Глава 11

Я не помню, как дошла до машины. Ноги двигались сами по себе, неся меня прочь от этого места, от этого голоса, от этой оглушающей боли. Пакет с остывшим обедом я так и сжимала в руке, пальцы побелели от напряжения. Уже сидя за рулём, я посмотрела на него, как на чужеродный предмет. Жест заботы. Какая горькая, нелепая ирония. Я открыла дверь и просто выставила пакет на землю рядом с машиной. Птицы склюют. Или бродячие собаки. Мне было всё равно. Внутри меня была ледяная пустота. Не было слёз, не было крика, который рвался бы из груди. Все эмоции будто выгорели дотла в одно мгновение, оставив после себя только холодный, твёрдый пепел решимости. Я уже проходила это. Я знала, что будет дальше. Если я сейчас уеду, промолчу, я позволю этой лжи расти, пускать метастазы, пока она не поглотит меня целиком. Пока он, как и Кирилл, не убедит меня, что я всё придумала, что я ему не доверяю, что проблема во мне. Нет. Не в этот раз. Я не буду ждать. Я не буду плакать в подушку и мучить себя догадками. Я закончу это. Здесь и сейчас. Пока рана ещё свежая и кровоточит, её нужно прижечь калёным железом. Я выключила зажигание, вытащила ключ и, сделав глубокий, рваный вдох, вышла из машины. Мои шаги по гравийной дорожке к флигелю были твёрдыми и гулкими. Каждый шаг отдавался в висках. Я шла на свою последнюю битву. Не за любовь, не за будущее. За себя. За право больше никогда не быть «той, которая не должна знать». Дверь в его кабинет всё ещё была приоткрыта. Я не стала стучать. Я просто толкнула её и вошла. Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула и зажав ладонями виски. Телефон лежал перед ним. Он выглядел таким измученным, таким уязвимым в этот момент, что в другой жизни моё сердце сжалось бы от сочувствия. Но моё сердце превратилось в камень. Он поднял голову, услышав мои шаги. На его лице промелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё. Может быть, с надеждой. Он, наверное, подумал, что я пришла мириться. Что я принесла ему обед и улыбку. Бедный, бедный лжец. – Аня? Ты что-то хотела? – он попытался улыбнуться, но вышло жалко и криво. Я молча подошла к столу и остановилась напротив него. Я смотрела ему прямо в глаза. В тёмные, уставшие глаза, в которых ещё несколько дней назад я видела своё будущее. Сейчас я видела в них только отражение Кирилла. – Я всё слышала, – сказала я. Мой голос был спокойным. Пугающе спокойным. Этот ледяной тон напугал меня саму. Он замер. Улыбка сползла с его лица. Он напрягся, как зверь, почуявший опасность. – Что ты слышала? – Всё. Про деньги, которые нужно перевести. Про то, что ты готов что-то продать. Про то, что ты «не можешь позволить ей снова всё потерять». И главное, – я сделала паузу, наслаждаясь своей жестокостью, – я слышала, что «она не должна знать». Я та самая «она», верно? В его глазах промелькнула паника. Настоящая, неприкрытая. Он вскочил на ноги так резко, что стул за ним откатился назад. – Аня, это не то, что ты думаешь. Это… это сложно. Позволь мне объяснить. – Объяснить? – я усмехнулась, но смех получился сухим, как треск сухого дерева. – О, я прекрасно знаю все объяснения. Я их слышала уже сотни раз. «Это ради твоего же блага». «Я не хотел тебя волновать». «Это мои проблемы, я разберусь сам». Какое из них ты выберешь, Дима? Или придумаешь что-то новое? Он обошёл стол, попытался подойти ко мне, протянул руку, чтобы дотронуться до моего плеча. – Пожалуйста, не делай так, – его голос был тихим, умоляющим. – Просто выслушай. Я отшатнулась от него, как от огня. – Не трогай меня! – выкрикнула я, и моё ледяное спокойствие наконец-то треснуло, выпустив наружу кипящую лаву ярости и боли. – Не смей меня трогать! Он отдёрнул руку, как будто обжёгся. – Это не ложь. Это… моя