Глава шестнадцатая

МАРТ 2019

Лес уже давно остался позади. Мимо мелькали лысые деревья. Внезапно набежавшие тучи скрыли звёзды и луну. Вокруг стояла такая темень, что хоть глаз выколи. Мне казалось, что мы ползли сквозь какой-то густой, непролазный кисель. Он обволакивал машину и стекал тягучими каплями по лобовому стеклу, капоту. Или это просто дождь?

Я прислушалась.

Нет. Точно не дождь. Что-то другое.

Лиля с такой уверенностью вдавливала педаль в пол, что скорость уже была очень приличной.

Пустое шоссе. Яркие белые полосы, выхватываемые светом фар, ослепляли. Щурясь, я старалась не смотреть на девушку. Сейчас у меня в голове такая каша, что ничего не соображаю.

Слева мигнул экран телефона. Потерев глаза кулаком, с недоверием вгляделась в цифры. Не может быть!

Почти три ночи.

Да уже с Лилей полный рабочий день отпахала.

Усталости, к моему удивлению, не было. Это всё стресс и адреналин. Нервы напряжены до предела. Только тронь и донесётся металлический звон.

Не выдержав, посмотрела на пистолет. Он чернел наверху приборной панели, сводя меня с ума.

— Ты обманула меня.

— Да? — Лиля даже не посмотрела на меня. Она не отрывала взгляда от дороги. Похоже, что она нервничала ещё сильнее, чем я.

Слушая её рассказ о прошлом, проникая в эти мрачные воспоминания, сама начала терять связь с реальностью. Даже на секунду показалось, что всё закончится тем, что Лиля просто высадит меня из машины и уедет прочь.

Но это не так.

Делясь самым сокровенным: своей болью, своими утраченными желаниями и мечтами, она не забывала ни на миг о своей цели. И упрямо шла к ней, дерзко подняв голову и стиснув зубы.

Я бы никогда в жизни не пошла бы наперекор Серёге. Никогда.

Первый раз наши отношения разладились тогда, когда произошла первая встреча с моими родителями. Я по глупости своей настояла, сумев убедить и его в нужности этого «мероприятия». Он же предупреждал меня, что этого делать не стоило.

Но разве я слушаю хоть кого-нибудь?

На горизонте маячит тридцатилетний юбилей, а у меня детство в одном месте играет. Да так, что, не послушав Серёгу в очередной раз, вляпалась в такое дерьмо, что и словами не передать. Ещё и его затащила в это болото.

Мама отнеслась почти спокойно к внешнему виду Серёги его молчаливости. А вот папа… Не сошлись они с Серёгой характерами, просто как кошка с собакой. И я — пуп земли, надеялась не пойми на что. В итоге чуть до драки не дошло.

Никогда не видела папу таким злым. Уж не знаю, чем ему Серый не угодил. Наверное, возраст, житейская мудрость и ум подсказали ему о том, что с Серёгой опасно связываться. Тянулся за ним непонятный шлейф с душком. Я-то знала, в чём дело.

Но как можно было рассказать об этом родителям?

Мама, папа, знакомьтесь: это Серёга. Он доминант и немного садист, да и вообще с кукушечкой у него проблемы. Нет, в постели он замечательно хорош. Нет, на кусочки меня не режет. Нет, он не маньяк.

Да и что могла делать такая девчонка, как я, рядом с этим матерым мужиком?

Не нужно вестись на интеллигентность Серёги и на его холеный, щегольской вид.

Ещё тогда, рассказывая о Маше, от него у меня по спине полз холодок. Неприятный такой. Мерзкий и липкий.

И при встрече с родителями. Он был невероятно опасен.

С лёгкой насмешкой наблюдая за тем, как кипятится мой отец, он скрестил руки на груди и внимательно прищурился. Всем своим видом показывал, что ему всё равно, что он знал о таком исходе.

Мирный ужин превратился в потасовку. Пусть и словесную.

Серёга не стал дожидаться продолжения и просто ушёл, попросив меня больше ему не звонить.

Это был первое наше расставание. Потом всё пошло по накатанной.

У нас странная любовь. Непонятная, с горьким привкусом свободы.

Я никогда ни о чём не жалела. Кроме, пожалуй, это встречи с родителями. Когда пошла наперекор Серёге и хлебнула сполна. Хотя он отнёсся ко мне слишком уж бережно.

