Глава четырнадцатая.

2009

Укол был почти безболезненным. Я даже не заметила его, устало смежив веки: капельницы утомляли меня.

— Что это? — сухие губы плохо слушались, каркающий голос звучал как раскат грома.

— Антибиотик, — Дмитрий Юрьевич одёрнул халат и заботливо перевернул меня сбоку на живот.

— Опять?

— Я не виноват, что он любит использовать тебя как грушу для битья. Уже устал Дамиану говорить об этом…

Меня знобило. Стуча зубами, жала в руках мятую простынь.

— Придётся тебе здесь пару деньков отлежаться. Я просто не выпущу тебя. Иначе следующей остановкой для тебя будет морг.

Тяжёлый вздох мало успокоил меня. Надо же, он сожалеет. Моё недовольство немного поутихло, когда поняла, что говорит врач вполне искренне.

— Всё так плохо?

Дмитрий Юрьевич присел на край металлической кровати, почти больничной, и стал записывать что-то на лист. Ручка тихо скрипела, едва касаясь чуть желтоватой бумаги. Мне не было видно, что же он там такого мне назначает.

— Дамиан вынужден будет позвонить этому гаду. Пришлось наложить много швов. И пока всё не заживёт, ты не работоспособна.

Работоспособна.

Интересное слово.

Облизав потрескавшиеся губы, я подумала о том, что он подразумевает, говоря о работоспособности? У меня теперь не товарный вид? Или что?

Ему то всё равно, в каком я состоянии, если даже на третий день он не оставляет меня в покое. Его не пугают ни кровь, ни слезы, ни мои раны. Иногда мне начинает казаться, что истинное наслаждение он может получать именно в последние минуты. Когда я почти сломлена, беспомощна и раздавлена.

Только в те мгновения он мучает меня сильнее всего. Раньше мне казалось, что делает это всё напоследок, чтобы урвать то, что недополучил. А сейчас я вдруг подумала об этом, что не в этом дело.

Что будь у него возможность, он превратил бы меня в кусок мяса.

— Дамиан не сделает этого… Никогда… Он слишком его боится.

— Ещё бы.

Дмитрий Юрьевич осклабился и отстранённо посмотрел на меня. Такое ощущение, что он знает, в чём дело.

— Вы знаете, почему Дамиан боится… его?

— Неужели Жанна тебе не рассказала.

— Я не так тесно с ней общаюсь. После того случая с Аней всё меня сторонятся. Считают, что я ненормальная. Больная.

— Ты тоже так думаешь? — голос Дмитрия Юрьевич стал слишком бархатистым и спокойным. Как странно…

Я подложила подушку под грудь и приподнялась на локтях, игнорируя боль в израненной спине. Лицо мужчины впервые было так близко ко мне. Он уже не молодой. Пусть седины почти нет, но морщины, особенно в уголках глаз, носогубные складки и лоб. Почему-то я представила себе его очень весёлым человеком, добродушным.

У Хозяина было совершенно другое лицо.

Жёсткое, холодное. Даже морщины были у него какими-то глубокими и тёмными. Между бровей две острые полоски, в уголках рта, будто он треснул. Даже его ухоженная бородка не скрывала этих уродливых отметин. С первого взгляда было ясно, что он за человек, какой монстр скрывается за этим внешним лоском.

Неужели это видела только я? Никто больше не замечал, какой же он… настоящий! Люди, которые с ним работали. Тот же Александр: знал ли, подозревал о том, что может быть. Перед глазами всплыл силуэт того проклятого пистолета, как безоговорочно отец убил собственного сына.

— Я сильно отличаюсь от всех остальных. Даже слишком сильно, — после небольшой паузы вернулась к прежнему разговору. — Это всё видят.

— Да уж, мне казалось, что вы все должны быть друг за дружку горой. Раньше так и было. Но от старого состава осталась только Жанна. Она ещё той, Васиной закалки.

— Васиной?

— Да. До Дамиана был Василий Иванович. Хороший, мировой мужик. Это его и погубило. Он слишком уж трепетно относился к девочкам. Оберегал, защищал. А от этого страдали доходы.

— Доходы? — я задумчиво прикусила губу и заем-то переспросила. — Я полагала, Дамиан всем владеет.

— Нет. Он только управляющий. Всё это: дом, девочки и прочее — часть большого бизнеса. Мы малый осколок, частичка.

