Глава 8

Удивительное рядом, честное слово.

Если Вадик попросил Шумакова меня забрать, то мне-то почему никто не сообщил?

— Это кто?

Слышу вопрос Руса, но ответить не могу, язык не ворочается. Я до сих пор в шоке.

Карина же сказала, что они с Шумаковым уезжают сегодня. Тогда какого черта он все еще здесь?

— Алён… — Рус касается моего запястья.

Вздрагиваю. Моргаю. Когда эта оторопь уже схлынет-то?

Облизываю сухие губы, смотрю на Руслана, а у самой взгляд бегает. Чувствую себя предательницей какой-то. Лгуньей.

— Это друг моего брата. Не обращай внимания. Он по жизни та еще истеричка, — понижаю голос. — Спасибо, что подвез.

— Я позвоню завтра?

Рус все еще питает какие-то надежды. Мне морально от этого плохо. Я не хочу причинять ему боль. Он хороший парень, искренний. А я вот вся какая-то неправильная.

В моем окружении девчонки рано выходят замуж. Едва встретят кого-то более-менее приличного, через годик уже ребенок и штамп в паспорте появляются.

Рус в этом плане идеальный кандидат, что уж тут…

Только разве мне все это нужно? Нет.

— Спасибо, — повторяюсь, уходя от ответа. — Увидимся на работе, — забираю букет и иду в сторону подъезда.

Шумаков все это время стоит в темноте. С места не сдвинулся. Рус его вряд ли видел. Только слышал.

Прохожу мимо Матвея и дрожу. Дурная такая реакция, но сопротивляться ей невозможно просто.

Мот так сильно дергает дверь, что магнитный замок открывается без ключа.

Настроение у него паршивое. И правда настоящей истеричкой выглядит. Они там с Кариной кусают друг друга, что ли, чтобы это бешенство передать?

Поднимаюсь по ступенькам. Нет, я бегу по ним. И тяжеленный букет с сумками вообще не мешают теперь. Уж очень хочется поскорее попасть домой. Так хотя бы Матвей не будет давить своим присутствием. Вадика в квартире нет, так что Шумаков свалит, деваться ему некуда.

Главное — потерпеть две минутки, и все.

— Давай сюда, — слышу недовольный голос позади.

Матвей тормозит меня при заходе на второй пролет. Вырывает из рук цветы и пакет.

Боже, что за агрессия? Что я ему сделала-то?

Может быть, Карина увидела сообщение о цветах? Глупо вышло. Не нужно было ему писать. Они могли из-за этого поссориться, а он к тому же ничего мне и не дарил. Такой дурой в его глазах выгляжу сейчас. Еще и прилипалой, которая воображает, что от нее все без ума.

Стыдно ужасно.

— Вадик не говорил, что ты меня заберешь, — бормочу, сдерживая слезы.

Сейчас самая правильная реакция — это агрессия, знаю, но мне почему-то плакать хочется. Все так ужасно складывается. Плохо. Очень плохо.

— Я решил проявить инициативу, — выдает в ответ, и я окончательно теряюсь.

Что это значит вообще?

— Я не понимаю, — останавливаюсь на ступеньках, а Мот успевает уйти вперед.

Когда соображает, что я отстала, замирает. Оглядывается, делает четыре шага вниз.

— Ты мне пишешь зачем? — звучит претензией. — Мы вроде все обсудили, — делает еще шаг, очень технично съезжая с темы заданного мной вопроса.

Между нами только букет этот огромный, и все. Мот спустился на ступень ниже, поэтому мы почти на одном уровне с ним. Чувствую, как шипы впиваются в кожу, через тонкую ткань платья на груди, и смотрю на Матвея.

— Я…

Бегаю взглядом по его лицу, осыпающейся штукатурке подъезда и грязным перилам.

Зачем? Зачем я ему написала?

Чтобы он приревновал или знал, что мне было приятно получить от него цветы. Только за этим. Правда, скрывается тут гораздо больше всего. Это крик отчаяния. Я перед ним дымовой шашкой размахиваю и умоляю обратить на себя внимание. Вот и все.

Ужасно. А в нашей реальности, где у него невеста есть и свадьба скоро, вообще просто непозволительно.

Дышу часто. Сердце сжимается. Снова шлюхой себя чувствую. Навязываюсь, рушу чужие отношения, а потом стою тут перед ним с глазами олененка из мультика, словно ничего не понимаю.

Все я понимаю.

Но вот он! Матвей сам, зачем приехал? Если не скандал с РиРо, то что тогда его сюда привело?

