Часть третья. Глава 15
Ирина Михайловна не была влюбчива, ухажёров у неё и в юности не было, а уж после первого брака она от мужиков вообще чуть ли не шарахалась! Второй муж сумел ее привлечь спокойствием, уважением, семейным теплом и, конечно, добрым и внимательным отношением к сыну Степану. Про свои женские потаенные желания она мужу намекала, но вот такого, как в книгах пишут «Ах» у них не было… Ирина считала, что и не надо, и так все хорошо, грех жаловаться…
Иногда, правда, проскальзывало что-то типа сожаления, но женщина быстро строила гормоны, и жизнь продолжалась — привычно и ровно…
А вот когда она увидела Эйвинда, зашевелилось внутри непонятное нечто, пробудились спрятанные глубоко, смутные вначале, но со временем обретшие четкость хотения и позывы к чему-то большему, чем просто мечты о несбывшемся.
Молодое тело, окрепшее, избавившееся от страхов и оков прошлого Арины, ведомое разумом попаданки, пробуждалось, смелело, тянулось к выбранному объекту, стремясь выразить свои симпатии открыто и честно.
Может быть, перенесись Ирина в тело какой-нибудь крестьянки или теремной боярышни, или запертой в доме купеческой дочери, не случилось бы такой чувственной революции…Хотя, кто знает, чего там за закрытыми дверями творилось?
Но она, сбежав из поместья Добруджа, попала в клан нордов, чьи моральные нормы позволяли женщине быть весьма свободной в выборе спутника жизни, и где непорочность не была такой уж однозначной ценностью, как у других народов. Это, вкупе с решимостью Ирины прожить дарованную богами вторую жизнь ярко и полно, раскрепостило ее женскую суть и сняло ограничения прежнего сознания в отношении секса и иже с ним.
Нет, вбитые с детства понятия о скромности, пределах откровенности и элементарной безопасности сидели в мозгу крепко, но препятствовать самой себе в желании быть с приятным душе и телу мужчиной, касаться, дарить ласку, нежиться в объятиях и таять от поцелуев Ирина Михайловна не собиралась категорически!
Уверенность в том, что выбранный ею человек испытывает к ней те же чувства, подогревала интерес и подталкивала к действию, что и выразилось в первом её шаге. Ответ Эйвинда соответствовал ожиданиям, и пара сложилась как пазл!
Молодые люди, давно шедшие друг к другу, встретившись, не желали расставаться ни на минуту. Ночь укрыла их бархатом звездного неба, лунная дорожка на воде вела за собой прочь от случайных взглядов, легкая речная прохлада не давала разомкнуть объятия.
Им слова не были нужны: мягкие губы, сводящие с ума запахи волос и кожи, чуть подрагивающие от нежности руки, несмелые, но такие желанные прикосновения погрузили влюбленных в прекрасный мир любви, принадлежащий только им двоим…
***
На востоке занималась заря, когда очнувшись, молодые люди, с тихим смехом, осторожно, вернулись на постоялый двор, где уже начали пробуждаться обитатели, чтобы приступить к служебным обязанностям.
Эйрин, крадучись, вошла в комнату, скинула с ног лапоточки, не раздеваясь, легла на лавку, чтобы не тревожить спящую вельву, и не видела, как та оглядела ее, пробурчала что-то себе под нос одобрительно и повернулась на другой бок, улыбаясь. Слава богам, договорились!
Да, договорились : Эйвинд получил согласие девушки на брак. Он, волнуясь, сообщил, что Эйрика поставил в известность о своих намерениях уже давно, условились мужчины, что официально парень будет свататься после возвращения из халифата. А оно вон как повернулось!
— Эйрин, милая, я хочу завтра сказать ребятам, что ты приняла меня как жениха. Вот только свадьбу хотелось бы провести вместе с твоим отцом… — немного грустно проговорил капитан.
— Так и сделаем! Через год мне исполниться 20, можно и о ребенке сразу подумать — решительно заявила абсолютно счастливая попаданка. — Вернуться отец и ребята, тогда и поженимся! А пока давай просто на свиданья бегать, хорошо? За это время и денег заодно подкопим — хошь концертами, хошь, я хозяйство заведу, ты еще не знаешь, какая я способная! Я тебя после свадьбы пару лет никуда не отпущу, буду любить с утра до вечера и наоборот!
Серьезный мореход рассмеялся, чмокнул девушку в аккуратный носик и согласился, пообещав поучаствовать в таком чудесном плане всеми силами и средствами. На том и разошлись.
***
Следующий день был насыщен событиями, эмоциями и действиями.
С утра малоспавшую, но довольную жизнью Эйрин вытащил из комнаты нетерпеливый Никандр Мокич, жаждущий поделиться новостями и желающий посоветоваться относительно затребованного Парфёном Прасоловым внепланового мероприятия.
— Эйринушка, голуба моя, у меня спозаранку уже посыльные пороги обивают! И от городских богатеев, и от градоначальника были! Прасолов, зараза, постарался, а куды всех-то принять? — сокрушался хозяин ярмарки.
