Глава 19

Алёна

Сердце на куски разрывается — образное выражение. Так ведь? Но почему я чувствую, словно это взаправду со мной происходит? Такая боль адская, словно оно и правда раскололось на тысячи осколков и больше не функционирует. Я медленно умираю, потому что жизненно важный орган отказывается перекачивать кровь по венам.

В душе похлеще месиво. Столько слез было выплакано, столько жестокости испытано на собственной шкуре, но в эту конкретную минуту все это кажется не больше укуса комара. Плохое быстро забывается, в памяти остаются только хорошие воспоминания даже о самой болючей, самой нереализованной любви.

Вадик крепко сжимает мою ладонь. Мы идем по тропинке, пересекаем двор по диагонали. Я не слышу, чтобы Матвей завел машину или хотя бы сел внутрь. Дверь не хлопнула. За моей спиной тишина.

Вадик во многом прав. А мое чувство совести просто с ума сходит. Я и так слишком много натворила. Слишком сильно переступила запретную черту. Как после всего можно с легкостью двигаться дальше? Как верить в то, что все будет хорошо?

Пока мы с Матвеем были вдвоем, я просто захлебывалась долбящими в голове эндорфинами. Мне было волнительно, но так счастливо, что разум отключился, а потом ему на смену пришла рациональность.

Как долго Матвей будет мною очарован? Как долго ему будет казаться, что это любовь?

Вадик прав. Шумаков ветреный, безответственный. Он не любит этот город, ему в нем тесно, а я не смогу отсюда уехать просто потому, что у меня нет права бросить семью так, как Матвей бросил Карину.

Ужасную, отвратительную, жестокую Карину, рядом с которой он был несколько лет. С которой просыпался и засыпал, на которой хотел жениться. Даже если из-за обстоятельств. Но у него должна была сохраниться хотя бы привязанность. Как можно просто вычеркнуть человека, когда он попал в беду? Я не понимаю этого.

И боюсь. Боюсь вот так же оказаться за бортом его жизни и стать зависимой, психичной, одержимой. Я не хочу повторить судьбу девушки, которая собиралась за Шумакова замуж.

Ну и, конечно, Вадик был прав, что на мне Мот не женится. Никогда. Думать иначе — верх глупости…

Каждый новый шаг дается все труднее. Слезы мешают четко видеть. Я реву без единого звука.

— Алёнка, — Вадя толкает меня в плечо. Легонько, с улыбкой на лице. Смотрю на него и, кажется, начинаю выть.

Так мне плохо сейчас. Я запуталась. Я потеряна. Я напугана. Я ненавижу себя.

— Не реви.

Чувствую крепкие, теплые, медвежьи объятия брата и содрогаюсь от истерики, которая уже полностью меня охватила.

— Все нормально будет. Я же знаю, — Вадик шепчет мне на ухо. — Ты же мне веришь? Когда я был не прав, а? Вспомни.

Слышу по голосу, что он улыбается. И мои губы тоже трогает легкая улыбка. Крепко обхватываю Вадину шею, почти повисаю на нем. Мне так этого не хватало. Поддержки. Родных объятий. Жалости. Все это время я отчаянно хотела, чтобы меня пожалели. Хотела хоть на миг побыть маленькой девочкой, спрятанной ото всего мира за широкой спиной родного человека.

— Он обиделся теперь, — всхлипываю. — Зачем я ушла? — впиваюсь Вадику в плечи ногтями.

— Обратно прискачет, ему полезно. Пусть муть всю свою до конца сначала разрулит. Жених, блядь.

— Вадик, — всхлипываю сквозь смешок.

— Пошли со мной, — отстраняется и снова берет меня за руку.

— Куда? Мы разве не домой?

— Не.

— А Нина?

— Ирина справится. Макс, если что, поможет. Идем. Хотя, — смотрит на часы, — домой тоже забежим, тебе переодеться надо.

— Зачем?

— Мы надолго. Замерзнешь.

— Ладно.

Дома быстро переодеваюсь в джинсы и футболку. На ноги напяливаю кроссовки и беру с собой куртку. Ира, конечно, не в восторге, что сегодня ей придется читать Нине сказки до поздней ночи, но особо недовольства не проявляет. Макс так вообще никак не реагирует на то, что мы куда-то собираемся, еще и до утра.