На что же он способен, когда его действительно выбесить?

Перед глазами встала картина погрома в спальне. Как Серый тогда взревел и снёс всё с комода. Какими жгуче-холодными были его глаза.

Сейчас его ничто не остановит.

Пожалуй, даже я.

Потирая переносицу, пыталась собраться с мыслями.

— Ты сказала, что он газовый. Но ведь это не так. Ты обманула меня. Только зачем?

Лиля недовольно нахмурилась и поджала губы. Она что-то тщательно обдумывала, стараясь подобрать нужные слова.

— Я не обманывала тебя. Я пообещала, что не причиню тебя вреда. Так ведь? Именно это обещала тебе?

— Да, — я нехотя согласилась, сдержанно кивнув головой.

— Какая разница, боевой он или нет? Разве это что-то меняет?

На первый взгляд, она была права. В подобной ситуации это не имело никакого значения. Но с другой стороны… Страх за Серёгу довёл меня до исступления.

— Меняет. Для него меняет. Ты ничего не сказала про Серёгу. Ты же не обещала, не трогать его. Так ведь?

— Зачем мне его убивать, если он нужен мне живой?

— А вдруг он не согласится?

— Уже согласился. Весь вопрос в условиях.

Я понимающе кивнула, впившись руками в ремень безопасности. Звучит убедительно. Даже верю этому всему. Но гложущее чувство страха не хотело никуда уходить.

— Тогда зачем он тебе? Какая в нём необходимость?

— Он для меня, — Лиля нахмурилась и всем своим видом показала мне, что эта тема закрыта.

Ну, конечно, он для неё!

Во мне проснулся сарказм. Едва не фыркая, нервно прикусывала губы, стараясь унять внутреннюю дрожь. Это же всего лишь слабая попытка справиться со всей этой кошмарной, чудовищной ситуацией.

Я всегда хохмлю, когда нервничаю или боюсь. Странно, что Серёга отчасти любит меня именно за это. А ему и невдомёк, что это всего лишь реакция на него. Он периодами до сих пор внушал мне страх, пусть я это и отрицала, тщательно скрывала ото всех.

Неожиданная догадка успокоила меня. Посмотрев ещё раз на пистолет, перевела взгляд на Лилю.

Он для неё.

У этой фразы был совершенно другой смысл.

Надеюсь, Серёга этого не допустит.

Я судорожно сглотнула вязкую слюну и глубоко вздохнула, вглядываясь в чернеющее шоссе.

2009

Меня окатили холодной водой. Закашлявшись, сплюнула её, беспомощно хватаясь руками за каменный и такой мёрзлый пол.

Я отключилась?

Наверное.

Волосы сбились колтуном и стягивали кожу на голове. Ещё и перед глазами всё плыло и двоилось.

Как же я устала. Просто смертельно устала. Вымоталась, перегорела.

Вторая волна ледяной воды выбила весь воздух из лёгких. Задыхаясь, скрючилась, пронзаемая болезненной судорогой. Ломая ногти о холодный и неприветливый пол, не хотела вставать.

Впервые не было желания подчиняться ему. Но не потому, что во мне проснулась злость или ненависть, или дерзость.

Полнейшая апатия, безразличие.

Он схватил меня за волосы и с силой оторвал от пола. Я даже не застонала. Просто смотрела на него, безвольно повиснув в воздухе. Веки закрывались сами собой, когда я бездумно вглядывалась в эти стеклянные, совершенно не живые глаза.

Что он будет делать теперь, когда поймёт, что я сломалась?

Вернёт меня? Отдаст Дамиану?

Или добьёт окончательно?

Уж лучше бы второй вариант.

— Похоже, ты слишком сильно выматываешься, работая на два фронта. Дамиан, жадный сукин сын, никому не может сказать «нет», — голос мужчины был слишком тихим и спокойным, совершенно беззлобным. Хоть и суть слов была чудовищной. — Что мне теперь с тобой делать? Не прошло и двух суток, а ты уже ни на что не годна.

Я молча слушала его изредка моргая. Наконец, ему надоело держать меня в таком подвешенном состоянии, и он со злостью отпустил меня.

Падение было чувствительным и очень болезненным. Все кости хрустнули. Едва успела подставить руку, чтобы не удариться лицом прямо о каменную плитку.