— Вы поссорились с Кариной из-за моего сообщения?

— Ты слишком много на себя берешь, — Шумаков ухмыляется.

Так гадко это выглядит, словно я что-то такое несуразное, что причиной скандала в чужих отношениях стать не могу.

И Мот это подтверждает. Вслух произносит эту болючую правду.

— Уж к кому-кому, но к тебе Ри ревновать точно не будет. Расслабься.

Кусаю губы и смотрю на тугие красные бутоны. Аромат роз витает сейчас повсюду. Делаю глубокий вдох, а потом поступаю, как и всегда, — говорю не думая:

— И очень зря. Пока она считает себя лучше других, ее жених доводит такую вот посредственность вроде меня до оргазма. Кажется, она у тебя глупая какая-то. Раз до сих пор не понимает, что между вами изменилось, — издаю истеричный смешок, потому что по минному полю сейчас иду. Взорваться в любую секунду может.

И Шумаков, конечно же, оправдывает мои ожидания. Швыряет цветы куда-то вниз и толкает меня к стенке.

— Закрой. Свой. Рот, — шепчет мне в губы.

— Иначе что? — снова улыбаюсь. Меня потряхивает, бесспорно. Но в кураж я вошла.

Злость проснулась. Я привыкла за себя воевать. Сопли распускать больше не буду и унижать не позволю. Никому. Даже Шумакову.

— Что, Матвей? У тебя и сейчас стоит. —Прижимаюсь к нему теснее, явно чувствуя его эрекцию. — Ты снова здесь, рядом со мной. Зачем? Тебе острых ощущений хочется? Я для тебя кто? Развлечение какое-то? Так не выйдет. Я дура. Я влюблена, — выговариваю, глядя ему в глаза. — Не делай вид, что удивлен, — прищуриваюсь. — Но ноги о себя вытирать я не позволю. Понял? Никогда. Никому.

Моя речь звучит тихо, с шипением. Я задыхаюсь от собственной дерзости и страха того, что будет дальше. Но молчать больше не буду. Он не имеет права так со мной обращаться. Нет!

Мот резко отступает назад. Как от чумной шугается. Проходится взглядом по моей фигуре с головы до пят и упирается ладонью в перила.

Оба погружаемся в тишину. Просто стоим и смотрим друг на друга.

— Зачем ты все это говоришь и делаешь, Алёна?

— А зачем ты приехал? Я тебя не звала. Не просила.

— Ты прислала фотку.

— И ты догонял меня, чтобы сказать, что цветы не от тебя, что ли? Мог бы написать. Это гораздо быстрее.

— С чего ты вообще решила, что я буду присылать тебе цветы? — Мот повышает голос, и его эхо разносится по всему подъезду.

— Не ори, многие здесь с удовольствием послушают нас вместо сериальчика по телику.

Огрызаюсь. А что мне еще остается?

Он продолжает попадать точно в цель. Бить словами. Да так сильно, что я чувствую, как голова тяжелеет. Слишком больно все это. Невыносимо просто.

— С чего? — повторяет с нажимом и снова приближается.

Подходит вплотную. Упирается ладонью в стену над моей головой.

Делаю глубокий вдох, а воздух теперь его туалетной водой пропитан. Как дышать-то?

— Вежливость. Чтобы закрепить договор, — пожимаю плечами.

— Какой договор?

— Что между нами ничего и никогда не было, Матвей. Это же так просто.

Мот опускает голову. Молчит. О чем думает? Я бы все сейчас отдала, чтобы прочесть его мысли. Чтобы отыскать в его разуме все частички пазла, что связаны со мной. Даже если это разочарует еще сильнее, даже если так.

А дальше, дальше все происходит так быстро, что сообразить хоть что-то я не успеваю.

Просто прижимаюсь к Матвею, потому что он делает то же самое. Обнимает, заключает в крепкие объятия. Находит мои губы и целует.

Не осторожничает. Нет. Поглощает, просовывая язык в мой рот.

Шарит ладонью по бедру, а потом закидывает мою ногу к себе на пояс. Подол платья в этот момент задирается. Звуки поцелуев звучат слишком пошло. С каким-то хлюпаньем и обильным слюновыделением. И все это происходит прямо в подъезде, пока внизу не хлопает дверь и не раздается смех моего брата.

— Смотри, кто-то цветы выкинул, — удивляется его Маринка. — Может, забрать?

— Зачем они тебе?

Я начинаю биться в истерике, потому что Вадик нас убьет. Обоих. Пытаюсь оттолкнуть от себя Шумакова, но он только накрывает ладонью мой рот.