Сбегаю по лестницам вслед за Вадиком, а у дома, прямо на лавке, напарываюсь глазами на отца. Он спит на асфальте рядом с урной. Застываю как вкопанная. А Вадик его, кажется, даже и не заметил. Либо вид сделал…

— Вадь, — шепчу, и брат оборачивается.

— Сука, — шипит и делает шаг назад, — что это тело тут делает вообще?

— Его домой нужно. Он замерзнет.

— Может, сдохнет поскорее.

— Вадя, — облизываю сухие губы и делаю шаг в сторону отца, касаюсь его плеча. Тормошу, но он не реагирует. От него воняет. Смрад ужасный стоит.

— Че они только в себя заливают? Соляру, что ли? — Вадик грубо толкает папу прямо ногой, на что тот издает лишь пару нечленораздельных звуков. — Живой. Проспится, сам приползет. Пошли, — хватает меня за руку и тянет в сторону своей машины.

Оглядываюсь пару раз, прежде чем сесть на сиденье. Кажется, этот день просто окончательно испорчен. Сначала моя совесть вперемежку со страхами, а теперь еще и отец…

Я обидела Матвея, не смогла помочь папе, я ужасный человек. Еще и Нина осталась без моей сказки на ночь, вместо этого я еду куда-то тусоваться. Разве нормальный человек так поступает?

Дорога перед глазами сливается в одну блестящую золотом полоску, мы выезжаем за город, кажется, куда-то в направлении заброшенного еще в прошлом веке аэродрома.

Вадик паркуется в самой гуще событий. Выходит из машины в толпу смеющихся, громких ребят, которые рады его видеть. Здоровается со всеми, огибая капот и открывая мне дверь.

— Моя сестра Алёнка, — представляет меня, снова пожимая кому-то руку.

Здесь, в этом месте, собираются те, кому нравится дрифтить*, и те, кто в восторге от того, чтобы на это поглазеть или даже сделать денежную ставку.

Сегодня я точно не разделяю ничего из вышеперечисленного. Мне невесело и совсем неинтересно, даже когда Вадик садится за руль машины, которую они собирали с Юрой на сервисе по ночам.

Без эмоций наблюдаю за проездом брата, а когда он выходит, чтобы повторить круг, вообще теряюсь в толпе.

— Алён?

Запрокидываю лицо. Руслан. Взмахиваю рукой и поджимаю губы.

— Привет.

— Что ты тут… С Вадиком?

— Да.

— Судя по лицу, не особо нравится, да?

— Не особо.

Осматриваюсь и замечаю Шумакова в компании парней и девушек…

Последние очень жаждут его внимания, судя по тому, как себя ведут.

Матвей словно чувствует мой взгляд, поворачивает голову, замирает на пару секунд, а потом, растянув губы в наглой ухмылке, салютует мне бутылкой, которую держит в руке, и приобнимает какую-то девку, которой и отдает свой алкоголь.

Рус прослеживает мой взгляд, а я почему-то обращаю внимание на то, как он переступает с ноги на ногу и меняется в лице. Злится?

Не успеваю ничего сказать, потому что Шумаков идет к нам с гадкой улыбкой на лице, сунув руки в карманы джинсов. Мот быстро пробирается сквозь толпу, оказываясь совсем близко.

— Какие люди, и без охраны. Если что, я ставил на твоего бодигарда, — улыбается, чуть вытянув шею, чтобы увидеть, как Вадик проходит круг. — Рассчитываю приумножить. Слушай, я ее заберу на пару минут, ладно? — подцепляет меня под локоть и тащит в сторону. Рус даже ответить ничего не успевает.

— Пусти, — пытаюсь высвободиться, но не выходит. Шумаков просто мертвой хваткой в меня вцепился.

— Чуть позже. Мы не договорили.

— Я уже ответила.

— Ага, я так и понял, — тянет меня в самый дальний угол, где стоит его машина.

В нее-то он меня и заталкивает, прямо на заднее сиденье. Пикнуть не успеваю, а Шумаков уже хлопает дверью, оказываясь ко мне вплотную.

