Глава 10

Выходные превратились в пытку. Два дня, сорок восемь часов, две тысячи восемьсот восемьдесят минут оглушающей, вязкой тишины. Мой телефон, обычно такой живой и требовательный, лежал на столе безмолвным чёрным прямоугольником. Он не звонил. Не писал. Ни одного сообщения. Ни одного слова, которое могло бы объяснить, развеять тот холодный туман, что окутал меня в пятницу вечером. Каждый раз, когда экран загорался от очередного спам-сообщения или уведомления из соцсети, моё сердце подпрыгивало к горлу, а потом тяжело падало вниз, оставляя после себя горький привкус разочарования. Я пыталась занять себя делами: затеяла генеральную уборку, пересадила все цветы, испекла Лёве его любимый яблочный пирог. Но всё это было механически, на автопилоте. Мои руки были здесь, в нашей маленькой квартире, а мысли – там, с ним. Где он? С кем? Что это за «семейные обстоятельства», которые требуют такой внезапности и такой глухой тишины? Я пыталась быть разумной. Я говорила себе, что у каждого человека есть своя жизнь, свои проблемы, своё прошлое. Что я не имею права требовать полного отчёта. Что нужно доверять. Но голос прошлого, ехидный и въедливый голос моего опыта, шептал совсем другое. Он напоминал мне, как всё начиналось с Кириллом. Точно так же. Сначала – внезапные «срочные дела». Потом – туманные «сложные переговоры». Потом – ночи, проведённые якобы «на объекте». И каждый раз, когда я пыталась спросить, он смотрел на меня с укором: «Ты мне не доверяешь? Доверие – это основа всего». И я верила. Я стыдилась своих подозрений. А он в это время выводил деньги с наших общих счетов и переписывал на себя наши проекты. Яд сомнения, попавший в кровь в пятницу, за выходные распространился по всему телу, отравив каждую клетку. Я смотрела на Лёву, который играл на ковре, и видела в его глазах немой вопрос. Он тоже чувствовал. Дети, как сейсмографы, улавливают малейшие колебания в настроении матери. Я пыталась улыбаться ему, читать книжки, строить замки из конструктора, но была мыслями далеко. Я была плохой матерью в эти выходные. Рассеянной, раздражительной. И ненавидела себя за это. В воскресенье вечером я не выдержала и позвонила Ольге. – Он не звонит, – сказала я без предисловий, едва она взяла трубку. – Кто, Воронцов? – её голос был, как всегда, спокоен и деловит. – А должен был? – Мы… В пятницу всё было так хорошо. А потом ему кто-то позвонил, и он сорвался по «семейным обстоятельствам». И молчит. Совсем. – Так, Аня, стоп, – твёрдо сказала подруга. – Не накручивай себя. «Семейные обстоятельства» могут быть чем угодно. Заболела старенькая бабушка. У сестры прорвало трубу. Да мало ли что. Ты же сама говорила, он не похож на Кирилла. Дай ему шанс. Не примеряй на него старые лекала. – Я пытаюсь, Оль. Честно. Но это так страшно. Снова поверить и снова… – …и снова ничего не случится, – закончила она за меня. – Ты сильная. Ты справишься. Просто дождись понедельника. Поговорите. Спокойно, без обвинений. Просто спроси, всё ли у него в порядке. Я знала, что она права. Разумом я всё понимала. Но моё израненное прошлое кричало об обратном. Утро понедельника было серым и промозглым, под стать моему настроению. Ночь я почти не спала. Дорога до «Тихих холмов» показалась мне дорогой на эшафот. Что я ему скажу? Как посмотрю в глаза? Я репетировала фразы: «Привет, как дела?», «У тебя всё хорошо?», «Я волновалась». Но все они казались фальшивыми и жалкими. Он уже был там. Я увидела его джип у ворот. Моё сердце пропустило удар. Он стоял на крыльце главного дома, тот же, и совсем другой. Уставший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он не спал, так же, как и я. Когда я подошла, он обернулся. Наши взгляды встретились. И я поняла, что пропасть между нами никуда не делась. Она стала только шире. – Доброе утро, – сказал он. Голос был хриплым. Формальным. – Доброе, – ответила я, чувствуя, как холодеют пальцы. Ни улыбки. Ни тёплого взгляда. Ничего из того, что было между нами ещё в пятницу. Он кивнул в сторону рабочих и тут же отвернулся, начиная отдавать распоряжения. Он избегал меня. Сознательно. Весь день превратился в мучение. Мы пересекались на объекте десятки раз, но почти не разговаривали. Только по делу. «Анна Сергеевна, посмотрите здесь», «Дмитрий Андреевич, смета согласована». Официально, холодно, на