за тем, как его сонные глаза фокусировались на мне, как приходило понимание, где он и кто перед ним.

— Соня? — Рома обеспокоенно подорвался на кровати. — Что случилось?

Со сна он даже позабыл про свои обиды.

— Ничего, — отрицательно качнула головой. — Просто я решила, что это… единственный способ поговорить с тобой. Ведь ты до сих пор обижен.

— Понятно, — проговорил он, подтянув ноги к себе и потерев глаза. После чего обеспокоенно глянул на меня: — Сонь, я не…

— Нет, послушай, — с несвойственной мне пылкостью перебила его, — я на самом деле не думаю, что у тебя нет проблем или что твоя жизнь идеальна. Помню этот наш разговор. Это было скорее… про меня. Моя жизнь мало походит на сказку, но и принимать всегда помощь от твоих родителей… я не могу.

— Они не возражают, — чуть надув губы, заметил Рома. Он всегда так делал, когда был с чем-то не согласен.

— Я возражаю. Считай, что это… про мою гордость. Потому что… потому что иначе я просто не понимаю, зачем тебе нужна такая обуза.

Чернов потряс головой.

— Ты не обуза!

— Обуза, просто тебе ещё не надоело в рыцаря играть.

Он фыркнул.

— Ты себя слышала? Какой рыцарь? Я?

Звучало действительно наивно, но я уже к тому моменту успела оценить широту его сердца, которую он старательно прятал от людей. Просто сила его личности была очень точечно направлена лишь на тех, кого он считал своими.

— Не начинай, — попросила я. — Просто, Ром, я тогда действительно не понимаю, зачем это всё, — и развела руками. К своей чести, притворяться дурачком и делать вид, что не понимает, о чём я говорю, не стал.

— У нас уже был этот разговор. Я же сказал, что ты мне нравишься.

— Ага, почти два года.

— И что? С тех пор мало что изменилось.

— Ну спасибо, — прыснула я. — А дальше что? Я даже не понимаю, кем мы друг другу приходимся… по статусу.

— А кем бы ты хотела?

Я медленно подняла на него взгляд и… от души треснула его по плечу.

— Ты невыносим!

— Эй, ну я же серьёзно!

— Я тоже, — подскочила на ноги прежде, чем он успел удержать меня на месте. — А если я решу, что мы просто друзья? Тебя это устроит? — подбоченилась.

Чернов возмутился.

— Эй, ну какие друзья!

— А вот такие, — топнула я ногой и направилась к выходу, на прощание добавив: — Лучшие!

Рома с секунду помедлил, соображая, что случилось, после чего подорвался за мной.

— Эй, подожди, я тебя до дома провожу!

На следующий день он огорошил известием, что с этого дня он будет лично готовить меня к экзаменам. Я же не удержалась от очередной колкости, похлопав его по плечу и кивнув головой:

— Спасибо, дружище!

Последнее он мне припомнил, но уже много позже.

***

Безусловно, мы стоили друг друга. Рома был мастером манипуляций с рождения, я же быстро училась, благо что сенсей всегда имелся под боком. Поэтому весь десятый класс у нас прошёл под девизом «Превзойди другого». До сюжета фильма «Влюбись в меня, если осмелишься» дело, к счастью, не дошло, но нервов было потрачено немало.

Два года дружбы с периодическими намёками на что-то большее не прошли даром: напряжение начало расти едва ли не в геометрической прогрессии. Причём ни один из нас не осознавал истинных причин происходящего. Собачились мы через день и буквально из-за всего. Даже бедный Кирилл, который, казалось, познал дзен и смирение ещё с пелёнок, в один прекрасный день не выдержал и послал обоих, отказавшись подходить к нам на пушечный выстрел. При этом с каждым по отдельности он общался вполне неплохо. Накал страстей начинал свой рост именно в те моменты, когда мы с Ромкой оказывались в одном географическом пространстве. И если в школе мы ещё хоть как-то сдерживали себя, то за её пределами превращались в героев бразильской мыльной оперы.

Апогей всего этого накрыл нас под Новый год. Мы сидели с Ромой в его спальне и молчали. К слову сказать, нервно молчали, после очередного выяснения отношений.

Свет в комнате был выключен, но за окном город сиял миллионом рождественских огней, поэтому по потолку гуляли загадочные тени, будто пытаясь хоть немного примирить нас.