— Тихо, — шепчет и достает свой мобильник.

Тихо? Он серьезно сейчас?

Боже, если Вадик поднимется еще на один пролет — это будет катастрофа. Он же никого не пощадит.

То, что между нами с Мотом происходит, в идеальную картинку мира Вадика не впишется. Его хорошая сестра не может обжиматься по подъездам с его другом. Еще и с вот-вот женатым другом. Он меня не простит за это, а то, что с Шумаковым сделает, вообще страшно представить.

Сотрясение мозга ему обеспечено, я уверена.

Ну зачем я к Шумакову полезла? Изначально же дурацкая была идея. Что делать то?

Я себя только раззадорила и хочу еще. Плевать, как и когда. Втайне или нет, со скандалом или без, мне теперь просто жизненно необходимы эти встречи. Хотя бы на секундочку. На миг.

Я несколько лет провела в ожидании и больше так не хочу.

Ненавижу себя за это. Презираю, но все равно не могу противостоять. Слишком сложно.

Пока я придумываю, что соврать брату, и параллельно мучаюсь чувством вины, Матвей что-то быстро печатает в телефоне.

Прислушиваюсь к голосам. Маринка с Вадиком все еще обсуждают, целесообразно ли забирать чужой выкинутый букет, там, внизу, и вроде как не спешат наверх.

Придумала!

Мы можем сказать, что Шумаков случайно подобрал меня, когда я пешком домой возвращалась. Хотя зачем ему в нашем районе кататься? Еще и ночью? Без Вади-то?

Брат начнет вопросы задавать, я вся покраснею, разнервничаюсь — и как итог с потрохами нас сдам.

Замечаю, что Мот блокирует телефон. Меня по-прежнему прижимает к стене, будто я сейчас осмелюсь издать хоть какой-то шорох.

Прикусываю нижнюю губу, ощущая прилив бешеного влечения. Оно у меня к Моту и так на максимум, а сейчас так вообще из берегов выходит.

Делаю вдох. Легкие забиваются насыщенным ароматом табачного какао с нотками древесины. Терпко и сладко. Этот запах кружит голову и вызывает зависимость. А еще отлично держится на одежде. Стоит немного постоять с Мотом рядом, и тебя окутывает этим облачком. Моя футболка до сих пор его духами пахнет. Он на балконе со мной вот так же близко стоял, она пропиталась им, а я до сих пор не осмелилась ее постирать.

Если засуну в машинку и щедро залью порошком, растворю в мыльной воде те прекрасные минуты, что мы были рядом. В памяти они будут, но никаких физических доказательств того, что это происходило, не останется.

— Не трясись так, — шепот обжигает ушную раковину.

Покрываюсь крупными колючими мурашками. Моргаю, когда Мот сглатывает. У него кадык дергается, и я отмираю. Поднимаю взгляд, и наши глаза тут же сталкиваются. Они у него другие сегодня. Не знаю, как описать, но я не вижу в них мерзлоты.

Сейчас даже тот факт, что у него на меня стоит, не смущает и в шок не вводит. Это, блин, кажется естественным и правильным. Да, именно так и должно быть.

Я должна ему нравиться. Я же от него без ума!

— Они сейчас уйдут, — Матвей касается кончиками пальцев моей щеки, подцепляет прядку волос, упавшую на лицо, аккуратно убирает за ухо, а потом гладит мою щеку тыльной стороной ладони.

Все его касания так сильно контрастируют с теми обидными словами, что он говорил минуты назад, и мне очень хочется поверить, что эта нежность что-то для него значит.

Голоса внизу стихают, слышен только звук пришедшего брату сообщения. Он у него дурацкий, будто поезд гудит.

— Куда? — Маринка, кажется, возмущается.

— Поехали, говорю.

— Вадя, что ты опять придумал?

— Тебе понравится, поехали.

Шаги возобновляются, только теперь ребята спускаются. Дверь подъезда издает характерный писк, а после закрывается.

— Куда они ушли? — спрашиваю шепотом.

Адреналин зашкаливает. Ощущение, что брат все еще где-то рядом, не исчезло, хоть умом и понимаю, что он ушел.

— Они надолго.

Мот убирает телефон и делает шаг назад.

Отступает. Перестает меня касаться и даже на меня не смотрит.

Торопливо поправляю подол платья, желтого, в мелкий белый горошек. Запускаю пальцы в волосы, которые стали влажными на висках, и закручиваю из них пучок на макушке.

— Поехали-ка тоже прокатимся.

Мот делает два шага вниз, останавливается и оглядывается на меня через плечо.