расстоянии. Будто и не было никакого найденного фонтана, никаких поцелуев в сумерках, никаких обещаний. Будто всё это мне приснилось. Я пыталась работать, но не могла сосредоточиться. Я смотрела на него украдкой. Он выглядел измотанным, постоянно тёр виски, много курил, стоя в стороне. Было очевидно, что у него серьёзные проблемы. И было так же очевидно, что он не собирается делиться ими со мной. Он снова выстроил стену. Ту самую, которую я с таким трудом начала разбирать по кирпичику. К обеду я поняла, что больше так не могу. Эта неизвестность, это напряжённое молчание убивали меня. Ольга была права. Нужно было что-то делать. Сломать этот лёд. Сделать шаг навстречу. И мне в голову пришла простая, немного наивная идея. Я принесу ему обед. Рядом с усадьбой была маленькая семейная пекарня, где делали потрясающие киши с грибами, которые он как-то хвалил. Я куплю ему обед и горячий кофе. Это простой, человеческий жест. Жест заботы. Не требующий объяснений. Может быть, увидев меня, он смягчится. Может, мы сможем поговорить. Цепляясь за эту хрупкую надежду, я сказала своей бригаде, что отъеду на час, и села в машину. В пекарне пахло ванилью и свежим хлебом. Я купила два куска ещё тёплого киша, два больших стакана кофе и даже маленькое пирожное – просто так. Мои руки немного дрожали, когда я ставила бумажный пакет на пассажирское сиденье. Я чувствовала себя глупой школьницей. Но я должна была попробовать. Когда я вернулась, его машины не было на обычном месте. Сердце тревожно сжалось. Уехал? Но потом я увидела её у небольшого флигеля в глубине парка, который его фирма использовала как временный офис-бытовку. Значит, он там. Один. Это был мой шанс. Я взяла пакет и пошла по тропинке к флигелю. Чем ближе я подходила, тем сильнее колотилось сердце. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Я уже подняла руку, чтобы постучать, как услышала его голос. И замерла. Это был тот самый голос из пятничного звонка. Напряжённый. Раздражённый. Усталый. Он с кем-то говорил по телефону. – Я же сказал, я всё решу. Перестань паниковать. Я стояла, как вкопанная. Уйти было бы правильно. Но я не могла. Я должна была знать. – Да, я понимаю, что это много. Я найду. Что-нибудь продам, если придётся. Что-то продать? У него финансовые проблемы? Такие серьёзные? Холодный ужас начал подползать к самому сердцу. – Я переведу деньги, не переживай. Главное – сиди тихо и не делай глупостей. «Я переведу деньги». Эта фраза ударила меня, как пощёчина. Кирилл. Он говорил точно так же. «Я переведу, не волнуйся, дорогая, это просто временные трудности». – Потому что я не могу позволить тебе снова всё потерять. Я тебе обещал, и я это сделаю. «Снова всё потерять». Значит, это не в первый раз. Значит, это какая-то хроническая катастрофа, чёрная дыра, в которую утекают его деньги. И его силы. Я стояла, вцепившись в этот дурацкий бумажный пакет, и уже не могла дышать. Я должна была уйти. Немедленно. Но мои ноги будто приросли к земле. И тут я услышала последнюю фразу. Фразу, которая стала приговором. – Нет, она не должна знать, это её не касается. Я разберусь сам. «Она». Это я. Я – «она». Та, которая не должна знать. Та, которой это не касается. Вся моя жизнь, все мои чувства, наши общие планы, найденный фонтан, его рука в моей – всё это его «не касается». Я была за чертой. Посторонней. Так же, как и с Кириллом, который вёл двойную жизнь, двойную бухгалтерию, уверяя меня, что я – самое главное в его жизни. В ушах зазвенело. Запах свежей выпечки и кофе вдруг стал тошнотворным. Пакет в моих руках показался невыносимо тяжёлым, как камень. Прошлое и настоящее слились в одну точку. В одну оглушающую боль. Он был таким же. Просто играл лучше. Убедительнее. А я, дура, снова купилась. Снова позволила себе поверить, открыться, начать доверять. И снова оказалась той, «которая не должна знать». Хрупкое стекло моего нового мира, который я с такой надеждой строила последние недели, разлетелось на миллионы острых, ранящих осколков. Я смотрела на приоткрытую дверь, за которой был человек, разрушивший всё. За которой была ложь. Та самая ложь, от которой я бежала пять лет. Я молча развернулась и пошла прочь. Медленно, шатаясь, как будто меня сильно ударили. Я не плакала. Слёз не было. Внутри всё выгорело дотла, оставив после себя только холодный, горький пепел.