семья. Мои обязательства. Это не имеет к тебе никакого отношения. – Не имеет?! – я рассмеялась в голос, и в этом смехе было столько горечи, что, казалось, воздух в комнате стал горьким на вкус. – Ты целуешь меня у фонтана, ты держишь меня за руку, ты обещаешь быть рядом, а потом говоришь, что твои тайны, твои финансовые махинации, твоя двойная жизнь – не имеют ко мне отношения? Ты считаешь меня полной идиоткой? – Какие махинации? Какая двойная жизнь? О чём ты говоришь? – он смотрел на меня с таким искренним недоумением, что на секунду я почти поверила ему. Но я уже знала эту игру. Кирилл был в ней мастером. Изобразить обиженную невинность, заставить тебя усомниться в собственном рассудке. – Я говорю о том, что не могу строить отношения с человеком, у которого есть секреты. Особенно финансовые. Я говорю о том, что уже жила в этом аду! Когда твой мужчина врёт тебе в лицо, а за твоей спиной рушит вашу общую жизнь! Я поклялась себе, что больше никогда, слышишь, никогда не позволю этому повториться! – Но я ничего не рушу! – он повысил голос, в нём зазвенели нотки отчаяния. – Я пытаюсь спасти! – Кого? Её? Ту, которой ты переводишь деньги? Ту, ради которой ты готов всё продать? Это твоя любовница? Или у тебя есть другая семья? Жена, дети, о которых я «не должна знать»? Обвинение было чудовищным, несправедливым, и я это знала. Но мне было всё равно. Я хотела причинить ему боль. Такую же сильную, какую он причинил мне. Я хотела увидеть, как рушится его спокойствие, его уверенность, его мир. Он побледнел. Скулы заострились, глаза потемнели. – Не смей, – прошипел он. – Не смей так говорить. – А как мне говорить, Дима? – я сделала шаг к нему, глядя ему в глаза снизу вверх. – Как мне говорить с человеком, который за несколько дней превратился из опоры и надежды в точную копию моего худшего кошмара? Я поверила тебе. Я, дура, снова поверила! Я позволила себе думать, что ты другой. Что ты честный. Надёжный. А ты оказался таким же, как все. Лжец, который прячет свою настоящую жизнь за стеной молчания. Он стоял передо мной, разбитый и ошеломлённый. Я видела, что он хочет что-то сказать. Что он борется с собой. На его лице отражалась мучительная битва между желанием оправдаться и невозможностью это сделать. И эта его немота была для меня последним доказательством. Честному человеку нечего скрывать. – Я не могу тебе рассказать, – наконец выдавил он. Голос был глухим, побеждённым. – Прости. Я просто не могу. Но клянусь, это не то, о чём ты подумала. – Мне всё равно, – отрезала я. И это была правда. В тот момент мне было уже всё равно, какая у него тайна. Важен был сам факт её наличия. Факт того, что он счёл меня недостойной правды. – Дело не в измене. Дело в доверии. А я тебе больше не доверяю. Ни одному твоему слову. Ни одному твоему жесту. Я смотрела на его лицо, на котором застыла боль, и не чувствовала ничего, кроме холодной, выжженной пустоты. Я сделала то, что должна была. Я вырвала этот ядовитый корень из своей жизни, пока он не успел прорасти слишком глубоко. – Всё кончено, Дима, – сказала я тихо, но твёрдо. – Между нами всё кончено. Мы будем работать вместе, потому что у нас контракт. Мы будем здороваться. Но ничего больше. Никогда. Я развернулась и пошла к двери. Я не оглянулась. Я боялась, что если оглянусь, то увижу в его глазах что-то, что заставит меня усомниться. А сомневаться я больше не хотела. Я вышла из флигеля под серое, плачущее небо. Начался мелкий, холодный дождь. Он смешивался со слезами, которые наконец-то хлынули из моих глаз. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы злого, опустошающего облегчения. Я сделала это. Я спасла себя. Так почему же мне было так больно, будто я только что собственными руками вырвала у себя сердце?