Глава 12

Маша

— Маш, а ты вообще о чем думаешь, а? — Кеший ткнул меня в бок. — Я кому объясняю? Мне не надо, я эту фигню ночью во сне решу.

— Кешка, скажи… — я посмотрела на него искоса, обгрызая ручку. — А я красивая?

— Ты-то? — хмыкнул он. — Тебе как — честно или чтобы приятно было?

— Понятно. Значит, уродина. Спасибо за правду.

— Какие же вы, бабы, душные! Я мог бы сказать, что просто зашибись какая красивая, тебе было бы приятно, но ведь не поверила бы. А знаешь почему? Ты сама считаешь себя, может, и не уродиной, но и не красавицей. Иначе не спрашивала бы. Лидочка вон точно таких вопросов не задаст, потому что уверена в своей неземной красоте. А ты, Маш… — Кеший окинул меня оценивающим взглядом. — Ты необычная. В стандарты не вписываешься, но глаз цепляешь. Хочешь страшную тайну? В третьем классе ты мне очень нравилась. Я даже какой-то стих трагический сочинил. Что-то про кровь-любовь, розы-морозы. Мечтал, что мы с тобой в парк пойдем гулять и я тебе мороженое куплю. Из карманных денег.

— Серьезно? — рассмеялась я. — А чего молчал-то? Счастье было так возможно.

— Боялся, наверно, — он пожал плечами. — А вдруг откажешься? Меня и так тогда гнобили все кому не лень. А потом мне Танька Лосева понравилась из «А». Я ее даже в кино пригласил, но она отказалась. Сказала, что над ней ржать все будут. Я ей ростом до уха был.

— Бедняга. А потом? — я вытащила из пакета печеньку и захрустела, роняя крошки на тетрадь.

— Я прострадал целых два года, пока она не переехала куда-то. В шестом и седьмом мне никто не нравился. Потом Катька Татаренко. И Алиска.

— Одновременно?

— Да. Никак не мог решить, кто больше. Ну а потом Марго пришла.

— Прикольно. А я в Воротынского была влюблена. Пока он в колледж не ушел. Он, наверно, даже не знал, как меня зовут. А сейчас… — хотела сказать, что ни в кого, но не успела.

— А сейчас тебе нравится Мирский, и ты бесишься, что он с Вербицкой, — перебил Кеший.

Я покраснела до ушей. И чуть не подавилась.

— Ничего он мне не… А… откуда ты знаешь?

— Смешная ты, Машка, — ухмыльнулся Кеший. — Это надо совсем без глаз быть, чтобы не заметить. Как он тебя весь год выстебывал, а ты шипела и фыркала. Как будто прямо его ненавидишь-ненавидишь.

Неожиданно для себя я расплакалась. Словно лопнула внутри туго натянутая струна. И ни капли не было стыдно. Странное дело, Кеший всегда был для меня существом из параллельной вселенной. Дурацким клоуном, с которым даже разговаривать не о чем. И вдруг неожиданно оказался совсем-совсем другим. Умным, интересным. И с ним было очень легко.

Вот только как парень Кешка мне ни капли не нравился. К сожалению. А может, и нет. Может, и к счастью. Потому что он был по уши влюблен в Марго и не скрывал этого.

«Это сейчас она взрослая тетенька, учительница, а я пацан-школьник, — сказал он как-то. — Но у нас разница всего шесть лет. Немного времени пройдет, и почти сравняемся».

«Боже, Кешка, — расхохоталась я. — Пока ты подрастешь, Марго сто раз замуж выйдет и детей нарожает».

«Возможно, — он нисколько не обиделся. — Тут как в Булевой логике, вероятность любого события пятьдесят процентов. Либо я на ней женюсь, либо нет. Либо разлюблю, либо, опять же, нет. Довольно большая вероятность, если подумать».

Сейчас он меня не утешал, не успокаивал. Молча ждал, когда успокоюсь сама. И за это я была ему благодарна.

— Все? — спросил, когда перестала всхлипывать и высморкалась в платок. — Будем уже заниматься?

— Да, — кивнула я. — Будем. Только скажи одну вещь, Кеш. Сколько я тебя помню, ты всегда какого-то придурка изображал. Я так тебя и воспринимала. А оказалось, что ты совсем не такой. Зачем?

