Часть третья. Глава 14

«Вот что поцелуй животворящий делает!» — счастливо улыбаясь, скинув тоску с плеч, Эйрин подкрепилась томлёной с картошкой свининой, что подал гостям Суровский кухарь, от души хлебнула какой-то настойки из запасов хозяина и, чувствуя кураж и легкость, «пошла в народ»: обговаривать с ужинающими хористами последовательность выступления.

Настроение у всех было хорошее, гости заполняли зал постоялого двора, Никандр рассаживал коллег, Митрий Седой топтался там же, заводя полезные знакомства, Гнат в углу тихо настраивал инструменты.

«Жаль, что Хейни ушел с отцом…Ульфу придется подхватить басовые партии. В принципе, он уже довольно свободно управляется с голосом, справится. Черт, а ведь предложение-то заманчивое! И губы у Эйвинда такие сладкие…

Так, Ирка, ша! Хотя…летние ночи, сильный желанный мужчина, господи, когда это было? И что я раньше его к стенке не прижала? Так и вторую жизнь просижу на лавке! Не-е-ет, дудки, пусть и не прям в койку, хотя и хочется… Ох, и не думала, что на такое способна! Сублимируем, Эйрин, дорогая, сублимируем одну энергию в другую, зажжем танцпол, тьфу, постоялый двор!»

Эйрин не видела себя со стороны, а вот наблюдательные норды заметили и особо сдержанного капитана, и странно-отстраненную солистку, и припухшие губы парочки, спустившихся в зал чуть ли не за руку. Заметили и удовлетворенно посмеивались. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки! Эйрик был бы доволен. Вернется, правда, свадьбу сыграем. Гульнем от души! А пока надо ловить момент и зарабатывать легкие деньги на подарки молодым…

***

На сератониновой волне Эйрин пелось, как дышалось! Микола и Ульф не отставали, хор был в ударе, Гнат только успевал менять струнные, зато улыбался широко и счастливо.

Публика чепчики в воздух не бросала — несолидно, понимаешь, но, подогретая удачными торгами, выгодными сделками и креплёной настойкой, что выставил на столы Никандр Мокич, отдавала должное и еде, и певцам.

Временами гости Сурова, как и новоградские коллеги, то пускались в пляс под «Валенки», «Параню», «Калинку», то погружались в печаль, слушая проникновенные слова песен о Стеньке Разине, призрачном мире, горящей звезде или золотой роще…

Особо «зашла» гостям «Вдоль по Питерской». Ульф смог! Всё-таки пел её и Магомаев, а у нордманского баритона голос очень походил на Муслима. До Хейни, конечно, не дотягивал, но Ирина была довольна, уж про слушателей и говорить нечего.

Когда он же, явно рисуясь, вышел с «Эх, полным-полна моя коробушка», публика неистовствовала! Ведь почти профмарш! Два раза просили на бис! Ирина обхохоталась внутри, и решила успокоить возбужденных гостей забавной песенкой (Т.Хренников/Я.Халецкий) из чудного фильма «Дуэнья» про сеньора: напомнили ей некоторые гильдейские образ Леонова в нем.

На свете жил сеньор нестарый,

Хотя уже не молодой,

Любил он с грешною гитарой,

Бродить под грешною луной.

Трам-там-тара-тара-рам,

Тарам-пам-пам-пам-пам

Пам-парам-парам-пам-пам-пам

Пам-пам-пам

А сколько лет сеньору было,

Пожалуй, сам сеньор не знал,

И сколько дам его любили,

Уже давно он не считал.

Все соловьи ревниво пели,

Когда среди земных тревог,

В последний раз он на дуэли

Сломал дамасский свой клинок.

При этом он всю жизнь боялся

Одну красотку, говорят,

С которой нежно распрощался

Лет двадцать пять тому назад.

С тех самых пор свободен был он,

И сам себе сеньором был,

И с прежним рвением и пылом

Себя с гитарою любил.

Но встретил все ж в коварный вечер

Красотку тех былых времен,

И после бурной этой встречи

Стал даже заикаться он.

Все так же дни сеньора мчатся

Среди находок и потерь,

Но слишком трудно объясняться

Сеньору с дамами теперь.

Припев незамысловатый подхватили сначала норды, а потом и слушатели, некоторые подмурлыкивали и в процессе. И у всех в зале на лицах красовались легкие довольные улыбки!

Настроение было игривым, и вспомнилась Ирине неожиданно задорная « Я на горку шла»…Она подмигнула Гнату, тот взял гусли (на них он быстрее ориентировался в мелодии, почему-то) и, подражая Руслановой, затянула народную, увеличивая громкость «Я-а-а-а …на-а-а го-о-ор-ку-у-у шла-а-а»:

Я на горку шла,

Тяжело несла.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Знамо дело, уморилась,

Уморилася.

В решете овса

Полтора зерна.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Знамо дело, уморилась,

Уморилася.

Я домой пришла,

Овёс высыпала.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Овёс высыпала,

Да мужа выругала.

Аль не видишь, уморилась,

Уморилася.

Аль не видишь, уморилась,

Уморилася.

Я блинов напекла,

Да не наелась досыта.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Не наелась досыта,

С миленьким плясать пошла.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Ой не видишь, уморилась,

Уморилася.

Я б вам пела да и плясала,

Да уж больно я устала.

Уморилась, уморилась,

Уморилася.

Знамо дело, уморилась,

Уморилася.