— И кто этим всем владеет?

— Не знаю. Люди. Знаю, что этот выродок имеет какое-то отношение к ним. Какое именно — без понятия. Но он у нас тут царских кровей.

Я с удивлением посмотрела на раздражённого мужчину. Чем же ему он так не угодил? Что такого сделал?

— Значит, Жанна тебе ничего не рассказывала.

— Нет.

— Ладно, раз мы тут лясы точим, то давай хотя бы спину твою обработаю. Чего время терять. Чем чаще, тем лучше. В общем, это долгая история…

Почему он так со мной разоткровенничался?

Поморщившись от холодного и липкого ощущения местного анестетика, я поджала губы, буравя взглядом белую спинку кровати.

С чего вдруг такая искренность?

Словно почувствовав мои сомнения, мужчина легонько коснулся моего плеча:

— Ты не хочешь говорить об этом?

— Я отвыкла говорить…

Удивительно, но это правда. Каждый день в одиночестве. Пусть в спокойном, желанном, но таком утомительном. Какого это молчать? Нет книг, телевизора. Нет никакого права на увлечения. Лишь сон и еда, сон и еда.

Беспросветная череда недель, дней, часов и минут, слившихся в одно целое. Белоснежное полотно… Или, скорее, серое.

Вот почему меня так поразила та встреча с Александром, пусть она была так давно. Как и сейчас… То же удивление.

Со мной разговаривают. Пытаются вести диалог. Зачем-то. Разве Дмитрий Юрьевич со всеми такой? Некоторые девочки уходят от него в слезах, очень расстроенными.

— Вы со всеми так?

— Нет, но мне показалось, что это будет для тебя полезной информацией.

— Хорошо, я послушаю, — быстро соврала, не желая говорить о том, что об этом уроде я и слышать ничего не хочу.

— Дамиана назначили лет десять назад. Он быстро здесь свои порядки навёл. Это пришлось по вкусу владельцам, те были просто в диком восторге от того потока денег, что хлынул им в руки. Василий Иванович видел в вас людей, берёг каждую девочку, готов был вкладывать в них всё, что имел. Как он говорил: «я работаю на перспективу». Постоянная клиентура, привычки и вкусы, — мужчина закрыл глаза и запрокинул голову, закончив колдовать над моей спиной. — А потом появился он. Уж не знаю, что у него там стряслось, но это был настоящий зверь. Злобный, голодный, безжалостный и жестокий. Он взял самую лучшую девочку, а вернул её в таком состоянии…

Дмитрий Юрьевич поморщился, сжав пальцами левой руки свою переносицу, непрерывно тёр её, явно пытаясь успокоиться.

— Даже твоё нынешнее состояние — это прямо-таки… ерунда. Он едва её по запчастям не разобрал. Василий Иванович просто рвал и метал, обратился к начальству. А в ответ… Ответ был ужасным. Таню, как безнадёжно испорченный товар, отдали этому ублюдку. Через два года он вернулся.

— Через два?

— Да. Когда Таня умерла.

Застонав, как от фантомной боли, сжала подушку руками и уткнулась в неё лбом. Странно жмурясь, шумно дышала и не понимала, зачем я это слушаю.

— Следующую он убил прямо здесь, в этом доме. Василий Иванович спустил на него всю охрану. А ему всё сошло с рук. А когда управляющий пожаловался владельцам, то те приняли неожиданное решение.

— Какое?

— Назначить другого управляющего. Более покладистого. Который, без всякого сомнения, готов был дать ему любую.

— Зачем?

— Он платил. Много. Даже слишком.

— Откуда у него такие деньги?

— Ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать…

— Почему… Почему он приходит именно сюда? Разве тех денег не хватило бы? Он нашёл бы себе любую… Любую! Может, это даже было бы дешевле, чем всё остальное. Дешевле, чем я…

— Ты не понимаешь.

— Чего?

— Попав сюда, ты умерла.

— Но я же живая! — приподнявшись на локтях, с облегчением выдохнула: спина перестала болеть, и я теперь чувствую непонятную лёгкость, почти эйфорию. Готова просто летать. — Живая! Как я могу быть мёртвой?

— Очень просто. Тебя больше нет ни для кого. Документы, родные, друзья — сделано всё, чтобы ты стала мёртвой для них. И твоя реальная смерть пройдёт незамеченной. Другим словом, он может хоть дюжину таких, как ты в землю зарыть и ему ничего не будет. Совсем ничего.