Чернов лежал на кровати, заложив руки за голову, я же стояла, уперевшись спиной в подоконник.

— Ром, я устала, — в конце концов не выдержала я. — Не могу больше так!

На душе было погано. Казалось, что эти полгода вытянули из меня все силы. Чернов так и остался чем-то недосягаемым. Нет, он был мне близок… ближе всех остальных в этом мире, лишь с ним у меня получалось быть максимально открытой. Правда, иногда абсолютно не могла понять, что связывало нас вместе. Но всё же я любила его… своей неправильной и нелогичной любовью.

Здесь, наверное, стоит объяснить. Наши отношения будто бы сценарно сошли со страниц какого-то бульварного романа с избитым сюжетом, где был богатый мальчик, который, однажды повстречав бедную девочку, спасал её от всех проблем. Этакая сказка о Золушке двадцать первого века. Только вместо королевства у принца был айфон, вместо крёстной — его отец, а у самой Золушки — полный бедлам, и в первую очередь — в голове. Я не верила в сказки уже очень давно. И я не хотела, чтобы меня спасали. Я хотела, чтобы меня… любили, хотя и плохо понимала смысл этого желания. Просто понимала, что с Ромой и Черновыми мне не так одиноко. Но и у них не получалось полностью избавить меня от той безысходности, что я так ловко скрывала ото всех. А Рома… он был как свет в конце длинного тёмного туннеля. Нет, я любила его не за деньги его отца, не за фирменные шмотки и тот же самый айфон, но все эти атрибуты сытой жизни будто бы поднимали его на какой-то совершенно недосягаемый для меня уровень. Поэтому не было ничего удивительного в том, что мне казалось, будто мы с ним попросту существуем на разных орбитах и однажды он попросту возьмёт и… найдёт себе другое солнце.

— Думаешь, я не устал? — его голос глухо прозвучал в темноте.

— Тогда к чему это всё? — на самом деле я надеялась на какой-то иной ответ. Что вот он сейчас возьмёт и заверит меня в том, что всё будет хорошо, что мы обязательно со всем справимся. Но он продолжал лежать на кровати и смотреть в потолок. — Понятно, — едва сдерживая слёзы, подытожила я. — Тогда, наверное, мне лучше уйти.

И, оторвавшись от подоконника, направилась к выходу. Он перехватил меня возле самой двери, резко дёрнув на себя. К этому времени вопрос прикосновений всё ещё оставался открытым — у Чернова вообще желание чьих-то прикосновений зависело от настроения.

Потянул меня на себя, я же начала вырываться. Мне надоело вестись на эти скупые нежности, что в нём просыпались раз в год, когда дело начинало походить на «полный трындец». Обычно я не отличалась особой истеричностью, но тут в меня словно вселился бес: я дёргалась так, что едва не сломала ему нос, с чувством зарядив по нему локтём. Рома зашипел и смачно выругался, но своей хватки не разжал. Даже наоборот, с большей силой и упрямством потащил в сторону злополучной кровати, рассчитывая хоть как-то ограничить меня в движениях. В итоге мы оба свалились на постель.

Я оказалась вжата в матрас его телом. Его кожа была пугающе горячей, что чувствовалось даже через футболку. Мы оба гневно дышали, так что воздух из лёгких сталкивался прямо перед нашими лицами, опаляя их. Его взгляд был сумасшедшим и практически чёрным. По его лицу плясали отблески цветных огней, делая его совершенно нереальным.

— Не уходи, — хриплым шёпотом попросил Рома.

Я заворожённо кивнула головой и тут же отрицательно покачала ей, не понимая, какой сигнал является правильным.

Он сглотнул, ещё какое-то время рассматривая меня, а потом… кто-то из нас подался вперёд. Поцелуй, как всегда, случился предсказуемо-неожиданный, вот только на этот раз не было никакой осторожности или стеснения. Движения с самого начала были рваными, агрессивно-будоражащими и… откровенными. Ещё никогда в жизни мы не целовались с ним так эмоционально, безрассудно и остервенело. Все сомнения остались где-то позади: можно-нельзя, правильно-неправильно, рано-поздно… Наконец-то мы нашли тот способ, которым можно было высказать друг другу всё, что накопилось. Это было одновременно и больно, и сладко, и… неуправляемо.