— Хм… Скажи мне, кто приходит к тебе? Кто он?

Сжимаясь в комок, тряслась от холода и боли.

Что за глупый вопрос?

Неужели он не знает?

Приподняв голову, вновь взглянула мужчине в лицо: действительно не знает.

Внутри резко потеплело. Только что слабая надежда ожила, начала гореть, удивляя меня совершенно новой и безумной идеей.

Он не знает! Не знает!

Разве я могла так ошибиться? Мне всегда казалось, что в таких вещах я не могу ошибиться. И что же сейчас?

Я просила Александра не приходить, но разве он стал бы слушаться меня? Кто я такая? Мои угрозы были глупыми и бессмысленными. Как и просьбы, мольбы. Ему казалось, что это шутка или игра…

Интересно, что сделал бы он, узнай, что меня сломала не боль, а удовольствие? Сильно бы удивился? Разозлился?

Кто-то смог его обойти в таком долгом и тяжком пути. Сколько сил и трудов было потрачено на меня, а сливки достались не ему.

Моя ухмылка была слишком заметной.

Я совершила большую ошибку.

— Похоже, ты готова к очередной игре. Ну что же, давай немножко развлечёмся.

Он вновь вцепился в мои волосы, заставляя ползти за ним. Обдирая колени, жадно облизывала капли воды со своих губ, пытаясь утолить сильную жажду.

Я буквально волочилась за ним, не в силах даже толком встать на ноги. Цеплялась за грубые швы, резкие края плитки, раня ноги и руки. Каждая новая царапина или порез только говорили о том, что моё тело в очередной раз пострадало.

Бросив меня к ножкам деревянной скамьи, сел на неё. Я лежала пластом и молча ждала продолжения. То, что оно будет очень болезненным и ужасным, сомнений не было. Можно было только смириться с этим.

Моё отражение в начищенных, лакированных туфлях было немного смазанным и размытым. Неужели это моё лицо? Неужели это я? Даже не верится. Что со мной стало?

Выдохнув, в очередной раз вспомнила о смирении. Больше ничего не остаётся.

У меня теперь такой же стеклянный, холодный взгляд, в котором плескалось полное равнодушие и безразличие. Не только к нему, но и к самой себе, к жизни.

Холодные пальцы почти ласково прошлись по моей щеке и ухватились за подбородок, вынуждая поднять голову. Он вытер слёзы, выступившие в уголках моих глаз, нежно дотронулся до губ.

Внутри всё затрепетало. Я вспомнила об Александре. Он любил делать так, внушая мне уверенность и унимая мой страх. Никогда не переходил грань: удовольствие и наслаждение всегда были сильнее боли. У него имелась та странная и диковинная способность по-настоящему чувствовать эмоции других людей. Он точно знал, когда нужно остановиться, а когда наоборот добавить чуток сладкой и пряной боли.

С чего бы такая нежность? С чего бы такая аккуратность и забота? Никогда прежде он не делал подобного. Я считала, что этот монстр и не способен на такое.

Хлёсткая, обжигающая пощёчина опалила левую половину лица. Закусив губу, даже не застонала. Только зажмурилась и тихонько выдохнула.

— Кто к тебе ходит?

Сильная дрожь оказалась болезненнее, чем сотня тысяч ударов.

Следующая оплеуха отозвалась тонкой болью в губе. Голова сильно дёрнулась вбок, отчего шея противно заныла.

— Кто к тебе ходит?

Удары сыпались один за другим. Он медленно ми методично уродовал моё лицо.

— У тебя прелестная мордашка, не вынуждай делать из тебя уродину. Я могу. Дамиан тогда хорошо цену сбавит. Кому ты такая нужна будешь… — теперь в его голосе послышались знакомые нотки. — Кто к тебе ходит?

Даже когда оба глаза заплыли, а губы превратились в одну сплошную рану, я ничего не сказала. Я не могла этого сделать. Слишком уж живо воспоминание о Лёне.

Александр, на самом деле, не совершил ничего плохого. Да, причинил боль душевную, но лишь для того, чтобы я лучше поняла саму себя. Отважилась посмотреть страхам и принять правду, пусть ужасную и безобразную.

Я не хочу, чтобы он убил и его. Тот явно этого не заслужил.