— Поэтому Дамиан его боится?

— Нет, вовсе нет.

— Тогда что же?

— Того, что следует после отставки.

И тут я всё поняла. На пенсию никого не отправляют. Никого в этом доме. Нет никакой разницы между мной, управляющим, охранниками и Дмитрием Юрьевичем. Если у них возникнут вопросы, то всё всех нас ждёт одно.

Холодная, твёрдая и такая чужая земля.

— Ему перечить нельзя. Ни в коем случае.

— К чему мне это всё?

— К тому, что Дамиан и не собирается тебя жалеть. Поэтому другие так к тебе относятся. Так что лежи здесь, может, проживёшь дольше.

— А вам-то какое дело до этого?

— Уже привык тебя латать. Может, старый стал, сентиментальный.

Давно забытые воспоминания пахнули сыростью и гнилыми досками. Пугало. Он говорил мне то же самое.

Ты не можешь не нравиться…

Вот оно, моё проклятие. Нравиться всем… мужчинам. У женщин я вызываю только стойкую неприязнь и рвотный рефлекс. Неужели действительно завидуют? Только вот чему?

— Жанна застала Василия Ивановича?

— Да.

— Почём уже она мне ничего не сказала? Точнее…

Нет. Она говорила мне что-то, вроде как предупреждала. Но без подробностей. Если бы она сказала мне всё сразу, я, наверное, и не ринулась защищать Аню. Струсила бы.

— Она не хотела оказаться на твоём месте. Ей однажды уже повезло. Зачем испытывать судьбу во второй раз?

Мужчина пожал плечами и встал. Оставив листок с назначениями на столе, посмотрел на своё запястье, сверкнувшее часами, и раздражённо хмыкнул.

— Сегодня за тобой будет присматривать Лена: мне пора уезжать. Вернусь утром и первым делом к тебе, остальные подождут.

Мужчина уже снял халат и взял портфель, когда я, сонно потерев глаза, вспомнила о том чудном имени, которым окрестила Жанна этого нелюдя.

— Кто такой Донасьен?

— Донасьен? — Дмитрий Юрьевич схватился за дверную ручку, словно хотел уйти от ответа.

— Да. Донасьен.

— Кто тебе сказал это имя?

— Жанна.

Мой ответ удовлетворил мужчину. Он откинул взмокшую от пота чёлку и устало выдохнул. Всё ещё стоя ко мне спиной, негромко пробормотал.

— Это Василий Иванович его так назвал. Донасьеном.

— И что же это имя означает?

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Так звали маркиза де Сада.

Я, было, хотела спросить, кто это такой, но не осмелилась. Тем более что мужчина жутко устал и решил прервать нашу беседу самым решительным способом: просто вышел за дверь.

Лекарство уже подействовало. Боль, донимавшая меня последние несколько дней, улеглась. Мужчина, похоже, обманул меня. Слишком уж не похож был укол на укол антибиотика. Почти безболезненный и короткий.

Дал мне обезболивающее, хоть я этого и не хотела.

Лучше мириться с болью, привыкнуть к ней и знать, что легче не будет, чем получить краткосрочную передышку и вновь ощутить всё с новой силой. Это только поначалу я просила таблетки или уколы. А потом перестала.

И дело вовсе не в моей ненормальности.

Тяжёлая, дурманящая сонливость наваливалась на меня неподъемным грузом.

— Донасьен… Донасьен… — вяло ворочая языком, я пыталась вспомнить, слышала ли когда-нибудь это имя прежде.

Нет. Не слышала.

Кто же такой маркиз де Сад? Что он сделал такого, что его имя теперь служит ругательством.

Наверное, он тоже был французом.

Дамиан… Донасьен…

И всё же, после разговора с Дмитрием Юрьевичем мне стало лучше. Я соскучилась по словам. Ещё чуть-чуть и разучусь связно говорить.

Когда я последний раз беседовала без напряжения и с некоторым удовольствием?

С Лёней.

Как же давно это было.

Слишком давно, чтобы быть правдой.

Закрывая глаза, лишний раз осмотрела комнату слишком белоснежную для такой жизни. Девочки говорили, что так бывает только в больнице. Но я никогда там не лежала, просто поверю им на слово. Пусть это будет больница.

Пусть это будет отдых, небольшой, но такой нужный. И разговоры.

