Глава 12

Мир после нашего разговора не взорвался. Он просто потерял цвет. Стал серым, плоским, двухмерным. Будто кто-то выкрутил ручку контрастности на минимум, оставив только блёклые, выцветшие контуры реальности. Я вернулась домой, механически раздела Лёву, механически приготовила ужин, который никто из нас почти не ел. Я двигалась, говорила, дышала, но внутри меня была абсолютная, звенящая тишина. Холодная пустота. Я ожидала чего угодно: облегчения от принятого решения, злости на него, жалости к себе. Но не этого. Не этой ватной апатии, которая окутала меня, как плотный туман, приглушая все звуки и эмоции. Я спасла себя, я вырвалась из ловушки, но вместо триумфа чувствовала себя так, словно пережила ампутацию. Болезненную, необходимую, но оставившую после себя зияющую дыру там, где ещё недавно была живая, тёплая часть меня. Ночью я лежала без сна, глядя в потолок, и впервые позволила себе посмотреть на случившееся с другой стороны. Не со стороны своей паники и боли, а с его. Я видела его лицо в тот момент, когда я бросила ему в лицо свои обвинения. Растерянность. Боль. И что-то ещё… Отчаяние. Отчаянное желание всё объяснить и такая же отчаянная невозможность это сделать. Он не защищался. Не нападал в ответ, как сделал бы Кирилл, который тут же перевернул бы всё с ног на голову и обвинил бы меня во всех смертных грехах. Дима просто стоял и принимал удар за ударом, как будто знал, что заслужил их. Не потому, что был виноват в том, в чём я его обвиняла, а потому что его молчание делало его виновным. Эта мысль была тонкой иголкой, которая проколола мой кокон из праведного гнева. А что, если там действительно не было любовницы? Что, если это не финансовая афера? Что, если там была какая-то другая, страшная правда, которую он пытался скрыть, чтобы защитить… меня? Эта мысль была невыносимой, потому что если это так, то я, ослеплённая своими старыми ранами, только что растоптала ногами самого честного и порядочного человека из всех, кого я встречала. Я отвергла его помощь, его заботу, его чувства, потому что он оказался недостаточно идеальным, недостаточно прозрачным для моего израненного недоверия. Я перевернулась на другой бок, зарываясь лицом в подушку. Нет. Я не могла так думать. Это было слишком больно. Проще и безопаснее было считать его лжецом. Ещё одним Кириллом. Это было привычно. Это было понятно. В этой парадигме я знала, как жить. Я знала, как выживать. Следующий день на объекте превратился в изощрённую пытку. Атмосфера между нами стала настолько плотной и наэлектризованной, что, казалось, её можно было резать ножом. Мы избегали друг друга, как могли. Если я шла по центральной аллее, он появлялся на боковой. Если он был на террасе, я уходила в дальний конец парка. Мы общались исключительно через ассистентов и прорабов, передавая записки и короткие распоряжения. Это было нелепо, непрофессионально и мучительно. Но иногда наши пути всё же пересекались. Однажды я стояла у котлована, вырытого для нового фундамента фонтана, и обсуждала с рабочими глубину залегания труб, когда он подошёл сзади. Я почувствовала его присутствие прежде, чем увидела. Воздух изменился, стал тяжелее. Я замолчала на полуслове. – Уровень нужно делать на десять сантиметров ниже, – сказал он, обращаясь не ко мне, а к бригадиру. Голос был ровным, деловым, лишённым всяких эмоций. – Иначе зимой при промерзании грунта может выдавить чашу. Он был прав. Это было точное и профессиональное замечание. Я упустила это из виду, поглощённая своими переживаниями. – Да, вы правы, – выдавила я, глядя куда-то в сторону. – Спасибо. – Это моя работа, – отрезал он и, не взглянув на меня, пошёл дальше. «Это моя работа». Не «пожалуйста». Не «рад помочь». Просто сухая констатация факта. Он вычеркнул меня из своей жизни. Оставил только коллегу. Госпожу Ветрову. Я стояла и смотрела ему вслед, и чувствовала себя так, словно он дал мне пощёчину. Холодную, отрезвляющую, заслуженную. Но хуже всего было с Лёвой. Дети, как сейсмографы, улавливают малейшие колебания в эмоциональном поле взрослых. Мой сын чувствовал, что мир рухнул. Он стал ещё тише и замкнутее, чем обычно. Он перестал задавать вопросы про «дядю Диму». Перестал показывать мне свои рисунки. Он просто сидел в своём уголке, что-то рисовал, и я видела в его глазах такую взрослую, такую глубокую печаль, что моё сердце разрывалось на части. Однажды вечером, когда я укладывала его спать, он вдруг спросил: – Мам, мы больше не будем дружить с дядей Димой? Я села на край его кровати, не зная, что ответить. – Солнышко, у взрослых иногда так бывает. Они ссорятся. – Потому что он плохой? Я смотрела на его доверчивое, серьёзное лицо и не могла солгать. – Нет, Лёва. Он не плохой. Он очень хороший. – Тогда почему? – Потому что я… – я запнулась, подыскивая слова. – Потому что я испугалась. И сделала глупость. Это было первое признание. Произнесённое шёпотом в полумраке детской комнаты, оно прозвучало для меня как приговор. Работа превратилась из спасения в каторгу. Каждый день я заставляла себя ехать в «Тихие холмы», заставляла себя работать, улыбаться, делать вид, что всё в порядке. Но сад, который ещё недавно был для меня местом силы и надежды, теперь казался молчаливым укором. Старые липы, под которыми мы гуляли, шелестели, будто перешёптываясь обо мне. Фонтан, который мы нашли вместе, журчал свою печальную песню о разбитом доверии. Я с головой ушла в технические детали. Я проверяла каждую накладную, каждый сантиметр проложенных труб, каждый саженец, привезённый из питомника. Я стала такой же прагматичной и дотошной, как Дима в нашу первую встречу. Я пыталась убить в себе художника и оставить только исполнителя. Я строила вокруг себя стену из чертежей и смет, надеясь, что она защитит меня от боли и сожалений. Но иногда, в редкие минуты затишья, когда я оставалась одна посреди этого оживающего великолепия, на меня накатывало. Я смотрела на почти восстановленную террасу, на размеченные под розарий клумбы и с пронзительной ясностью понимала, что я натворила. Я разрушила не просто отношения. Я разрушила хрупкий, только-только начавший расти мир, в котором было место не только мне и Лёве, но и ему. Мир, в котором я впервые за много лет почувствовала себя не одинокой воительницей, а просто женщиной. Счастливой. Защищённой. И эта холодная, пустая правда была гораздо страшнее любой лжи, в которой я его подозревала.