Поняв, что ничего от меня не добьётся, с такой силой и злобой ударил меня, что в глазах потемнело, и я резко оглохла на одно ухо.

— Не хочешь по-хорошему, будет по плохому, — толкнул меня ногой, и я упала на пол.

Глотая кровь, с наслаждением прислонилась лицом к холодному полу.

Когда же, когда же будет конец?

Я так этого хочу…

Хочу!

2009

Я с опаской взялась за дверную ручку и неслышно повернула её. Заходить внутрь было слишком страшно и опасно. Александр не хотел отступать и какими-то неведомыми путями добивался меня. Но сейчас мне хотелось бежать на край света, но никак не встречаться с ним вновь.

Плотная маска с яркими и тонкими перьями отлично скрывала моё лицо. Но это не его просьба, а приказ Дамиана. Вряд ли кого возбудит так мастерски «разукрашенное» лицо.

Увидев меня, наш доблестный управляющий скривился с таким видом, что я упала ниже ранга «пыль на ботинках».

Впервые меня били так сильно по лицу. Так жестоко и безжалостно. С такой страстью и остервенением.

Дмитрий Юрьевич был в бешенстве, но сделать уже ничего не мог.

Вот наступила очередная среда, а моё лицо, наконец, приобрело приятный зелёный оттенок. Исчезла эта пугающая синюшность и чернота. Отёки же и не думали никуда уходить. Разбитые губы только перестали кровоточить.

Впрочем, это все мелочи. Как выразился Дамиан, тело готово к употреблению. А лицо… Красивая маска скроет все изъяны.

Только она оказалась такой душной и жаркой, что пот буквально градом катился. Липкая, болезненная испарина покрывала лоб, щёки. Треснувшая кожа отозвалась неприятным жжением, когда соль пота попала в открытые раны.

В комнате всё было, как всегда. Александр прочно обосновался в этом зале, не думая менять его на что-то другое. Уже сложился определённый ритуал. Я всегда входила в комнату, не смотря на него. Поднималась по скользким ступенькам и оказывалась в центре яркого, светлого пятна. Вся сцена для меня. Мне нужно было неторопливо раздеваться, стягивая с себя вещь за вещью.

Это игра.

Но сегодня во мне не было кокетства, не было желания. Я не смогу изображать радость и удовлетворение, зная, что монстр вышел на охоту.

И Александр всё это поймёт. Раскусить меня — не такая уж сложная задача, он справится с ней слишком легко.

Приятная, непринуждённая музыка должна была меня расслабить. Выпрямившись и привычно забыв о боли, направилась к сцене. Каблуки звонко цокали по полировке, невероятно раздражая и зля. Я не могла отстраниться и попытаться сыграть отведённую мне роль.

Я не успела дойти до ступенек. Строгий оклик выбил последнюю почву из-под ног, столкнув меня в пропасть полную ужаса и паники.

— Почему ты в маске?

Поправив сползавшие лямки коктейльного платья, встала боком и нервно пригладила перья моей вынужденной маскировки, так красиво скрывающей моё уродство.

— Это приказ Дамиана, Господин, — мой учтивый ответ только сильнее раззадорил мужчину.

— Сними её.

— Мне нельзя этого делать… — склонив голову, зажмурилась, моля Бога, чтобы Александр передумал и не стал дальше добиваться своего.

— Сними. Дамиана здесь нет. А эта жалкая пародия на попугая совсем не вдохновляет. Снимай!

— Нет! — дерзость окончательно вывела его из себя.

Что же я делаю? Зачем?

Александр вскочил с кресла. Нервно заворачивая рукава белоснежной рубашки, угрожающей поступью направился ко мне.

Но я и без этого боялась, была жутко напугана. Этот его жест ничего не изменит.

Оказалось странно понимать, что жизнь такого человека, как Александр, почему-то оказалась резко небезразличной для меня. Но дело не в привязанности или симпатии. Точно не в этом. Просто не хочется приносить боль и страдания кому-то другому. Я не хочу, чтобы люди мучились по моей вине. Это не доставляет мне ничего, кроме ненависти к себе.

— Сними её немедленно! Я хочу видеть твоё лицо!

Мужчина вцепился в мои волосы, намотав их на кулак, и заставил меня поднять голову. До этого я никогда не перечила ему.