Последней мыслью было дикое, странное желание: пусть меня Дмитрий Юрьевич не лечит. Не нужно, чтобы мои раны затягивались.

То ли мне хотелось конца, то ли так понравилось чувствовать себя… живой.

С трудом открыв глаза, поморщилась от неприятного и гадкого ощущения во рту. Вытянув руку, попыталась нащупать стакан с водой.

Ничего.

Пустая тумба.

Обессиленно застонав, прижала прохладную руку к разгорячённому лицу.

Сколько я проспала?

Явно недостаточно. Тело не подчинялось, отекло и ощущалось неподъемным грузом. Приподнявшись на локтях, старательно прислушалась. Странная, неприятная тишина знатно меня напугала.

Окно мрачно серело в темноте: рассвет ещё не скоро. Чистые стёкла едва поблескивали, слабые лучи фонарей ещё пытались освещать двор и дом.

Что колет мне Дмитрий Юрьевич? Почему каждый раз я засыпаю тяжёлым, болезненным сном? Просто обволакивающая темнота. От этого всё слилось в единое целое. Я перестала различать ту тонкую грань смены дня и ночи. Не разбирала числа. Перевязки, уколы и сон. Спина, конечно, уже не так сильно болела.

Вечером, наконец, сняли швы.

Было немного неприятно. Я даже пыталась считать, сколько их, но потом сбилась и бросила эту пустую затею. Отёки и сутулость пугали меня больше всего. Иногда начинало казаться, что я никогда не разогнусь, будто мне на плечи положили гранитные плиты. Они тянули меня вниз, мешали дышать полной грудью.

Но я уже иду на поправку.

В этот раз обошлось. Обошлось…

Дмитрий Юрьевич жалеет меня. Это чувствуется в его голосе, я вижу это в его взгляде. Даже поведение стало каким-то иным. И эти бесконечные разговоры: о прошлом, о том, как было, о других девочках…

Странно, но до этого мне этот дом не казался таким старым. А сейчас он выглядит полуразложившимся телом, с торчащими костями и гниющей плотью. Так много всего здесь произошло. И так давно.

Сколько несчастных хранит здешняя земля? Или их увозят куда-то в другое место? И не осталось ничего. Ни имён, ни фотографий. Просто взяли и стёрли эти человеческие жизни, как будто провели ладонью по запотевшему стеклу.

И со мной так будет.

Вновь появились эти странные метания, чудовищная борьба с самой собой.

Я начала сходить с ума?

Бывали мгновения, когда я радовалась, что жива. Наслаждалась каждой секундой и гнала прочь страшные мысли и воспоминания. Мне так хотелось насладиться покоем, безмятежностью. Почти обычной жизнью.

А потом меня накрывало. Безотчётное чувство страха и ненависти, паника и желание забыться в том, что я знала лучше всего — в боли. Она погружала меня в свой особенный мир, в котором всё не так. Я будто плыла прочь по жутким тёмным волнам.

Но это обезболивающее лишало меня этого спасительного островка. Не было боли — не было меня. И тогда в голову начинали лезть самые чудовищные мысли. Тогда я начинала умолять Дмитрия Юрьевича не лечить меня, не продлевать эти мучения. Как он может говорить о милосердии, если издевается таким образом надо мной? Вновь и вновь возвращает в лапы этого безжалостного зверя.

Как жаль, что мне делают уколы. Что нельзя…

Когда спокойно-ледяной эффект проходил и знакомый жар начинал опалять кожу на спине я выдыхала с громадным облегчением. Ждала эти секунды, наслаждалась тем, как тону лишь в этих переживаниях, глушащих всё остальное.

Воспоминания.

Ощущения.

Мысли.

Только боль. И больше ничего.

Облизав пересохшие губы, уже подумывала встать и попытаться найти в комнате воду. Я видела, как Дмитрий Юрьевич оставлял здесь почти полную двухлитровую бутылку минералки. Но бесшумно открывшаяся дверь заставила расслабиться и притвориться спящей.

Тяжёлые, торопливые шаги. Кто-то чем-то шелестел и шуршал, открывал ящики стола.

— Нашёл. Идём. Там всё готово? — голос Дмитрия Юрьевича был каким-то обеспокоенным и нервным.

Что-то случилось? Чего это он так рано? Обычно он приходил ко мне на осмотр не раньше восьми, а сейчас, по ощущениям, ещё и шести нет. Весь дом спит.