Его рука скользнула мне под футболку — ничего такого, просто коснулся моего живота — но для меня это был самый интимный жест в мире. Я зарылась пальцами в его волосы и… В спальне загорелся свет.

— Ребят, вы будете ужинать? — Александр Дмитриевич появился совершенно неожиданно, кажется, он даже стучался, но разве мы что-то слышали?

Видеть Чернова-старшего я не могла, Ромино плечо закрывало мне весь обзор. К счастью. Иначе я тут же бы сгорела от стыда. Целоваться мы перестали, но вот пошевелиться никак не выходило. Ромка замер на мне, то ли пряча от отца, то ли боясь его реакции.

— Такие дела, — в итоге заключил глава большого семейства. — Рома, через две минуты на кухне… ужин. Быть обязательно.

— Хорошо, — не своим голосом ответил мой… парень.

Дверь в комнату закрылась так же тихо, как и открылась.

Мой Чернов тут же подскочил на ноги. Я последовала за ним, предусмотрительно отлетев к противоположной стене, и, не поднимая глаз, начала одёргивать футболку и поправлять волосы. Щёки полыхали адским пламенем, на губах чувствовался привкус крови.

— Сонь…

— Я лучше пойду. Извинишься перед мамой? Я не хочу ужинать, — выдала скороговоркой на одном дыхании.

— Сонь, — вздох, — посмотри на меня.

Поворачивалась очень медленно, боясь взглянуть в его глаза. Рома выглядел не менее обескураженным и смущённым.

— Ничего не случилось, — не совсем уверенно заявил он.

— Скажешь это своему отцу.

— Он… нормально это примет.

— А мама?

— И мама. Попереживает, но… мы ничего такого не сделали.

— Правда? — подняла на него взгляд, полный скептицизма.

Он плотно сжал челюсть, играя желваками, после чего как отрезал:

— Мы не сделали ничего такого. И я ни о чём не жалею. И как нибудь мы обязательно повторим.

— Через год? — сарказм вырвался сам собой. Не то чтобы я планировала его подначивать, но в душе у меня творился такой сумбур, что я сама никак не могла разобраться в своих желаниях.

— Да хоть сейчас, — устроил показательную браваду Чернов, сделав резкий шаг вперёд с таким видом, словно шёл совершать подвиг.

А я не выдержала и… рассмеялась.

С ужина я таки сбежала, стараясь лишний раз не показываться на глаза его родителям.

Та ночь была одной самых странных в моей жизни. Уснуть мне так и не удалось. Повезло, что уже начались каникулы. Меня кидало из крайности в крайность: я то таяла от воспоминаний о нашем поцелуе, беспрестанно касаясь припухших губ, то зарывалась лицом в подушку, готовая сгореть от стыда за свои… странные желания, то сидела, прислонившись к спинке дивана, ломая голову над тем, что это всё вообще значит. С Черновым всегда так было: мы с ним либо продвигались семимильными шагами, стремительность которых шокировала обоих, либо же тормозили как два имбецила.

Я бы даже не удивилась, реши он загаситься после вчерашнего, но Рома меня удивил, явившись уже на следующий день. Правда, выглядел он странно: был весь какой-то взволнованный и всклокоченный, но расспросить его ни о чём я не успела — бабушка усадила нас пить чай. У родственников с обеих сторон была ужасная привычка пытаться всё время нас накормить. И ладно бы если только одного Романа Александровича, всё ещё временами напоминавшего жердь, а вот мне доставалось за компанию, моё тело и без этого в последние годы заметно изменилось, округляясь тут и там, к чему было не так просто привыкнуть.

Мама предпочитала держаться в стороне, они с Ромой всё ещё не знали как вести себя друг с другом. Она явно пугала его непредсказуемостью своего поведения, хотя в последнее время это она больше напоминала испуганного подростка, и, кажется, это смущало его ещё сильнее. Но Чернов не был бы самим собой, если бы адекватно показывал свои чувства, зачастую его лицу были доступны только две эмоции — раздражение и отвращение. Несмотря на свой диагноз, моя мама не была дурой, и она чувствовала, что вопреки безукоризненной вежливости Рома совершенно точно не горел желанием общаться с ней. Поэтому она не навязывалась, предпочитая затаиться, пока строптивый гость не скроется за дверью моей комнаты или не отбудет восвояси.

