Часть третья. Глава 5
Эйрин проснулась довольно рано, потянулась и, поднявшись тихо, чтобы не тревожить похрапывающую еще Гудрун, вышла во двор, где уже суетились Грушка с Лушкой, собирая развешенное на натянутых веревках белье, постиранное вечером. В коровнике мычала Пеструха, и девушки , приветствуя гостью, заискивающе улыбнулись:
— Барыня, корову бы…
Эйрин рассмеялась и пошла в сарай — освобождать своенравную скотину. Та призывно мотнула здоровенной башкой и переступила ногами, когда девушка подошла ближе. Рядом с животиной уже стояла низенькая скамеечка, ведро, покрытое марлей и еще одно — для парного молока, а также ковшик с чистой водой и полотенчико. «Подготовились, засранки!» — констатировала доярка и приступила к делу. Пеструха косилась на человечку воловьим глазом и потряхивала ухом.
— Что, песню ждешь? Ну, ладно — согласилась девушка и запела чуть слышно «Виновата ли я…». Корова одобрительно махнула головой, молочные струи устремились в подойник, а Эйрин погрузилась в медитацию от простых действий.
И не слышала, как в коровник вошел человек, положил на принесенную табуретку сверток и букетик розово-белой «кашки», постоял немного и ушел, опустив голову.
***
Подношение Эйрин обнаружила, когда направлялась с полным ведром на кухню.То, что оставленное предназначено её, поняла как-то сразу, и в душе шевельнулось воспоминание о вчерашнем ощущении, что за ней наблюдают.
«Значит, не показалось..И что тут у нас?» — девушка, поставив ведро, взяла букетик, понюхала, присела на табуретку (не было ее раньше) и положила на колени увесистый подарок, завернутый в кусок полотна. Развернула ткань, кожаную обложку и застыла…Перед ней была стопка исписанных привычным способом листов со стихами — песнями, которые она знала, пела или собиралась петь…Бумага, пожелтевшая от времени(книги в библиотеке такими в детстве были), коричневые чернила, края листов со следами многоразового перелистывания, слегка лоснилиь, а на некоторых текстах слова расплылись от водяных разводов… «Слезы?» — мелькнула мысль.
Эйрин перекладывала листы, и пальцы ее дрожали от сумасшедшей догадки: здесь есть такой же, как она, попаданец, причем, он понял, кто она, но себя назвать не пожелал! Ирина Михайловна вздрогнула, воровато огляделась — двор был пуст, хотя уже слышны и возня, разговоры, лошадиное ржание и скрип тяжелых ворот где-то рядом.
«Господи, это что же делается? Кто-то знает обо мне и …помогает? Это же подарок не простой, мне намекают на возможность использовать записи как …легенду? Ну, откуда я такое знаю, а вот и источник…Да? Господи святы, Ира, стрекоза безмозглая! Ты все пела, это дело, так поди же, попляши! Действительно, откуда дровишки, то есть, песни твои? Расслабилась ты, дорогая, с нордами, а тут-то всяко может быть! Кто же мне оставил сверток? Кто из местных?»
Ирину Михайловно пот прошиб, потом затрясло как в ознобе, потом захотелось плакать от страха и беспокойства…Она лихорадочно перебирала впечатления об обитателях постоялого двора, пытаясь вычислить дарителя…Почему-то девчонки отпали–ну, букетик — не женский стиль, до ЛГБТ тут вряд ли дело дошло, про своих парней даже мысли не было, оставались Тимошка, горбун и хозяин…Кто из них?
«Митроха!» — осенило иномирянку. Ехидные подначки, внимательный чересчур взгляд, замечания, как теперь казалось, со смыслом. Ирина вскочила: найти, спросить! Потом села: хотел бы, сам заговорил…От резкого движения листы рассыпались по земле, Ирина начала подбирать и складывать, и вдруг увидела явно свежий..
«Не суетись, девка, и не боись! Бог даст, свидимся! Помяни рабу божию Наталью и Виталия грешного…Используй записи, мне они рассудок спасли, думаю, и тебе пригодятся...Может, для этого я и жил до сих пор, а? Покедова, земеля!» — прочитала короткую запись со смайликом в конце.
«Вот, значит, как…Виталий был..А Наталья? Дорогой, видать, человек…Ой, да не суть! Главное — промолчал и стихи отдал украдкой, чтоб вопросов не было…Надо срочно спрятать!» — решила Эйрин и, убрав сверток за пазуху, подняла, не чувствуя тяжести, ведро и поспешила на кухню, где уже толкся Пафнутий.
— Доброго утречка, госпожа Эйрин! — разулыбался хозяин. — Ой, да ты уже и поработала! Вот спасибочки, выручила! К вечеру жена приедет, я Тимоху с Митрохой за ней послал, уже уехали…А сейчас не гневись, помоги завтрак собрать…Я крупу-то перемыл, а вот дальше–мужик смущенно кивнул на подвязанную руку. — Уж не откажи, милая?
— Да-да, конечно! Пойду только Гудрун подниму и вернусь,–скороговоркой выпалила попаданка и бегом помчалась в комнату, где ночевала с вельвой.
«Только бы не заметила сверток» — молилась Эйрин, но волновалась она зря: старуха пребывала в прострации, сидя над раскинутыми по покрывалу рунами, и приход девушки пропустила, погруженная в размышления о предсказаниях. Такое состояние Ирина видела не раз: Гудрун регулярно бросала кости и что-то себе думала. Так что, подарок горбуна был стремительно спрятан среди вещей в походном мешке, а взволнованная попаданка отправилась на помощь трактирщику..Всё потом!