— Да, Дмитрий Юрьевич. Дамиан попросил провести операцию как можно скорее.

— Сукин сын… — тихое ругательство не скрылось ни от моих ушей, ни от ушей медсестры, дожидавшейся мужчину в коридоре. — Сам же виноват. Сам! Держал её, не давал осматривать. Шестнадцать недель… Господи… Быть мне в аду… В аду.

Дверь также бесшумно закрылась, но я всё ещё слышала разговор на повышенных тонах.

Они пошли к тому самому кабинету или комнате…

Прижимаясь пересохшими губами к подушке, едва дышала. Я знала, что произошло, кого повели в тот кабинет.

Жанну.

Ей ли не знать, чем оборачиваются подобные авантюры. Или…

От этой мысли бросило в холодный пот. Грызя влажную наволочку, я пыталась перестать думать обо всём этом, но выходило плохо. Мысли, как песок, просачивались через мой плотно сжатый кулак.

Дамиан.

Какого… дьявола он это заварил? Да и зачем?

Неужели у них такая любовь?

Или ошибка?

Да нет, вряд ли. Столько лет без осечек, а тут… Да ещё и скрывали!

Бедная Жанна.

Это одна из самых страшных вещей, что могла случиться в этом проклятом и богом забытом месте. Мало кто шёл к Дмитрию Юрьевичу на аборт по доброй воле. Все почему-то боролись за это право, право быть матерью.

Очередная страшная мысль и крупная дрожь сотрясла моё тело, вынудив зажмуриться и застонать от боли в спине.

Мне до сих пор везло. Конечно, таблетки должны были помогать, но… Когда он решится на подобный мерзкий и чудовищный поступок? Когда ему придёт в голову такая идея? Когда? Ведь придёт же. Придёт. И я ничего не смогу сделать. Ему достаточно не дать мне выпить противозачаточное и всё.

Господи! Сжалься надо мной! Не допусти этого, не допусти…

Я всё ещё беззвучно рыдала, когда в коридоре стало непривычно шумно. Наскоро утерев лицо, я прижалась к подушке и слишком сильно зажмурилась, притворяясь спящей.

— Вот так… Да. Кладите на кровать. И, пожалуйста, используйте ремни. Не хочу повторения истории. Лена… — Дмитрий Юрьевич перешёл на хриплый шёпот. — Когда она начнёт отходить от наркоза, вколите ей коктейль. Вечером — дозу послабее. Пусть этот день она не запомнит.

— Что сказать Дамиану?

— Да ничего, — холодная ярость в голосе мужчины неприятно поразила меня. — Что ему сказать… Теперь он может не беспокоиться: такое больше не повториться. Мне пришлось удалить ей матку.

Шум каталки ушёл вместе с голосами. Врач и медсестра ещё обсуждали последствия операции, когда закрывали дверь в комнату.

Я прислушивалась к шумному и тяжёлому дыханию Жанны — она ещё спала и ничего не знала. Неужели ей сделали всё обманом?

Зачем Дамиан так поступил с ней? Зачем? Она же верила ему и делала всё. Готова была за ним хоть на край света пойти. С девчонками рассорилась, ведь все наши разговоры и тайны, секреты тут же докладывались Дамиану.

Хотя, наверное, не всё. Жанна ведь так и не рассказала про меня. Про моё маленькое увлечение, пусть и грозилась сделать это не раз.

Повернув голову, посмотрела на женщину. Капельница, катетеры… Тёмные ремни, обитые чем-то мягким, которые крепко держали её руки и ноги, а ещё широкая полоса на груди. Они позаботились о том, чтобы Жанна точно выжила.

Сколько раз девочки делали глупости и калечили себя. Поэтому эта койка такая… особенная.

Лицо Жанны было очень бледным. Чёрные курчавые волосы рассыпались веером по подушке. Сейчас она чем-то напоминала Белоснежку.

Смотря на неё, я даже не хотела представлять, что же будет вечером. И какой будет её реакция, когда она узнает не только об аборте, но и том, что сделали сегодня с ней этим туманным, холодным утром.

— Ну что. Всё заживает довольно неплохо. Можно тебя отпускать.

Дмитрий Юрьевич со вздохом встал с моей постели и бросил косо взгляд на Жанну. Та находилась в странном полубреду, изредка открывая глаза и что-то шепча.