Бабушка в тот день отличалась особенной словоохотливостью, засыпая Ромку вопросами о его семье. Лично знакома она была только с Александром Дмитриевичем и Киром, который пару раз попадался ей на глаза с нами за компанию возле подъезда, когда парни провожали меня до дома. Но это не мешало ей интересоваться делами большого семейства. Иногда мне казалось, что она воспринимала их жизнь как один из своих любимых сериалов.

— Что твои братья в Москве?

— Учатся, — пожал плечами Рома, его тоска по Стасу с Дамиром всё-таки улеглась и теперь он мог вполне спокойно относиться к тому, что братья жили где-то там.

— У них всё хорошо? — не унималась ба.

— Более чем, — вежливо улыбнувшись, отозвался Рома, потом, правда, добавил: — Стас себе даже девушку нашёл. Настю.

— Да? — удивилась я, ибо этих новостей он не говорил даже мне. — И как она тебе?

— Ещё не видел её, они должны будут прилететь на праздники, — сказано это было таким тоном, что стало понятно: бедная Настя уже заранее попала в немилость среднему из братьев.

Наконец-то с чаем было покончено, как и с расспросами, и мы очутились наедине в моей комнате. Он по-хозяйски плюхнулся на диван и пристально посмотрел на меня, словно чего-то ожидая.

Я же пока предпочитала держаться на расстоянии, ибо вчерашняя близость вышла какой-то… запредельной.

— Что?! — насупилась я, скрестив руки на груди.

— Смотрю, как ты.

— И как?

— Жива.

— Ну спасибо, — привычку кривиться я тоже переняла у него.

Рома хмыкнул и немного расслабился.

— Просто я переживал, как ты отреагируешь… на случившееся.

— А как я могла отреагировать? Пришла и спать легла, — соврала, не желая показывать, как меня впечатлил наш поцелуй.

— Повезло. А у меня вот разговор с отцом был о пестиках и тычинках.

— О боже, — я вмиг покраснела, прижав кончики пальцев к губам. — Он ругался?

— Да нет, просто попросил быть аккуратными и дал это.

Чернов запустил руки в карман своего худи и вытащил оттуда… пачку презервативов, которая тут же легла на середину дивана.

Мученический стон вырвался как-то сам собой. И если можно было покраснеть ещё сильнее, то я это, безусловно, сделала.

— И… и что ты думаешь насчёт этого? — выразительно кивнула в сторону упаковки. Мой собеседник задумчиво потёр подбородок, явно оттягивая время. Я же осторожно села на противоположный край дивана так, что презервативы теперь лежали между нами. — Что мы будем с ними делать?

Вопрос получился глупым. На что этот недоделанный Ромео ехидно изогнул бровь.

— Нет, что с ними делать, я знаю… вернее для чего они, — сбивчиво оправдывалась я. — Но конкретно в нашем случае…

В итоге замолчала, вконец запутавшись в своих эмоциях. К счастью, Рома прервал поток моих бессвязных мыслей:

— Сонь, понял тебя.

— Это радует.

Мы ещё немного помолчали, после чего Роман Александрович соизволил спросить:

— А чего бы тебе хотелось?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — тут же надулась я, нервы мои уже были порядком накручены. Моя богатая фантазия вдобавок нарисовала картину, как сейчас в комнату заходит бабушка, а тут наше трио — Рома-презервативы-я. Поэтому не придумала ничего лучше, чем накрыть их подушкой. Мол, раз я их не вижу, то и нет ничего.

Чернов, как и ожидалось, противно хмыкнул, но комментировать мой жест никак не стал, зато ответил на мой вопрос:

— А у кого мне ещё это спрашивать? Про себя-то я как раз всё знаю.

Закусила нижнюю губу, пытаясь понять, а чего я, собственно, хочу-то. Как бы банально это ни звучало, но мне хотелось чувствовать себя любимой. Вот только как в это моё желание вписывался секс?

Должно быть, вид у меня был слишком встревоженный, потому что Рома сказал:

— Никто не заставляет нас воспользоваться ими именно сейчас.

— Ну да, — кивнула я, вроде как с облегчением, но на душе отчего-то сделалось грустно. Стараясь не подавать виду, я старательно разглядывала ковёр под ногами, ощущая на себе пристальный взгляд Чернова.

А потом он неожиданно позвал меня: «Иди сюда».