***
Потом же было суетно и немного странно, поскольку сразу после завтрака Эйвинд приказал парням собираться и отправляться, чем порадовал Митрия и расстроил Пафнутия и Аладдина, желавшего посмотреть город.
— Ой, ребятушки, ну как же так-то? — причитал хозяин постоялого двора. — И не побыли совсем, что я жене-то скажу, а Митрий? И не вздумай мне монеты пихать! Вы меня выручили, а я с вас деньги возьму! Не обижайте и назад пойдете — непременно заезжайте!
Раскланялись, наобнимались, и норды пустились в дорогу, подгоняемые словами серьезной Гудрун о том, что надо спешить…Спорить с вельвой никто не стал, и «двойка» северян, налегая на весла и ловя ветер, покрыла расстояние до Макарьева за неделю, обогнав и караван, и планируемое Митрием Селятовичем время. Остановились лишь пару раз набрать воды да запастись свежим хлебом. Мимо Костромы, Плеса, Кинешмы шли бодро, а Гудрун, поджав губы, все требовала ускориться. «Ждут там, как бы не опоздать» — сказала она однажды Эйрин, и та почему-то решила, что спешка связана с пустынниками…Так, собственно, и оказалось, пусть и не совсем однозначно.
***
Несколько дней после ухода из Ярославаля Ирина Михайловна пребывала в состоянии непонятной тоски, усугубляемой постоянными размышлениями «о концах и началах»: она думала о земляке, вспоминала прошедший с попадания год, сына, анализировала пережитое, ругалась на себя за вольное поведение, благословляла нелюбопытных спутников, тревожилась о дальнейших вариантах развития событий (что их ждет впереди, как доставить принца на родину, где зимовать и вообще, не накликает ли она беду какую на себя и нордов своей излишней простотой, которая, как говориться, хуже воровства)…Попаданка подолгу пялилась на проплывающие пейзажи, отмечая увеличивающуюся ширину реки, города и деревеньки, зеленеющие вдалеке леса и обширные поля, но виды не радовали ее так, как прежде, заслоняемые тяжелыми думами…Делать ей ничего не хотелось, и хотя Микола, неугомонный Ульф и Эйвинд,как и другие парни периодически приставали к девушке с разговорами и шутками, из отстраненности она выходила редко.
Примерно в таком же состоянии (на взгляд со стороны)находилась и старая вельва:Гудрун тоже часто «зависала», особенно после гадания, поджимала губы, что-то бормотала под нос и не реагировала на команду. Ну, ей такое было свойственно, но все равно подобное поведение нервировало мужчин. И однажды не выдержал Аладдин.
— Эйрин, душа моя, спой! Пожалуйста!
Попаданка посмотрела на остальных.
— Настроение у меня немного… — покрутила рукой и вздохнула. — Невеселое, уж простите…
— Ничего, все равно спой! — присоединились к просьбе принца Свен, Эйвинд и Эйрик. — Давно ты не нам пела…
Ирина вздохнула, и вдруг захотелось ей, как когда-то у костра, год назад, отпустить себя на волю, излить из души тревогу и тягостное томление. Гнат зашевелился, достал домру и приготовился, предвкушая новый мотив, а Эйрин глубоко вздохнула и начала:
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Придёт, зайдет и вновь покинет дом.
О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.
Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.
Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.
Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава,
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.
И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком…
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.
(С. Есенин\Г.Пономаренко)
Гнат подстраивался под певицу, трогая струны, когг и драккар качались на поверхности водного потока, солнце спускалось к горизонту, уступая место летним сумеркам, а над рекой плыли грустные, но красивые, мудрые и светлые словестные кружева, сплетенные талантом молодого, но очень тонко-чувствующего рязанского русоволосого паренька…
Ирина не отслеживала реакцию слушателей, перейдя к «Не жалею, не зову, не плачу», потом вспомнив и «Клен ты мой опавший» того же дуэта. Затем как-то само собой зазвучала «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина», «Миленький ты мой», «Липа вековая»…Ирина пела, потеряв счет времени и песням, уносящим ее в только ей принадлежащий мир переложенных на музыку историй о прожитых жизнях, несчастной любви, потерях или несбывшихся мечтах, пока на язык не стекла из глубин памяти песня Александра Зацепина на слова Леонида Дербенёва, написанная для советского фильма «Земля Санникова».
Призрачно всё в этом мире бушующем.
Есть только миг — за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим.
Именно он называется жизнь.
Вечный покой сердце вряд ли обрадует.
Вечный покой для седых пирамид
А для звезды, что сорвалась и падает
Есть только миг — ослепительный миг.
Пусть этот мир вдаль летит сквозь столетия.
Но не всегда по дороге мне с ним.
Чем дорожу, чем рискую на свете я -
Мигом одним — только мигом одним.
Счастье дано повстречать иль беду еще
Есть только миг — за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим.
Именно он называется жизнь.
Голос певицы затих, слушатели вздохнули удовлетворенно, а на следующий вечер попросили повторить подобное, невзирая на невеселые мотивы. Почему-то именно таких песен требовала душа каждого из путешественников. И Ирина Михайловна плюнув на тревогу, снова знакомила представителей иного мира с музыкальными жемчужинами своей оставленной на просторах мироздания Родины.