Я старалась не смотреть на неё. Застёгивая хлопковый халат, испуганно бросила взгляд на мужчину. В комнате не было никого, кроме нас. Лена ушла, остальные не торопились к Жанне. Может, это Дмитрий Юрьевич их не пускал.

Непослушные, дрожащие пальцы скользили по пуговицам. Ругаясь и пытаясь просунуть холодный кусок пластика в чересчур узкую дырочку, думала о том, уместно было бы спрашивать мужчину о произошедшем.

— Я слышала всё утром… — признание далось мне слишком тяжело.

Дмитрий Юрьевич, раскладывающий на столе какие-то медицинские инструменты, дёрнулся и опустил плечи. Ссутулившись, замер, дожидаясь того, что же ещё я скажу ему.

— Почему вы не хотите ей сказать всю правду?

— А ты как бы поступила?

— Но другим то всё сразу сообщаете. Не скрываете. Даже, я бы сказала, наказываете за такой проступок.

— Ты так считаешь? — холодный взгляд ничуть меня не смутил.

— Разве нет?

Мужчина выдохнул и оперся руками на тёмную столешницу. Запрокинув голову, он рассматривал светлый потолок, явно думая о чём-то неприятном.

— Это всего лишь часть системы. Урок всем. Чтобы не делали такое. Думаешь, мне приятно всем этим заниматься? Одно дело лечить, а другое…

Но ведь ему же платят деньги за такое? Разве нет?

Посмотрев на взмокшую от пота Жанну, на её мертвенно-восковую кожу, разозлилась.

— Почему сразу не сделать такие операции нам всем? Не было бы проблем.

— Ты действительно такая наивная? Это же не насморк вылечить. Последствия, осложнения. Если бы можно было бы.

— Так почему не хотите ей говорить? — я почувствовала, что Дмитрий Юрьевич уходит от ответа. — Почему?

— Хорошо, — мужчина повернулся ко мне лицом и присел на край стола. — Скажу тебе, потому что ты точно никому не скажешь. И ей не скажешь. С сегодняшнего дня Жанна будет лежать здесь одна. А ты вернёшься в свою комнату, но Дамиану я сказал, чтобы он и думать не смел трогать тебя ближайший месяц.

Я выдохнула, пытаясь представить себе месяц одиночества в четырёх стенах. Но воспоминание о небольшом кусочке металла, заботливо спрятанном в белой салфетке, в ванной, за шкафчиком приятно согрело. Боль поможет справиться со всем.

— Помнишь, я говорил про Василия Ивановича?

— Да.

— Иногда мне кажется, что все мы тут на положении рабов и нет никакой разницы между тобой и управляющим, охранником или врачом. Дамиан хотел выкупить Жанну. Сегодня утром ему отказали. А Жанну теперь переведут отсюда.

Слишком резко встав с кровати, поморщилась от сильного головокружения. Сжав руками виски, переваривала всё, что было сказано прямо сейчас.

— Если бы мы не сделали аборт немедленно, то… Впрочем, ты и сама знаешь, что было бы.

— Знаю.

Шлёпая босыми пятками в холодных тапочках, неспешно шла к себе в комнату. Мне ещё предстоял жуткий подъём по лестнице. Скрючившись и сутулясь, обхватила себя руками. Выпрямится, мешало сковывающее чувство, будто меня, как Жанну, обмотали ремнями.

Что же с ней сделали… Что!

В ставшей уже родной комнате было слишком душно. Вместо того чтобы открыть окно, я первым делом бросилась в ванну. Едва не сорвала шкафчик со стены, так старательно пыталась достать эту чёртову шпильку.

Я просто не могла справиться со всем этим. Не могла! Некому сказать, не с кем поделиться. И Жанна… Она единственная, кто хоть как-то по-человечески относился ко мне все эти годы. Именно она заменила мне мать, когда я только попала сюда. Пусть тычки и оскорбления, травля не прекращались, но исключительно Жанна приносила мне сладости, выгораживала перед Дамианом и делала поблажки.

Она так и не рассказала про шпильку.

Пусть украдкой, пусть тайно и незаметно, но заботилась обо мне.

Громко рыдая, заворачивала подол халата.

Как же я буду жить без неё? Как?

Только сейчас поняла, насколько она дорога мне. Как сильно недооценивала её заботу.

Шпилька слишком легко входила в моё бедро. Я не чувствовала известного облегчения. Только кровь стекала вниз по ноге.