На коленях у Ромы было тепло и как-то спокойно. Я сидела, прижавшись к его груди, а он гладил меня по волосам. За последние два года они отросли практически до пояса и больше походили на гриву, но ему отчего-то нравилось.

— Однажды это случится, — шепнул он мне на ухо и поцеловал в скулу. Мы сидели с ним вот так не в первый раз, но именно сегодня я испытывала какой-то особенный трепет. — Как только оба будем к этому готовы.

Я послушно кивнула головой, после чего всё же отважилась спросить:

— Ты так и не сказал, хочешь ли ты этого сам?

Он опять усмехнулся, единственно, вышло странновато.

— Можешь не сомневаться.

И, чуть двинув бедром в сторону, дал мне почувствовать, что причин для сомнений у меня действительно нет. Я заглянула в его бездонные глаза, которые опять казались едва ли не чёрными. Между нами оставалось столько всего недосказанного, но пазл постепенно начинал складываться.

Бояться первого секса было естественно. Особенно вроде как для меня. Для девушек это же прям должен быть ПЕРВЫЙ раз — боль, волнение, неловкость и дальше по списку.

Вот только я всё время забывала, что для Ромы с его сложным отношением к прикосновениям всё было тоже непросто. Обычно ему требовалось время, чтобы привыкнуть для следующего шага. Вот только со мной у него вечно получалось как-то спонтанно. Мы сначала делали, а только потом он уже начинал осознавать, что это для него означает. И для того, чтобы решиться на что-то второй раз, ему требовалось куда больше сил. Так было с прикосновениями, объятиями, поцелуями… И теперь, видимо, это же предстояло пройти ещё и с сексом.

Если у меня при мысли об этом начинали дрожать колени, то что уж было говорить о нём. Впрочем, озвучивать всё это вслух он как раз и не собирался.

Тяжко вздохнув, я прижалась своим лбом к нему. Поцеловал он меня сам. Отрывисто и бережно. Повторять вчерашнее мы пока были не готовы.

— Стас завтра прилетает, — совсем невпопад сообщил Рома.

— Это замечательно, — согласилась я, а сама подумала о том, кто бы мог предположить, что будущее моей личной жизни будет зависеть от того, насколько корректно Станислав Чернов сможет поговорить с младшим братом.

***

Впрочем, я зря наезжала на Рому — у меня самой были весьма смутные представления о том, чего я жду. Мы с ним оба словно зависли где-то между: уже не дети, но ещё не… взрослые. С каждым новым днём наше общение принимало всё более интимный характер, ласки становились смелее, а паузы в разговорах провокационней. Только сейчас до меня вдруг стало доходить, что такое влюблённость. Голова была хмельной от переполнявших меня чувств, а всё моё нутро будто заново прикипало к Чернову.

Первые дни нашего знакомства теперь казались мне такой глупостью. Было забавно вспоминать свои реакции на мажористого новичка: как меня раздражали его модные прикиды, как бесила эта идеальная чёлка, как высокомерные взгляды порождали острое желание огреть его чем-нибудь тяжёлым. Сейчас я не замечала ничего из этого, хотя всё было на месте: и одежда, и чёлка, и взгляды. Но я будто бы научилась проникать куда-то за них, видеть ядро его души со всеми страхами, волнениями, переживаниями. Хотя Рома ни на йоту не облегчал мне задачу, скорее наоборот — он, верный самому себе, зачастую демонстрировал этому миру лишь сарказм и несносный характер, которые многие принимали за чистую монету. Но вот в чём прикол: чем отвратительней он вёл себя, тем с большим восхищением на него смотрели окружающие. Он восхищал окружающих своей неординарностью, острым умом, тонким чувством юмора и стремлением к независимости. Правда, ровным счётом до тех пор, пока его креативное мышление не проходилось по тем же окружающим асфальтоукладчиком.

С ним было непросто. Но в какой-то момент я для себя решила, что его просто нужно любить именно таким: несносным, колючим, вызывающим. Хотя со мной он всё же был другим: более открытым, мягким, по-своему заботливым, но и в случае чего первым, кто попадал под его меткое жало, была я.

— Как ты его терпишь? — однажды в шутку спросил Стас, приехавший на каникулы домой.

— Любовь зла, — отшутилась, стараясь не смотреть старшему из братьев в глаза.