— Зачем? — переспросил он. — Ты не помнишь, как меня дразнили, когда пришел к вам? Я же был такой мелкий ботан, да еще и шепелявил, потому что пластинки на зубах стояли. И из-за имени. Кеший-леший-попугай. Все стебались надо мной, а я тогда стал стебаться над всеми. Ну и как-то постепенно перестали. А вот я не перестал. Это такая моя защитная оболочка. Мы все носим какие-то маски, Маша.

Надо же! Ведь я буквально только что думала об этом — насчет масок.

Вечером, по пути домой, я вспоминала этот наш разговор. И о масках, и о… Мирском. Кеший предельно четко сформулировал то, в чем я сама себе боялась признаться.

Да, меня все-таки угораздило влюбиться. И я бесилась, если видела Севку с Криськой. Прошло уже почти две недели с того дня, как я ходила к Марго, а потом чуть не напоролась на них. Сначала пыталась убедить себя, что мне нет до этого никакого дела, но все равно разрывало в клочья от злости и ревности.

В тот день, когда он сел с Криськой, она подошла ко мне на перемене и пробормотала, глядя в пол:

«Маш, ты извини меня, ладно?»

«За что?» — я постаралась изобразить безразличие, но получилось, наверно, плохо.

«Ну мы же с тобой столько лет вместе сидели. Не обижайся, ладно? Я с Севой буду. Ты же знаешь…»

С Севой! У меня чуть пена из ушей не полезла.

«Крись, да ради бога! Сиди с ним, — я чуть не сказала „да хоть трахайся“, но прикусила язык. — Кстати, кофточка очень миленькая, тебе идет. А где очки?»

«Линзы, — она улыбнулась смущенно. — Спасибо, Маш».

С тех пор мы с ней почти не разговаривали. Она все время терлась с Мирским. На уроках сидела с ним, на переменах они болтали, вместе ходили в столовку, вместе уходили из школы. Как же меня бесил ее глупо-счастливый вид! А он…

Он вовсе не напоминал влюбленного. Мрачный, угрюмый… И если вдруг мы случайно встречались глазами, его взгляд резал, как бритва.

Иногда я думала: а что, если это все мне назло? Может, из-за Кешего? Заходила в личку Контакта, где болталось Севкино «Привет!», на которое я так и не ответила, потому что заметила только через пару дней. Смотрела и думала: может, написать?

Но что? Что Кешка просто помогает мне с физикой? А разве меня кто-то о чем-то спрашивал? Назло или нет, но Мирский свой выбор сделал, и вешаться на него, как Криська, я точно не буду.

Гори оно все огнем!

Сева

— Мог бы и рассказать.

Виктюх пытался казаться безразличным, но видно было, что обижен.

— О чем?

Я прекрасно понимал, что он имеет в виду. В последние две недели мы почти не общались, ни оффлайн, ни в сети. Я словно выпал куда-то в подпространство. Да и ощущал себя именно так. Как будто сидел в стеклянном пузыре, а весь мир был за его прозрачными стенками. Оттуда даже долетали какие-то невнятные звуки. А еще по стеклу размазалась и прилипла Криська. Намертво прилипла, заслоняя свет.

В школе она не отходила от меня ни на шаг. Разве что в туалет не сопровождала. Угощала жирными домашними пирожками — от первого же в нос плеснуло изжогой. На переменах трещала без конца, а на уроках писала какие-то дурацкие записки. Из школы мы, разумеется, шли вместе.

«Сходим куда-нибудь?» — спрашивала она с надеждой у своей парадной. И тут же предлагала варианты: в кино, в парк, в клуб. Иногда я соглашался. На парк или кино. Но чаще выкручивался: уроки, репет, тренировка, сестре обещал помочь по дому, с другом договорился встретиться.

Наверняка Криська чего-то от меня ждала. Каких-то активных действий. Пыталась напроситься в гости, но я врал, что сестра работает дома. К счастью, у нее тоже постоянно кто-то был, то мама, то бабушка. Те несколько поцелуев в первый вечер так и остались единственными. Тогда это было от злости и отчаяния, но сразу стало ясно: я ее не хочу. Вообще ничего не хочу, даже целоваться с ней. Хоть она и выглядела теперь гораздо симпатичнее, но не вызывала ничего, кроме глухого раздражения. Кто же знал, что она окажется такой занудной прилипалой.

Да, я был виноват сам. Стопудово. Не надо было садиться с ней, приглашать в кино, целовать. Логичный вопрос: почему же тогда все это продолжаю, зачем даю ей какие-то надежды?