*Дрифт — техника прохождения поворотов и вид автоспорта, характеризующийся использованием управляемого заноса на максимально возможных для удержания на трассе скорости и угла к траектории. Соревнования проводятся на сухом асфальте, трассах с большим количеством поворотов.

***

— Ты сумасшедший? — бормочу Матвею в губы.

Он навалился на меня. Прижал к сиденью. Обездвижил.

— Да, — шепчет в ответ, касаясь кончиком языка моей нижней губы. — Ты только это поняла?

Смотрим друг на друга. Оба часто и громко дышим. Мое сердце вот-вот из груди вырвется. Пульс за сто. Даже на самой адской тренировке, наверное, никогда так не шарашил, как сейчас.

Дрожь охватывает с головы до кончиков пальцев. Матвей словно специально просовывает колено мне между ног, разводя бедра в стороны, а меня тошнит. Спазм за спазмом. От него воняет чужими женскими духами. Гадкий, острый запах.

Всхлипываю, пытаюсь сопротивляться. Высвобождаю руки и луплю его по спине, груди, лицу, куда попадаю. Ненавижу его в этот момент. Ненавижу!

Это именно то, чего я боялась. То, чего боюсь.

Матвей Шумаков не создан для нормальных отношений, они для него инородны.

— Тише, тигрица, — ловит мои кисти и, обхватив запястье, задирает над головой, снова распластывая мое тело по сиденью.

Перед глазами встают картинки, как он улыбался той девчонке на улице, и я чувствую ярость. Впервые в жизни она выходит из-под контроля.

— От тебя воняет, — кривлю губы, — шлюхами.

— Недавно ты так называла себя…

Сердце на секунды перестает функционировать. Я не дышу, не шевелюсь, кажется, даже не слышу. Только вижу его изогнутые в гадкой улыбке губы.

Не хочу плакать, но во мне столько эмоций, что иначе не получается. Щеки становятся мокрыми. А картинка смазывается.

Я чувствую его губы. Мы целуемся. Я отталкиваю его, скулю, плачу, но продолжаю с ним целоваться, потому что, несмотря на все сопротивления, хочу этого. Презираю себя за это, но хожу по этому замкнутому кругу.

— Ненавижу. Ненавижу тебя, — кричу, когда наши губы не касаются, а он только смеется.

— Ты шлюха, — сжимает ладонью мое горло, — маленькая, гадкая шлюха, разваливавшая мои отношения. Ты мне не нужна, — скользит языком по моей щеке. — Никогда не будешь нужна, — шепчет с хрипотцой.

Мои руки слабеют, сил отталкивать его больше нет, а злости хоть отбавляй. Расслабляю кисти и, когда его губы вновь касаются моих, обнажаю зубы. Чувствую вкус его крови и ликую. Матвей впивается в меня взглядом и словно не чувствует боли. Он взбешен, равно как и я сама.

— Я буду тебя трахать. Только трахать. Жестко, пока не сведет конечности, пока ты не будешь умолять меня прекратить. И не только тебя. Любую, блядь, первую встречную. Так, — просовывает ладонь мне между ног и сжимает промежность, — ты же так думаешь?!

Последний вопрос орет мне в лицо, а потом резко отдергивает руку, отталкивается и садится, чуть сгорбившись. Вытирает кровь с губ тыльной стороной ладони.

Слышу его дыхание. Тяжелое, отрывистое.

Всхлипываю и подтягиваю ноги к груди. Матвей в этот момент скользит по мне взглядом и обхватывает свою голову ладонями.

— Уходи, ты во всем права, — произносит тихо, но я настолько сосредотачиваюсь на его голосе, что мне кажется, что он орет.

Матвей качает головой и растягивает губы в улыбке. Дурацкой и совсем неуместной сейчас.

— Подтверждений моего мудачества у тебя теперь вагон. Проваливай, Исаева. Не беси еще больше.

— ТЫ идиот! — произношу ровно, почти даже без эмоций. Разве что трясет немного. — Придурок. Урод. Я ухожу!

Тянусь к ручке двери, но сама не понимаю, почему ее не открываю. Только совершаю глубокий вдох. Воздуха становится так много, что виски покалывает. Кажется, у меня передоз кислородом. Картинка немного кружится. Я пошатываюсь и упираюсь ладонью в спинку расположенного впереди сиденья.