— Может, на улице? Есть тут, на торгу, площадь какая? — предложила непроснувшаяся до конца попаданка.
— Да ты что? Как можно уважаемых людей, как чернь, на ветру держать! А комары? Голова-то обещался с женой прийти, да и другие, не ровен час, своих супружниц приведут! Ежели и столичные тоже будут — всполошился Никандр. — Я вот чего подумал: в Гостином дворе у меня зала с высокими потолками, торги там оптовые проводим. На втором этаже галерея есть, туда можно кого попроще загнать. Да вот недолга-то: столы поставить не получится, а угощение тады как подать? Ты бедовая, присоветуй! У меня уж и голова кругом пошла…
Ирина посмотрела на хитроватого купца: была легкая озабоченность на лице, видно, переживал дядька, хоть явно ему предстоящий банкет по сердцу пришелся.
«Вот ведь жук! На чужом горбу в рай въехать… — усмехнулась Ирина. — Ну да и ладно. Больше народу — больше гонорар!»
— Дядька Никандр, они же слушать хор идут, не пить-есть! Но, — сделала паузу хормейстер. — Есть вариант, только не знаю, зайдет ли.
— Говори! — решительно заявил Суров.
— Высота потолков какая? Если не прям до небес, то на галерее, наоборот, посадить знать местную, за столами, а внизу расставить полукругом лавки, чтобы расселись как можно больше зрителей. Для верхних — угощение как обычно, с подавальщиками, а внизу сделать фуршет: у одной стены поставить длинный стол или несколько в ряд, за него — подавальщиков, а на столы закуски легкие, ну, пироги, пряники, калачи, могу показать, как бутерброды красиво оформить с мясом, рыбой, колбасой, сыром…Разные, в общем. Напитки то же…
— Не понял, а есть-то как? — озадачился купец.
— Ну, смотрите. Приходят гости, подходят к столам, выбирают, подавальщики им на тарелки накладывают-наливают, гости отходят в сторонку, перекусывают за разговорами, тарелки-кружки в одном месте составляют и на места садятся. Как мы начнем, уж не до еды, простите! Важняки-то пускай, их снизу вряд ли рассматривать будут.
Суров обмозговал сказанное, крякнул и решился:
— А ведь может получиться…Так и поступим. Я сей же час своих туда пошлю, чтоб прибрались, до вечера кухарь пирогов налепить успеет. Столы в конторах есть, полотном прикроем…Что ты там говорила, какие буте..бурбы?
— Бутерброды, ломти хлеба с начинками, — рассмеялась Эйрин. — Сделаю, не переживайте. Примерно сколько скажите да продукты дайте, справимся. А лавки таскать вон парней кликните, они помогут!
И понеслась душа в рай! Постоялый двор на этот день Суров закрыл, вся прислуга была мобилизована на подготовку зала и угощения, хирд включился до полудня в переноску мебели и прочее, а Эйрин вместе с двумя горничными мастерила невиданные закуски–бутерброды на более полусотни едоков.
Не успела присесть, явился Всеволод со товарищи. Мирский, увидев Эйрин, поморщился, но смолчал. А уставшая порядком попаданка позвала Ульфа и Эйвинда, предварительно объяснив суть переговоров: боялась не сдержаться и послать выпендрежника в пешее эротическое путешествие. А оно надо?
***
Выступление нордманского хора под странным названием «Поющий хирд Густафссона» в необычных для русов условиях фуршетного стола, разделения на категории и заполненности зала Гостиного двора долго не сходило с уст жителей Макарьева и разъехавшихся по городам и весям купцов, которым удалось побывать на этом мероприятии, устроенном Никандром Суровым в ознаменование закрытия ежегодной волжской ярмарки.
Градоначальник с женой и дочерью, важные городские чиновники, столичные гости, усевшиеся за столы на галерее, совмещали приятное с полезным в течении всего представления, а перекусившие пирогами да непривычно начиненными ломтями хлеба прочие смертные, плотно усевшись на лавки аккурат напротив поющих, совершенно не жалели, что им не досталось столов, потому как видели и слышали они артистов куда как лучше!
А как они пели, как пели….! А сами-то как хороши были! Те девицы, что с отцами пришли и смогли своими глазами все увидеть, долго грезили по ночам о светловолосых статных красавцах и их сине-голубых очах…
Замужние матроны, хоть и не пускали слюни, но нет-нет да и вздыхали тайком, вспоминая золотоволосого богатыря с чарующим голосом, что пел про живущую в тереме отраду (Ульф душу Ирине вынул за несколько часов, требуя научить песне «Живет моя отрада») и куму, обещавшую ему поцелуй…
Спасибо Никандру Мокичу, нашел где-то бойких музыкантов, что сумели с Гнатом подыграть певцам, а Ирина в очередной раз поразилась обилию непризнанных талантов в этом мире.