— Зачем? — аккуратно приседаю, чтобы подобрать свою сумку и пакет.

— Нужно поговорить.

— Это можно сделать и здесь.

— Нельзя.

— Меня ждут дома, — смотрю наверх.

— Это займет максимум полчаса. Ты ничем не рискуешь, Алёна.

Матвей вытягивает руку и, чуть надавив на мою, забирает вещи.

Мое желание побыть с ним рядом еще чуть-чуть, конечно же, побеждает все доводы разума. Я киваю и становлюсь на ступень ниже.

Мот указывает ладонью на пролет и пропускает меня вперед.

Каждый шаг отдается в ушах громким эхом. Я словно по минному полю иду, в постоянном напряжении и ожидании, когда рванет.

— Моя машина через два дома отсюда.

То есть он даже остановился так, чтобы никто не увидел, что он здесь?

Под «никто» я, конечно, имею в виду брата.

— Ладно, — бормочу, заворачиваясь в джинсовку. Мне не холодно, это все нервы. Я, когда нервничаю, всегда хочу спрятаться. Забраться в огромный кокон и контактировать с этим миром только через него.

У двери подбираю букет, который Марина не забрала, и поправляю смятые бутоны.

— Давай потом отреставрируешь, — торопит Шумаков и выходит из поезда.

Иду следом, чуть ускорив шаг. Мы пересекаем двор так, чтобы не светиться под фонарями, сворачиваем на диагональную тропинку и выходим к машине. Я сто раз видела этот внедорожник. На нем дядя Лёша ездит. Огромный черный «Хаммер», рядом с которым Мот выглядит слегка странно. Ему все же больше подходит что-то стильное и спортивное, а не этот угловатый, невероятных размеров монстр.

Шумаков закидывает мои вещи на заднее сиденье и, пока я хлопаю глазами, даже букет из рук вырывает. Отправляет его вслед за сумкой и открывает для меня дверь со стороны пассажира.

Забираюсь в салон и сразу же накидываю на себя ремень. На автомате уже. Хотя, возможно, мы никуда и не поедем. В машине посидим, и все.

— Замерзла?

— С чего ты взял?

— У тебя мурашки.

Вместе смотрим на мои колени в мелкую пупырку.

— Да, прохладно.

Ну не признаваться же ему, что я вот-вот головой двинусь от происходящего? Что мне до жути страшно, но вместе с тем интересно, что будет дальше.

А может, сказать, что это на него такая реакция? Смешно.

— Я сказал что-то смешное?

— Нет. — Облизываю губы и отрицательно кручу головой. — Нет. Это нервное. Я просто не понимаю, зачем нам куда-то ехать. Вот и все.

— Увидишь.

Ладно. Откидываюсь на спинку и пытаюсь расслабиться. Мы выезжаем за город. Матвей не жалеет скорости, топит под сто восемьдесят. Местами начинает казаться, что жить нам осталось от силы пару минут. Но, на удивление, мы вполне себе целые приезжаем на какую-то заброшку.

Вокруг непроглядная тьма. Фары машины, внутри которой мы сидим, смотрятся здесь инородно.

Поворачиваю голову, свет приборной панели освещает салон. Мот гасит фары, чуть отъезжает от руля и садится полубоком, упираясь локтем в широкий подлокотник между нами.

— Слушай. — Мот цепляет меня глазами буквально на секундочку, а потом смотрит на свои сжимающиеся в кулак пальцы. — Ситуация — дно. Ты хорошенькая, меня временами заносит…

Киваю. Как болванка, полная.

— Алён. — Матвей касается моей руки. — Ты классная, Иса, если узнает, яйца мне оторвет, и правильно сделает. Я бы на его месте оторвал, — вырисовывает полуулыбку. — Меня, судя по всему, на тебе клинит, — кивает в подтверждение своих слов, — и это плохо. Стремный букет, — мажет взглядом по цветам.

— Ты любишь Карину? — спрашиваю шепотом.

Мот передергивает плечами. На меня больше совсем не смотрит.

— Наверное.

Прикусываю щеку изнутри, чтобы не расплакаться. Я же сильная. Сильная, красивая девочка! Если бы мама была жива, то непременно бы сказала, что таких Матвеев в моей жизни будет вагон и маленькая тележка. Но ее нет, и поддержать меня тоже некому.

— Разве такое бывает? — все же всхлипываю. — Ты либо любишь, либо нет.

— Видимо, бывает. — Мот поворачивает голову. Смотрит на меня. — Не реви, оно того не стоит.