Мой затравленный взгляд его не остановил. Резким движением сорвал маску и ошеломлённый увиденным замер, не зная что сказать. Рука отпустила волосы, он одёрнул её слишком быстро, но не брезгливо.

— Когда?

— В четверг… — я одарила мужчину тяжёлым взглядом, с некоторым удовлетворением наблюдая за ужасом и отвращением в его глазах. Вот что он испытывал по отношению ко мне. Отвращение. Отвела глаза, пытливо рассматривая край сцены.

Разве могу я вызывать что-то другое?

Сейчас мне начинало чудиться, что и Лёня не любил меня. Им двигала жалость, желание спасти и самоутвердиться. Стать героем. Совершить благой поступок.

Но всем известно, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Только вот Лёня туда не попал.

Ад для меня.

Может, я просто хотела успокоить себя. Так страстно желала перестать ненавидеть саму себя, что придумывала совершенно жуткие и неправдоподобные версии.

— Взгляни на меня.

Он хочет рассмотреть всё в деталях. Пожалуйста.

Подняла голову, задрав подбородок как можно выше. Кровоподтёки на скуле и под правым глазом ещё недостаточно позеленели и сохраняли тёмно-бордовый оттенок. Опухшие скулы и нос, рассечённая бровь с тремя чернеющими швами — Дмитрий Юрьевич не успел их снять. Губы напоминали две лепёшки. Говорила я уже более или менее, но вид всё равно был ужасающим.

Во взгляде Александра читался немой вопрос. Он всегда задавал мне его, выматывая душу. Ему было интересно, действительно ли мне нравится подобное.

Вот и сейчас я заметила это в его глазах. Лёгкая тень сомнения и непонимания, вызывающая резкий приступ тошноты.

Нижняя губа предательски задрожала, подбородок затрясся, а щёки знакомо обожгло слезами.

— Неужели… Ты… Вы… Мне не нравится это, не нравится!

Мужчина попытался коснуться моего лица, но я сделала шаг назад, мотнув головой. Расстёгивая крючки, начала снимать платье. Чем быстрее он причинит мне удовольствие, тем скорее закончится весь этот кошмар.

Александр схватил меня за руку, мешая выполнить задуманное. Рванув на себя, потащил к кровати.

Ну что же, в одежде, так в одежде.

Он с силой и остервенением толкнул меня на кровать и скрестил руки на груди, дыша как загнанный зверь. Я лежала на спине, ничего не понимая.

Неужели такое моё лицо завело и возбудило его?

Он настолько ненормален?

Спустя мгновение, почувствовала стыд, потому что в стального цвета глазах появилась просто-таки испепеляющая ярость. Пусть внешне спокойный, внутри он клокотал от злости и гнева.

Значит, здесь только я ненормальная.

— Рассказывай.

— Что?

— Зачем он это сделал. И, пожалуйста, не ври.

— Время оплачено за услугу… — я попыталась уйти от этого разговора.

— Мои деньги. Услуга не оговаривается. Мне, может, общения не хватает. Вот и будем с тобой всё три часа разговаривать по душам.

Моё молчание стало последней каплей.

— Мне что, бить тебя? Ты только такой язык понимаешь? Язык грубости и силы? Настолько скатилась?

Изумлённо посмотрела на пылающего от ярости мужчину и даже не расстроилась от его слов.

Вдруг он прав?

Что если всё не случайно? Что если я не могу по-другому?

У меня не было никакого доверия к Александру. А после этих слов пропало последнее желание говорить что-либо.

Он схватил меня за руку и потянул на себя, заставив сесть в кровати. Цепкие, жёсткие пальцы чуть не прокололи кожу плеч до крови, когда мужчина с таким остервенением тряхнул меня, что чуть голова с плеч не отвалилась.

— Говори! Ну! Зачем он это сделал? Зачем?

— А вам не всё равно? — моя слабая улыбка поразила его. — Какая вам разница? Избил и избил. Захотелось.

— Лиля, посмотри мне в глаза. Пожалуйста, — голос стал таким тихим и спокойным, что я волей-неволей подчинилась этой неприятной просьбе.

Металлический отблеск его глаз слепил так, что было больно смотреть в них. Холод и гнев, непонимание и… сострадание. То, чего я никогда не наблюдала ни у кого.