Терпела ли я его? Здесь важно понимать, что долгие годы Рома был тем, вокруг кого крутилась вся моя жизнь. Бывало по-всякому: грустно, радостно, остро, больно, нежно, счастливо; в одни дни нам было сложно друг с другом, а иногда мне казалось, что наши отношения самая естественная вещь в мире.

Стокгольмский синдром — в итоге я поставила диагноз сама себе. Мы тогда уже учились в одиннадцатом классе, строили планы на свои жизни и немного волновались перед выходом в большое плаванье, и я вдруг осознала, что не смыслю своей дальнейшей жизни без него, как если бы Рома проник мне под кожу.

Наши отношения всё больше находились на грани, и мы оба будто были преисполнены волнительно-сладостным томлением. Маргарита Дмитриевна в один прекрасный день даже застукала нас целующимися под лестницей. Не то чтобы мы часто практиковали публичное проявление чувств, но иногда крыло даже нас, особенно после долгих разлук. Классная не придумала ничего лучше, чем отвести нас к Сане, которая, казалось, смутилась больше нашего.

— Ну и что мне с вами делать? — вздохнула Ромина мама, когда дверь за Марго закрылась.

— Понять и простить? — самоуверенно предложил учительский сынок.

— Мне тебя легче прибить, — в сердцах заметила Александра Сергеевна.

— А чёй-то меня, — возмутился Ромка, — вообще-то, мы под лестницей вдвоём были. Знаешь ли, тяжеловато как-то практиковать французский поцелуй с самим собой.

Пришлось его пнуть от души. Я даже про смущение забыла, настолько велика была сила моего возмущения.

— Рома, — обречённо вздохнула его мать, — не быть тебе гусаром.

— Дык я и не претендую. Я лучше собой побуду.

И в этом был весь он.

***

Окончательно мы сдались весной. Что, наверное, вышло вполне символично. У нас были каникулы, и думать об учёбе не оставалось никаких сил. Весь год мы, как и все наши одноклассники, усиленно готовились к экзаменам, а при упоминании заветного сочетания трёх букв «ЕГЭ» уже начинало тошнить и бросать в дрожь. И вот именно тогда Ромео огорошил меня неожиданным: «А поехали на выходные за город?» Я посмотрела на него ошарашенным взглядом и… кивнула, соглашаясь разом на всё.

Рома каким-то чудом убедил Стаса снять нам номер на загородной базе отдыха. До сих пор не знаю, что он сказал Сашкам, мне же пришлось врать бабуле с мамой, что на выходных буду у Лапиной усиленно готовиться к экзаменам.

— Тань, встретишь моих на улице, ври, что я у тебя дома над учебниками сижу, — едва ли не молила я её. К счастью, подруга была из понятливых.

— Угу, — развеселилась она, — ты там со своим «учебником» поаккуратней только… карандаши не затупите.

Накануне отъезда я сидела дома и без устали нервничала, ощущая себя словно на иголках. Даже к бабушке в комнату пришла, не в силах выдержать груз своих мыслей. Мама в этот день работала.

Ба смотрела какую-то очередную слезливую передачу на ТВ, где юная девочка, обделённая судьбой, виртуозно играла на пианино.

— Красиво, — подала я голос, лишь бы что-то сказать.

— Лариса куда лучше могла.

— Мама?! — искренне удивилась я.

— Ну да, — как ни в чём не бывало пожала плечами бабушка. — Она же всё детство и юность музыкой занималась.

— Да?! — всё с тем же недоверием переспросила я.

— А чему ты, собственно, удивляешься?

— Ну-у-у… это же мама.

К своим семнадцати годам я привыкла воспринимать её скорее как непутёвую младшую сестру, чем своего родителя.

— Она не всегда такой была, — грустно покачала головой бабушка. — В детстве она была очень талантливой девочкой. Все педагоги ею восхищались.

— Да? — вновь не поверила я. Бабушка почти никогда не рассказывала о прошлом мамы.

— Да… До того как её болезнь стала проявлять себя. Да даже тогда! Ты не представляешь, какой умницей и красавицей была твоя мама!

Она была права — мне было очень тяжело рассмотреть в матери хоть что-либо прекрасное.

— И что случилось потом?

— А потом она влюбилась.

— Безответно?

— Отчего же. Твой отец тоже был без ума от неё.

А вот здесь я чуть не упала с дивана.

— Отец? Мой?