Тогда я ещё не знала, что видела Жанну в последний раз.

Когда ей стало лучше, и необходимость в ремнях отпала, её совсем ненадолго оставили одну. Лена вышла за лекарством, а попасть обратно в комнату не смогла. Жанна приставила вторую кровать к двери.

Пришлось выбивать окно, но было уже поздно: сняв свою ночную рубашку, Жанна обмотала её вокруг шеи и повесилась на спинке кровати.

Несколько дней Дмитрий Юрьевич пытался спасти её. Но…

Теперь шпилька стала бесполезной и я с тоской вспоминала о тех трёх днях в том страшном подвале.

Я очень хотела туда вернуться.

Бретельки тесного платья больно врезались в плечи. Кружевной край лифа буквально сводил с ума, терзая ещё не зажившую спину.

После смерти Жанны Дамиан будто с катушек слетел. Несмотря на все запреты и угрозы Дмитрия Юрьевича, спустя неделю после возвращения к привычному укладу жизни, в Доме Лилий появился странный и очень богатый клиент.

И выбрал он именно меня.

Сидя в кабинете у Дамиана, я старалась не смотреть ему в лицо. Каждый раз, видя его карие глаза, вспоминала о Жанне.

Это убивало меня.

Он тоже сильно переживал. Сколько он выпил за эту неделю? Сколько литров? Дмитрий Юрьевич даже начал беспокоиться о его здоровье.

Вот и сейчас, бросив мельком взгляд на управляющего, заметила его покрасневшие глаза. Больше ничего не выдавало в нем скорби или сожаления.

— Одень что-нибудь элегантное. Это просьба клиента. Он ждёт тебя в десятом зале.

В десятом?

Самый непопулярный зал из всех имеющихся, даже не знаю почему. Может, потому что танец на пилоне никто так и не освоил. Да и не за стриптизом сюда приезжают.

— А как же…

Я хотела сказать про свою спину и швы, как мужчина перебил меня и сказал вовсе не то, что ожидала услышать.

— С ним я решу этот вопрос. Он очень не хотел, чтобы тебя брал кто-то другой. Но упускать такого богатого клиента… Да ещё и нового. Он с такой жадностью листал каталог, ты бы только видела. Из всех девушек приглянулось именно твоё личико. Даже не знаю чем.

Я приглянулась очередному уроду.

С этой мыслью в лишний раз поморщилась от неприятных ощущений и потянула дверь зала на себя.

Приятный полумрак и очень чувственная, медленная и лёгкая музыка.

Под светом рампы ярко искрился помост. Его гладкий настил буквально сиял. Чуть поодаль стояло кресло, и в нём кто-то сидел. Мужчина, но его лица я не видела.

Поправив кудри, улыбнулась и замерла у самого края небольшого помоста.

А пилон-то убрали.

— Эта сцена для тебя. Прошу.

Взбираться на неё было настоящим мучением. Спина нестерпимо ныла, я прикладывала все силы, чтобы держаться прямо. Наверное, со стороны это выглядело так, будто кол проглотила. Да и плевать.

Щурясь от нестерпимо яркого света, видела только тьму. Словно в зале и не было больше ничего, кроме этого помоста и кресла.

Музыка действовала на меня нервирующе. Не зная, куда деть руки, то и дело поправляла волосы.

— Раздевайся. Только медленно, я не хочу ничего пропустить.

Пожалуй, это было самое нереальное.

В глазах потемнело от боли, когда я завела руку за спину и потянула вниз язычок молнии. Лёгкая ткань струилась под пальцами, когда я, не торопясь, стягивала платье. Оно бесшумно упало к моим ногам, переступив через него, неловко замерла.

Сегодня впервые за долгое время на мне нижнее бельё.

— Ну же…

Я надела его, чтобы красиво снять?

Вымученно улыбаясь, повернулась боком и щёлкнула застёжкой. Но скинуть бюстгальтер я не успела.

Кресло пронзительно скрипнуло, когда мужчина яростно двинул его назад, вставая на ноги. Он стремительно бросился к сцене. Яркий свет рампы почти ослепил меня. Щурясь и часто моргая, всё никак не могла разглядеть лицо этого странного клиента.

До чего же оно знакомое. Знакомое…

Мужчина одним махом взобрался ко мне. Горячие ладони коснулись моих щёк.

Не может быть…

— Ты?!