Она приплясывала, подбоченясь, изображала предприимчивую бабенку, на последнем куплете даже шутливо пот рукой вытерла и, закончив, низко поклонилась присутствующим…

Купцы гомонили, хлопали, смеялись, притоптывали, чуть не срываясь вместе с неё в пляс, и по завершении песни зашевелились, доставая кошели. Один из них, пожилой дядька в малиновой рубахе, с волосами и бородой ржаво-серого цвета, эдакий гном солидный, обратился к Никандру:

— Суров, шельмец этакий, любят тебя святители! Все диковинки прямо в руки кладут! Ох, порадовал глава, ох, порадовал!

Никандр Мокич почтительно поклонился, мол, ну, что есть, то есть, а мужик продолжил, уже глядя на нордов:

— Спасибо, ребятушки! Давненько меня так не тешили, на душе аж посветлело! Други, такое представление награды требует! — он встал, подошел к Эйрин и вручил девушке увесистый мешочек.

— Спасибо, красавица! Хорошо поешь, ох, хорошо! Но пора нам и честь знать, поняли… — купец разулыбался. — Но на посошок ты уж исполни одну, чтоб прям до печенок достало...Есть?

Ирина кивнула, пришло время для Зыкиной, мелькнуло в голове…

Пока «гном» (до подбородка он ей доставал разве что, но аура была у мужика как у богатыря) говорил с певицей, его коллеги массово благодарили хор разной наполненности кошельками, просто горстями монет и словами. Когда слушатели снова заняли свои места, Ирина заговорила:

— Уважаемые, от лица Поющего хирда Густафссона позвольте поблагодарить вас за внимание к нашей самодеятельности, поскольку мы — она повернулась к стоящим позади парням — мореходы, воины, не артисты, поем для себя, но рады поделиться с другими своими песнями. Мы много где бывали, много чего видели в далеких землях и водах, но вот реки такой, как Волга, нет! Про неё и спою.

И Ирина, в очередной раз благодаря в душе предшественницу за голосовой диапазон и силу, запела:

Издалека, долго, течет река Волга,

Течет река Волга, конца и края нет.

Среди хлебов спелых, среди снегов белых

Течет моя Волга, а мне семнадцать лет.

Сказала мать: бывает все, сынок.

Быть может, ты устанешь от дорог,

Когда домой придешь в конце пути,

Свои ладони в Волгу опусти.

Издалека, долго, течет река Волга,

Течет река Волга, конца и края нет.

Среди хлебов спелых, среди снегов белых

Течет моя Волга, а мне уж тридцать лет.

Твой первый взгляд и первый плеск весла —

Все было, только речка унесла.

Я не грущу о той весне былой,

Взамен ее твоя любовь со мной.

Среди хлебов спелых, среди снегов белых

Гляжу в тебя, Волга, седьмой десяток лет.

Здесь мой причал и здесь мои друзья,

Все, без чего на свете жить нельзя.

С далеких блесток звезды в тишине.

Другой мальчишка подпевает мне.

Издалека, долго, течет река Волга,

Течет река Волга, конца и края нет.

Среди хлебов спелых, среди снегов белых

Течет моя Волга, а мне семнадцать лет,

А мне семнадцать лет. А мне семнадцать лет.

(композитор Марк Фрадкин, слова поэта Льва Ошанина)

Когда прозвучали последние слова песни, и умолкла балалайка, в зале стояла мертвая тишина. Ирина даже растерялась — неужели не понравилось? Но как же так?

Девушка окинула затуманенным от чувств глазами слушателей… Зрители сидели, глубоко задумавшись, некоторые утирали глаза краем рукава, шмыгали носом, а «гном», тяжело вздохнув, поднялся, подошел к Эйрин и прошептал:

— Благослови тебя Спаситель, девушка… Вот прям как заказал, так и спела… — пожилой волжанин потянулся к Эйрин, пришлось наклониться.

Дядька поцеловал иноземку в лоб, похлопал по плечу, вздохнул и вдруг постановил:

— Завтра еще приду! Не откажите! Эй, Никандр, ищи залу побольше на завтра, пусть споют еще разок, а то на следующий год не приеду!

Взгрустнувшие было гости переглянулись, и по постоялому двору прокатилась волна мощного мужского смеха.

— Дело говоришь, Парфён Сидорыч, дело! Суров, не оплошай! А то останешься на будущий год без соли да мехов Устюжских! — раздавались из разных концов веселые реплики. — Певчих корми хорошо! Мы завтра опять придем! Северные гости, не откажите, спойте еще разок! Мы на день задержимся, не больше, так что вас не переневолим! За сегодня — благодарствуем! Прощевайте!

Гости стали расходиться, певчие, собрав мешочки на поднос, принесенный одним из подавальщиков, пошли наверх, возбужденно переговариваясь, а Эйрин, заметив жаркий взгляд Эйвинда и кивок в сторону двери на улицу, вспыхнула.

— Да иди ты уже, погуляй — раздалось у самого уха. — Только без глупостей, поняла, сестренка? Отец велел беречь тебя до свадьбы, иначе надерет мне и охальнику задницу!

Микола хохотнул, сделав при этом угрюмое лицо, потом рассмеялся и подтолкнул Эйрин к поджидавшему в полутьме выхода Густафссону.

— Не до рассвета! Чтоб разговоров тут лишних не было!

Эйрин потупила притворно глаза и поспешила к синеокому блондину. У неё свидание, взаправду, ой, не могу! Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Но командовать парадом буду Я!