Всё жалели. Жалость. Гнусная, мелочная, утешающая жалость. Оправдание для самих себя: я не прошёл мимо, я пожалел.

— Он хотел знать… — мой хриплый шёпот стал удивлением даже для меня. Еле шевеля опухшими губами, продолжила говорить. — Дамиан сказал ему, что ко мне ходит ещё один клиент. Сказать, кто он, управляющий не может. Вот он и спросил меня.

— Какое ему дело до того, что к тебе ходит кто-то другой?

Я едва нахмурилась, насколько позволило оплывшее лицо, думая над ответом. Слова путались, вырывались, ускользали. Не хотели складываться во фразы, не хотели становиться частью правды.

В душе творилось невообразимое. Что-то рвалось на свободу, страстно желало выйти на волю.

С каким же удивлением и ужасом, смешанным с восхищением, я узнала собственный голос: я начала говорить.

— Потому что ваша…

— Не надо на вы. Не сейчас. Забудь об этом, — Александр опустился на колени, уперевшись руками в край кровати. Его лицо оказалось так близко ко мне, что я невольно задержала дыхание.

— Потому что твоё умение причинять удовольствие изменило меня. Понимаешь?

— Не совсем.

— За все эти долгие годы никто и никогда не пытался сделать мне приятно… в этом плане. То, что ты мне дал, оно гораздо больше обыкновенного физического удовольствия. Столько лет меня уничтожали, стирали, убивали… — прерывисто вздохнула, сдерживая слёзы. — Что-то произошло с нашей первой встречи. Я так ненавидела тебя за эти жуткие расспросы. Сколько боли и страдания они мне причиняли. Глупо, правда? Я думала, что это новая изощрённая пытка…

— Нравится ли это тебе?

— Да. Это прозвучит слишком… странно. Но ты помог мне посмотреть на себя с другой стороны. Я впервые задумалась, а что же нравится мне? Я, оказывается, тоже человек. Необязательно это приносит боль и унижение. Можно получить удовольствие и наслаждение. Делать то, что хочешь. Маленькая доза свободы…

Александр осел на пол, не смея прерывать меня.

— И он это почувствовал. Уже давно. Что я сломалась. Пока не было этого всего, мне не с чем было сравнивать всю свою жизнь в этом проклятом месте. Боль была привычной, родной и такой утешающей вещью. Когда не знаешь хорошего, плохое не так сильно пугает. Ведь всё такое… похожее. Какая разница, каким образом мне будут причинять страдания? Кто, чем и где… — уцепившись за мысль, начала торопиться. Мой рассказ стал слишком сбивчивым и несвязным. — Жанна. Жанна недавно повесилась. Я всё думала почему. Зачем она это сделала? По глупости считала, что из-за предательства. Из-за любви, из-за потерянной возможности стать матерью и очередного убитого ребёнка. Дамиан поступил с ней… гадко. Вот что я считала. Вот о чём думала. А её сгубило не это. Они действительно любили друг друга. Жанна познала вещь куда более приятную и обнадёживающую, чем любовь. Наверное, это можно считать счастьем. Её жизнь в этом доме с Дамианом. И у неё это собрались забрать. Вернуть к старому, давно забытому прошлому. К боли, беспросветной тьме, унижениям. Она бы каждый день вспоминала о всём хорошем, не в силах вернуться назад. Я знаю, какого это. Знаю!

Слёзы катились нескончаемым потоком. Всхлипывая, глядела наверх, на белый потолок, украшенный лепниной. У меня не было сил посмотреть Александру в глаза.