— Конечно. Ты же не думала, что появилась из воздуха?

— Нет, но ты никогда не говорила о нём.

Бабушка задумчиво посмотрела в мою сторону, словно прикидывая, стоит ли вообще продолжать начатую тему. И если честно, то я была уверена, что она сейчас пойдёт на попятную, но ба меня удивила.

— Лариса была очень талантливой девочкой. И красивой. В школе у неё было много друзей и поклонников, до того как эта окаянная болезнь взяла верх. Все сначала считали, что это у неё причуды такие… Настроение меняться стало, плакала часто, потом бояться всего стала. Говорили, что возраст такой, я её даже к врачам водила, те руками лишь разводили, пока Лара однажды не заявила, что голоса слышит. Вот тогда ей поставили эту самую шизофрению. Таблетки выписали, они вроде как помогали, вот только ей от них плохо было: подавленная всё время ходила, печальная, сил не было ни на что.

— И она их бросила?

— Нет, она старалась. Очень старалась быть как все, продолжала заниматься музыкой, ходила в школу, вот только на ней как будто поставили крест. Учителя занимались с ней в полсилы, перестали отправлять её на конкурсы. Маму это очень расстраивало.

— Ну да, — согласилась я, вдруг испытав острый укол обиды за маму. Это ведь, наверное, очень больно, когда все от тебя отворачиваются.

— С возрастом стало чуть легче. Лекарства помогали, да и она сама стала привыкать к своей болезни. Окончила школу, поступила в музыкальное училище.

— Мама — музыкант? — искренне удивилась я, вспоминая о том, что никогда не видела её документов об образовании.

Ба едва заметно отрицательно качнула головой:

— Она так и не закончила.

А это уже было больше похоже на правду.

— Почему?

— Отца твоего встретила. Он тоже был студентом, учился в том же колледже. У них случилась любовь.

— Самая настоящая?

— Самая настоящая. Твоя мама настолько потеряла голову, что даже лекарства принимать перестала, уверенная в том, что они её… тормозят, как нынче говорят. Ей хотелось быть самой-самой для него. Самой весёлой, самой активной… И у неё почти получилось. Она расцвела. Я, если честно, очень радовалась за неё, ведь всё шло так хорошо и Лариса была по-настоящему счастлива.

— Пока…

— Пока она не забеременела тобой. Сама понимаешь, дело молодое…

— А студент этот её куда делся?

— Испугался. Мама, когда поняла, что в положении, тоже сильно запереживала и стала… нервной и дёрганой. И это ещё больше насторожило Анатолия.

Анатолий. Анатольевна. Так вот как, значит, звали моего отца. Всю жизнь я была Игоревной в честь дедушки, который умер задолго до моего рождения.

— И он ушёл?

— Не сразу, но да. И это подкосило Ларису окончательно. Врачи предупреждали её о том, что необходимо принимать лекарства, но она очень боялась, что это навредит тебе.

— А потом?

— Когда ты родилась, у неё случилась… как её сейчас модно называть… послеродовая депрессия. Но тогда о таком никто не говорил. Она и доломала нашу маму.

Бабушка шмыгнула носом и… неожиданно заплакала.

— Сонечка, ты даже не представляешь, какой была Лара.

Это точно. Я не представляла.

***

Сказать, что бабушкин рассказ впечатлил меня, — ничего не сказать. Я настолько была озадачена маминой судьбой, что даже забыла о своих треволнениях по поводу наших с Черновым планов.

На следующий день, сидя в газельке, которая везла нас за город, и прижимаясь к боку своего парня, я всеми силами пыталась представить ту маму, что жила в бабушкиной памяти. Талантливую, молодую, красивую, влюблённую… И у меня никак не получалось.

— По-моему, ты где-то не здесь, — ворвался в мои мысли Рома. В отличие от меня, ему-то как раз некуда было сбежать от волнения.

— Тут я, — улыбнулась слегка натянуто и потеснее прижалась к нему. — Просто думаю.

— О чём?

Я не знала, стоит ли посвящать его в свои семейные дела. Дело тут было вовсе не в вопросе доверия, просто я сама ещё не определилась, как относиться к открывшейся истории. Но вместе с тем мне было тяжело держать всё в себе, поэтому я спросила первое, что взбрело мне в голову:

— А что бы ты делал, если бы твоя девушка забеременела?