Схватывали уличные балалаечники с лёту: Гнат вел основную партию, а они виртуозно подстраивались, ни разу не сбившись! В благодарность иноземцы поделились вырученными за концерт деньгами, чего местные аккомпаниаторы никак не ожидали: накормили — и хорошо, а тут им аж по два золотых отвалили, немыслимо! Про то, что они теперь песни неизвестные играть смогут — тссс! Жаль, слова не запомнили…
***
Норды были в голосе и в ударе, пели так, что плакали от чувств и стар, и млад. Ирина не пожалела, что успела напеть Ульфу и Миколе по песне — запоминали самородки быстро.
Миколе досталась любимая ею итальянская канцона из репертуара Лемешева, и парень так проникся и текстом, и напевом, что повторил легендарного певца идеально.
Его мягкий голос, разлившийся по залу, так проникновенно рассказывал историю любви робкого юноши, что она сама не смогла сдержать слезы восторга:
Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я не сплю ночей, о ней мечтая,
Что всех красавиц она милей и краше,
Что сам хотел признаться ей,
Но слов я не нашел.
Очей прекрасных огонь я обожаю,
Скажите, что иного я счастья не желаю,
Что нежной страстью, как цепью, я прикован,
Что без нее в душе моей тревоги не унять.
Когда б я только смелости набрался,
Я б ей сказал: «Напрасно ты скрываешь,
Что нежной страстью ко мне сама пылаешь.
Расстанься с хитрой маской и сердце мне отдай».
Очей прекрасных огонь я обожаю,
Скажите, что иного я счастья не желаю,
Что нежной страстью как цепью я прикован,
Что без нее в душе моей тревоги не унять.
(Музыка: Rodolfo Falvo, обр. Г. Дудкевич , Русский текст: М. Улицкий)
Росли, росли ее мальчики, совершенствовались! Самостоятельно определяли темп, тембр, смысловые ударения, тональность в нужных местах… Сердце ее радовалось, гордость распирала, энтузиазм пер танком!
Она тоже не отстала: увидев, что публика разнородная, исполнила несколько лирических песен для дам, чем покорила местных красавиц, поначалу смотревших на неё с ревностью и надменностью. А чего, спрашивается, в бутылку-то лезть? Ох, айдолы, айдолы, олени северные…Видит око, да зуб неймет, а ей отдувайся!
Лучше милому признаться голосом Толкуновой вслед за дуэтом А. Пахмутовой и Н. Добронравова в оставленном ею прошлом…
Нет без тревог ни сна, ни дня,
Где-то жалейка плачет,
Ты за любовь прости меня,
Я не могу иначе.
Я не боюсь обид и ссор,
В речку обида канет,
В небе любви такой простор,
Сердце моё не камень.
Ты заболеешь, я приду,
Боль разведу руками,
Всё я сумею, всё смогу,
Сердце моё не камень.
Я прилечу, ты мне скажи,
Бурю пройду и пламень,
Лишь не прощу холодной лжи,
Сердце моё не камень.
Видишь, звезда в ночи зажглась,
Шепчет сынишке сказку,
Только бездушье губит нас,
Лечат любовь да ласка.
Я растоплю кусочки льда,
Сердцем своим горячим,
Буду любить тебя всегда,
Я не могу иначе.
***
Закончилось выступление понравившейся Прасолову «Издалека долго», и им же снова был инициирован сбор гонорара для хирда. Норды спокойно принимали благодарность, без подобострастия, но сердечно и достойно отвечали поклонникам.
Последними подошли столичные наниматели в компании градоначальника — солидного дядьки в кафтане и туфлях на «западный манер». Его жена, одетая в атласное платье с небольшим декольте в духе Екатерины Великой (правда, без фижм, в дверь прошла легко), в разговор не вступала, но смотрела с очевидным «спасибо» в глазах.
Всеволод и Мирский выразили удовлетворение прослушанным выступлением, отдали должное кухне и организации мероприятия и напомнили, что поутру через день ждут капитана Густафссона с командой у городского причала на Стрелке.
— Мы будем вовремя, господин Владимирский — ответил ровно Эйвинд. — Норды придерживаются договоренностей четко.
Мирский отвернулся, Всеволод же был мил и любезен, посматривая в сторону Эйрин с довольной улыбкой. «Цесаревич вполне адекватен. Надеюсь, Мирский не помешает нам в столице? Может, у него геморрой или чего похуже? Откуда столько желчи, молодой ведь? А, впрочем, детей нам не крестить» — отмахнулась про себя Ирина.
Градоначальник на слова был скуп, но кошель на поднос положил немалый, после чего удалился, даже спиной выражая мнимое величие.
«Слава богу, все закончилось!» — подумала с облегчением Эйрин.
— Ну, ребята, спасибо! — подошел к нордам Никандр. — На градоначальника не обращайте внимания, он вообще такой…глухарь на току. Хорошо хоть, ко мне не суется, вот и терпим. Знаете, пошли спать, всем надо отдохнуть…Вроде не бревна таскал, а устал, как собака, — пожаловался Суров.
Норды поддержали предложение и двинулись к постоялому двору. Завтра будет суетливый день подготовки к отплытию в разные стороны, дел немеряно…
Опустевшая ярмарочная площадь молча провожала невиданных посетителей и неслышно вздыхала, сожалея, что закончился такой прекрасный праздник…