— Я была слишком маленькой. Пугало спас меня, он дал мне шанс выжить. Научил боли, пусть и не физической. Просто показывал, что она не так ужасна. Боль — этой мой единственный шанс выжить. А Жанна этого не знала. И она сделала свой выбор в пользу счастья, решив закончить свою жизнь на собственных условиях. Пожалуй, это то единственное человеческое право, что осталось у нас, — всхлипнув, поняла, что пути назад нет. Я сейчас скажу ему ту страшную правду, которую никому и никогда не рассказывала. — Твой вопрос: нравится ли мне это всё? Нет, не нравится. Но без боли я жить не могу. Меня лишили голоса. Одиночество… Каждый день наедине с собой. И нет никакой возможности рассказать кому-то о том, что тебя беспокоит, что мучает и ужасает. Сначала я всё это копила в себе. Словно складывала эти жуткие тайны в самых тёмных и мрачных уголках души. А потом места стало не хватать. И жизнь превратилась в ад… Ровно до того момента, как одна яркая, сладкая вспышка боли не дала мне ту возможность выплеснуть всё, что на душе. Всё вышло так спонтанно. Гораздо позже, я поняла, что Пугало был прав. Вот о чём он говорил. Вот о каком спасении. Но чем больше я упивалась болью, утешалась ею, тем сильнее менялась. Я ненавижу этого ублюдка за каждую минуту, за каждую секунду, что провожу в его подвале. Но благодарна ему за то, что он избавил меня от необходимости делать больно самой себе.

Тяжело выдохнув, почувствовала невероятное облегчение. Я избавилась от страшного груза. Но это лишь начало, верхушка. Только начало…

— Я ничего ему не сказала, потому что он — ужасный человек. И ты, возможно, даже не знаешь насколько… Сейчас что? Конец весны? Или начало лета?

— Первые числа июня, — голос у Александра был несколько севшим, даже сиплым.

— Значит, прошло… полгода. Да. Полгода… Раньше меня к нему отвозил Лёня. Парень, которого на такую несложную работу устроил отец. Что может быть легче, чем возить потаскуху? Загрузил — выгрузил. Никаких проблем. А Лёня взял и влюбился в меня. И я в него… Мы сбежали. Дамиан ничего не знает. Лёня хотел увезти меня как можно дальше, но нас быстро нашли, — я вновь вернулась к тем страшным воспоминаниям. — Он заставил отца убить собственного сына. Они застрелили Лёню у меня на глазах. Но не потому, что он помог мне сбежать. А потому что я перестала быть его. Вышла из-под контроля. Посмела чувствовать что-то хорошее, да ещё и не к нему. Если бы я изобразила полное равнодушие и безразличие, Лёню не тронули. Я же бросилась его защищать, пытаясь пожертвовать собой. Вот и сейчас… Вот почему он так сильно бил меня. Я не хотела рассказывать ему про тебя, потому что слишком хорошо знаю, чем всё закончится.

— Он убьёт меня?

— Убьёт. И его ничто не остановит. Поэтому прошу, не приходи больше. Я не смогу держаться слишком долго. Когда-нибудь он найдёт такую болезненную точку, до которой раньше никогда не добирался, и я выдам твоё имя. И на моей совести будет ещё одна жизнь.

— Нет.

Я опустила взгляд. Надо же, его лицо ничуть не изменилось. Такой же спокойный и уверенный.

— Нет, я не уйду.

Горечь и злость вспыхнули во мне так внезапно, что я захлебнулась собственным отчаянием. Вскочив, грохнулась на пол, на колени, рядом с мужчиной. Стащила его руки с кровати и прижала к своей груди, к тому месту, где должно было биться моё сердце.

— Тогда сломай меня. Сломай! Я слишком слаба, чтобы убить саму себя, но больше я не выдержу. Слышишь? Не выдержу! Не смогу! Кровь! Каждый день я засыпаю и просыпаюсь с этой картиной перед глазами. Сломай… Сделай что-нибудь, чтобы я никогда к нему не вернулась прежней. Чтобы он сам прикончил меня. Ты же можешь. Ты же умеешь. Ну сделай это! Сделай! — положила его руки к себе на шею и закрыла глаза. — Это ничего не стоит для тебя. Ничего…

Время шло. Медленно, неторопливо и даже лениво.

Ничего.

Мужчина даже и не пытался сдавить моё горло.

— Ни за что. Я не могу этого сделать.

Взвыв от отчаяния, скинула его руки и прижалась лбом к холодному полу. Рыдая, вцепилась в свои волосы, не зная, что делать дальше. Как же я завидовала Жанне. И Жене. Марине. Они такие сильные, они смогли…

Захлёбываясь, кричала диким криком, выплёскивая всю боль и безнадёжность, поглотившие меня.

— Иди сюда…

Мужчина помог мне встать и крепко прижал к себе. Я пыталась вырваться, но он не отпускал меня. Только держал, утешающе поглаживая меня по голове.

— Я никогда не смогу сделать тебе больно. Я — не он.