Я задавал его себе уже не раз. Но как только открывал рот, чтобы сказать: «Крись, извини, но…», она смотрела на меня своим фирменным собачьим взглядом, и я понимал, что не могу. Как будто собирался эту самую несчастную собаку пнуть ногой под брюхо. А еще потому, что у Машки с Кешим все цвело и пахло. Они, как и мы, везде таскались вместе и сидели тоже. Перебрались за последнюю парту у окна. И оказался я между… как их там? Между Сциллой и Харибдой. Слева через проход Машка. Поворачивался в ее сторону и натыкался на ледяной взгляд, от которого бросало в жар. И ногу приходилось срочно класть на ногу. Или смотреть вправо — от Криськиного взгляда, горячо обожающего, все сразу же замерзало и опускалось.

Время шло, легче не становилось. Только хуже. Днем еще как-то удавалось держать себя в руках. А вот по ночам держал себя в руках уже совсем иначе. В другом смысле. Что представлял, засыпая, что видел во сне… Просыпался в горячем поту, в мокрых трусах. Стиснув зубы, полз в душ, стоял под холодными струями, приходя в себя, но под опущенными веками крутилось все то же ночное кино. Одевался, шел в школу — и все повторялось, день за днем.

На Виктюха напоролись с Криськой в субботу, когда ехали в центр: ей приспичило прогуляться в Новую Голландию. Мы спускались в метро, а он поднимался. Заметил нас, вздернул брови. А вечером кинул в воцап:

«Мир, ты нас на бабу променял? Живо тащи свою преступную жопу в Гашу».

Жопу я притащил, припарковал за стол — и в первую же улицу слил пять штук, как дошкольник. Бросил карты, потянулся к кальяну.

— Малыш, ты не заболел? — хмыкнул Илюха. — Чет я тебя не узнаю.

— Ему зато в любви везет, — ехидно подбросил Виктюх.

Ну да, ну да, если бы!

Вышли мы с ним в начале первого, тогда-то он и заявил: мог бы и рассказать. В шишу явно чего-то веселящего добавили, иначе с какой стати я развесил язык?

— Хуево все, Вик. Это не та баба.

— В смысле не та? — Виктюх вытаращил глаза. — Не дает?

— Она-то дает. Только я не беру. Я другую… люблю.

Вот я и сказал это… вслух!

— Значит, другая не дает. Печалька. Бери тогда то, что дают.

— Спасибо, не хочу.

— Экие вы, барин, привередливые. Я бы вот сейчас любую трахнул, не разглядывая.

Я ушел вглубь своего пузыря, отключив слух. Не хотелось вникать, как и кому он вдул бы. Своих мыслей на эту тему хватало.

В воскресенье написал Криське, что занят, и весь день тупил за компом, решая старые ЕГЭ по информатике. Если прерывался больше, чем на пять минут, на экране появлялась Машка: ту самую попертую из Контакта фотку я в приступе лютого мазохизма поставил на скринсейвер. Она улыбалась из тени, и чудилась мне в этом насмешка: давай-давай, лузер, решай задачки, больше ты все равно ни на что не годен.

А за окном буянила весна, солнце царапалось в пыльное стекло, горланили на карнизе воробьи. Им было весело — а мне нет. Хотелось туда, на улицу. Гулять весь день, до самой ночи. И ночью тоже. Только не с Криськой.

С Машкой…

Апрель порвал теорию относительности. Апрель Шредингера: вроде и был, а казалось, что и не было его. Незаметно подкатили праздники, оставалось учиться всего ничего. Ну и хорошо. Чтобы не видеть больше ни ту ни другую.

И сразу от этой мысли резануло: как⁈ Не видеть больше Машку⁈

Тридцатого числа на последнем уроке Лидка, повернувшись, бросила нам какую-то сложенную бумажку. Крупно печатными буквами на ней было написано: НЕ ПОКАЗЫВАТЬ МАЛИКОВОЙ!!!

Наверняка какая-нибудь гадость. Хотел порвать не глядя, но Криська схватила и развернула. И пробормотала себе под нос:

— Ой, блин, а я и забыла.

«У Машки завтра днюха, — было написано там. — И она переезжает на новую квартиру. Предлагаю сделать ей сюрприз — помочь с уборкой, а потом отметить. Кто пойдет, собираемся у школы в 14.00».

— Ты идешь? — Криська перебросила записку на правый ряд.

— Не знаю, — буркнул я, стараясь не коситься налево. — Мать завтра приезжает, встретить надо.

Не пойду. Нечего мне там делать. Как-нибудь без меня.