Бедный Чернов поперхнулся и с недоверием покосился на меня.

— То есть ты?

— Нет, какая-нибудь другая… гипотетическая.

— Хм… это сейчас подразумевается, что у меня ещё кто-то есть?

Подозревать Ромку в связях ещё с кем-то было глупо. Его тонкая душевная организация попросту бы не выдержала столько социального стресса. Пришлось согласиться:

— Ладно, допустим, что это буду я.

Он бросил на меня взгляд под названием «час от часу не легче».

— Тебе напомнить, что у нас с тобой есть пачка… резинок с прошлого года?

И тут до меня дошло, каким боком мой вопрос повернулся в его голове.

— Ты всё ещё её хранишь? — удивилась я, посильнее закусив внутреннюю сторону щеки. Разговоры про гипотетическую беременность были сейчас «уместны» как никогда.

— Нет, — буркнул Рома. — Новые купил. Я что, дурак…

— Нет, ты — умничка, — перебила его, мягко поцеловав в щёку, но Чернова это успокоило мало. Вот угораздило же меня с невротиком связаться?!

Мы оба замолчали. Я втихаря провела влажными ладонями по поверхности джинс, а потом, зажмурившись, выпалила свой вопрос опять:

— Ну а всё же? Что, если… что-то пойдёт не так?

Теперь эта тема начала волновать меня уже… в контексте наших отношений.

Рома покрутил головой, прицениваясь к набитой людьми газельке.

— Ты уверена, что хочешь обсуждать это здесь и сейчас?

— Да, — нахмурилась я.

Эта зараза вздохнул и на весь салон своим поставленным голосом переспросил:

— Я правильно тебя понял, что ты хочешь знать, что мы будем делать в случае незапланированной беременности?

Внимание всех пассажиров обратилось в нашу сторону. Роман Александрович по-своему умел избегать неприятных для него тем.

Мило улыбнулась окружающим и… с размаху врезала Роме локтём в живот, тот аж захрипел.

— Ещё раз так сделаешь — и все выходные проведёшь наедине с учебником математики, клянусь.

До самого приезда он вёл себя как шёлковый. И лишь после того как мы заселились в номер, торжественно пообещал:

— Сонька, все наши проблемы мы будем решать вместе.

Ответ меня успокоил.

***

Наш первый раз случился крайне бестолково. Даже несмотря на то, что Ромео на самом деле готовился, прихватив с собой из города не только анонсированную пачку презервативов, но и джентльменский набор в виде коробки рафаэлок, тюбика лубриканта и бутылька пустырника.

Увидев всё это счастье, я долго хохотала, велев Ромке передать Стасу, что из того вышел хреновый учитель.

— Между прочим, единственный дельный совет, который он дал — расслабиться и получать удовольствие, — обиженно надулся мой Чернов.

Так мы и провели наш первый романтический вечер. Я задумчиво потягивала коктейль из воды и десятка капель пустырника, а хмурый Роман поедал конфеты одну за одной. Вообще-то, Стас был полностью прав, нам просто нужно было расслабиться, но официальность момента нехило так давила на нервы, поэтому всё и вышло чёрт знает как.

Было больно, неуклюже и ни фига не красиво.

— Всё в этих фильмах врут, — подытожил расстроенный Ромка.

— Угу, — поддакнула я, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и разревусь. Ситуация показалась мне настолько нелепой, что я в очередной раз поставила себе диагноз: вечно всё не как у людей.

Кто ж знал, что реальность и ожидания зачастую имеют свойство расходиться?

Зато теперь, когда самое пугающее осталось позади, можно было просто лежать под одним одеялом, соприкасаясь влажной и разгоряченной кожей, ощущая глухое биение сердец, и наслаждаться компанией друг друга, рисуя пальцами замысловатые узоры, изучая изгибы и впадинки. Постепенно огонёк внутри, что так напоминал ощущение уюта, вдруг стал перерастать во что-то большее, наполняя душу волнением, трепетом и жаром. Все мысли покинули головы, предоставив нас самим себе. Он был нежным, настойчивым и непривычно эмоциональным. Мне же достались отзывчивость, страстность и… банальная влюблённость, когда от каждого его прикосновения сознание сносило только так. Поначалу даже дышать получалось через раз, но в какой-то момент инстинкты всё-таки взяли своё и мы оба провалились в сладостную негу и забытьё.