Оба молчим, будто на траурной панихиде находимся.

Матвей откидывается на подголовник и достает сигареты. Приоткрывает окно и щелкает зажигалкой. Огонек озаряет темный салон светом. Выглядит символично.

Облизываю губы, испытывая какое-то несвойственное мне облегчение. Словно встречаю рассвет после самой темной ночи в моей жизни.

Запах сигарет пронизывает воздух. Матвей затягивается и выдыхает клуб дыма.

— Прости, — произносит тихо, а я вздрагиваю.

Поворачиваю голову, и мы тут же сталкиваемся взглядами. Матвей кривит губы и прикрывает глаза.

Завороженно смотрю на тлеющий пепел на кончике сигареты, он вот-вот упадет Шумакову на коленку и, возможно, прожжет джинсы.

— Упадет, — впервые за долгие минуты тишины открываю рот.

Матвей смотрит на мои губы, потом на сигарету и стряхивает пепел в окно.

— Спасибо.

— Ты правда так думаешь про меня? — спрашиваю, а моя нервная система в этот момент становится похожа на сжатую пружину.

— Конечно. Именно так и думаю. Да, — Мот закатывает глаза, — ты дура, нет?

— Я не обзывалась, — тянусь пальцами к остаткам сигареты, и Матвей отдает ее мне.

Делаю затяжку, которая кружит голову. Поступивший никотин ухудшает вентиляцию легких. Я не кашляю, но становится мутно. Возвращаю сигарету Моту, и он выбрасывает его в окно.

Удивительно, но слезы высохли, и я больше не хочу плакать. Мне даже не обидно. Я столько эмоций отпустила, которые месяцами копились внутри меня, столько слов услышала, которые о себе думала, что пришло облегчение.

— Я умею водить машину, — смачиваю сухие губы слюной, рассматривая профиль Матвея.

Шумаков хмурится и поворачивает голову.

— Ты пил, но я могу сесть за руль, — поясняю свои предыдущие слова.

Мот без слов вытаскивает из кармана ключи и протягивает мне. Когда дотрагиваюсь до его ладони, покрываюсь мурашками. Касаемся друг друга едва-едва, но этого достаточно, чтобы бабочки в животе восстали.

— Я совсем запуталась. И многое не понимаю. И ты прав, я виновата в том, что вы с Кариной разошлись. Может быть, не на сто процентов, но виновата.

— Херню не пори. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

Замолкаем. Крепко сжимаю в кулаке брелок и чувствую, что по щекам слезы катятся. Что я там говорила о том, что мне совсем не хочется плакать?

Матвей рывком притягивает к себе. Обхватывает щеку ладонью, второй зарывается в волосы на затылке, касается губами щеки вскользь, а потом прижимается губами к губам.

— Прости, — шепчет в губы. — Я был так зол на то, что ты ушла сегодня.

Чуть запрокидываю голову, потому что хочу видеть его глаза.

— Ты все изменила. Сделала мой мир лучше. — Он улыбается, и я тут же копирую его эмоции. — Я с ума по тебе схожу.

Мот берет мою ладонь и прижимает к своей груди.

— Даже сердце иначе бьется, чувствуешь? — Обжигает мои губы своим дыханием. — Смотри. — Оттягивает ворот футболки. — Тебе было пятнадцать, когда ты его мне подарила.

Кожаный шнурочек на шею с подвеской. Безделушка обычная, но я столько чувств в нее вложила…

— На день рождения, — шепчу. — Ты его сохранил… И надел…

— Нашел в столе у себя пару дней назад. Мне никогда ничего такого не дарили, — улыбается. — Это было мило тогда. Сейчас особенно.

— Только твое лицо говорило тогда об обратном.

— Нужно поддерживать образ крутого чувака.

Матвей так смешно играет бровями, что я хихикаю и в какой-то момент хрюкаю, тут же заливаясь краской.

— Почему ты его не выкинул?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Может быть, что-то чувствовал? Что-то, что точно все изменит в будущем…

Матвей переплетает наши пальцы, что все еще прижаты к его груди, а потом целует. С нежностью.