Глава 15

Ответ пришёл через тридцать шесть часов. Тридцать шесть часов, которые я провела в состоянии, балансирующем между лихорадочной деятельностью и парализующей тревогой. Я металась между работой на объекте, где каждая встреча с Димой была пыткой молчаливого напряжения, и своей кухней, которая превратилась в военный штаб. Когда телефон Ольги, наконец, зазвонил и она, глядя на экран, медленно подняла на меня глаза, я поняла ещё до того, как она произнесла хоть слово. По тому, как расширились её зрачки, как дрогнули уголки губ, пытаясь сдержать улыбку. – Они ответили, – сказала она, и её голос дрожал от сдерживаемого возбуждения. – Они хотят встречи. Мир качнулся. Я схватилась за спинку стула, чувствуя, как волна то ли облегчения, то ли нового, ещё более острого страха накрывает меня с головой. Это было реально. Это происходило. Я запустила лавину, и теперь уже не могла её остановить. – Когда? – только и смогла выдавить я. – В пятницу. Через пять дней. Их представитель по развитию в Восточной Европе прилетает в Москву как раз на переговоры. Он готов выделить тебе час. Один час, Аня, чтобы показать, кто ты есть на самом деле. Пять дней. Сто двадцать часов. Это было одновременно и целая вечность, и ничтожно мало. За это время нужно было создать презентацию, которая перевернула бы их представление о проекте. Нужно было превратить себя из имени в резюме в живого, убедительного профессионала. Нужно было собрать все осколки своего таланта и выложить их так, чтобы они засияли. – Я справлюсь, – сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я чувствовала себя внутри. То, что началось после этого звонка, можно было назвать одержимостью. Я работала по восемнадцать, девятнадцать, двадцать часов в сутки. Утром я ехала в «Тихие холмы», где проводила необходимый минимум времени, отдавая распоряжения бригаде, проверяя ход работ. Я двигалась по территории, как призрак, избегая Димы, чувствуя его взгляд на своей спине, но не оборачиваясь. Не сейчас. Не когда на кону стояло всё. Мой ассистент, парень по имени Костя, смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. – Анна Сергеевна, вы… вы хорошо выглядите? Может, вам нужен выходной? – Мне нужно, чтобы саженцы гортензий были высажены строго по разметке, – отрезала я, не поднимая глаз от планшета. – И чтобы дренажные канавы были проверены до конца недели. Справишься? Он кивнул и отступил, а я чувствовала укол вины за свою резкость. Но сейчас не было времени на мягкость. На человечность. Я была машиной с одной программой: выжить. Возвращаясь домой к обеду, я забирала Лёву из садика – он был тихим и задумчивым в последние дни, чувствуя моё напряжение, как барометр чувствует приближение бури. Я усаживала его рисовать или смотреть мультики, целовала в макушку и ныряла обратно в свой ноутбук. Презентация росла, страница за страницей. Я начала с портфолио – каждый проект последних пяти лет, каждый сад, каждый парк, который я создала своими руками, вопреки обстоятельствам. Частные резиденции с японскими садиками, городской сквер, который я спроектировала практически за символическую оплату, реставрация старинной усадьбы в Подмосковье. Я отбирала лучшие фотографии, писала описания, которые были одновременно техничными и поэтичными – показывая, что я не просто исполнитель, но мыслитель, художник, который понимает душу места. Особый раздел я посвятила «Тихим холмам». Это была моя козырная карта. Фотографии «до» – руины, запустение, умирающий сад. И фотографии процесса – как под моим руководством хаос превращается в гармонию. Я ещё не могла показать конечный результат, но я могла показать путь. Расчищенные аллеи, где снова видна изначальная планировка. Найденный нами фонтан, который я сфотографировала в косых лучах заката – мрамор светился, как живой. Схемы восстановленного дренажа, чертежи будущих розариев. И текст, в котором я объясняла свою философию: не разрушать, но слушать. Не навязывать, но раскрывать. Работая, я иногда натыкалась на фотографии, где случайно попадал Дима. Его широкая спина, склонённая над чертежом. Его руки, держащие край того самого найденного фонтана. Один раз – его профиль на фоне заходящего солнца, когда он стоял на террасе и смотрел на парк. Я смотрела на эти фотографии слишком долго, прежде чем заставить себя кадрировать их, вырезая его из кадра. Это было физически больно – как отрезать часть самой себя. Но я делала это, потому что не могла позволить себе отвлекаться. Не сейчас. Лёва чувствовал. Дети всегда чувствуют. Он стал ещё тише, ещё более незаметным. Однажды вечером, когда я в который раз сидела, уткнувшись в экран, он тихонько подошёл и положил голову мне на колени. – Мам, ты на меня сердишься? – спросил он тоненьким голоском. Я замерла. Ноутбук с его графиками и диаграммами вдруг показался мне чужим, враждебным. Я закрыла его и притянула сына к себе, обнимая так крепко, что он тихонько пискнул. – Нет, солнышко. Нет. Я никогда не сержусь на тебя. Никогда. Прости меня. Мама сейчас очень занята важной работой, но это не значит, что я тебя не люблю. Ты самое главное в моей жизни. Всегда. Он прижался ко мне, и я чувствовала его маленькое тёплое тело, такое хрупкое, такое беззащитное. Ради него я и затеяла всё это. Ради его будущего. Чтобы он не рос в нищете и страхе. Чтобы у него была мама, которая не просто выживает, а живёт. Побеждает. – Мам, а можно я тебе помогу? – спросил он, глядя на меня своими серыми, не по годам взрослыми глазами. – Помочь? Он кивнул и побежал в свою комнату, вернувшись с альбомом для рисования и коробкой карандашей. – Я могу нарисовать твой сад. Красивый. Чтобы ты показала дядям. Моё сердце сжалось так сильно, что на мгновение я не могла дышать. Мой маленький мальчик, мой художник, предлагал мне своё оружие – своё умение видеть красоту там, где другие видят только линии и формы. – Конечно, солнышко. Нарисуй. Я буду очень рада. Он устроился рядом со мной за столом, и мы работали вместе в тишине – я со своими графиками, он со своими карандашами. Время от времени я бросала взгляд на его лист, наблюдая, как рождается сказочный сад, полный цветов, похожих на звёзды, и деревьев с кронами, похожими на облака. В центре его сада был фонтан – тот самый, с нимфой. И две фигурки рядом – большая и маленькая. – Это мы с тобой, мама, – объяснил он, заметив мой взгляд. – В твоём саду. Я не смогла сдержать слёз. Они потекли тихо, почти незаметно, падая на клавиатуру ноутбука. Лёва испуганно замер. – Мама, не плачь! Я что-то не так нарисовал? – Нет, – я улыбнулась сквозь слёзы. – Ты нарисовал всё правильно. Это самый красивый сад, который я видела. Спасибо тебе. В ту ночь, когда он уснул, я долго смотрела на его рисунок, лежащий на краю стола. Две фигурки – большая и маленькая. Мы. Только мы. Без Димы, без Кирилла, без всех остальных. Может быть, так и должно быть. Может быть, мы с Лёвой – это уже достаточная семья. Полная. Целая. К четвергу, за день до встречи, презентация была готова. Сорок три слайда. Каждый – выверенный, продуманный, красивый. История моего профессионального пути. Философия моего подхода. Технические детали. Сметы. Рекомендации. И в конце – моё видение их экоотеля. Я не видела участка. Не знала точного расположения. Но я изучила климат Карелии, её почвы, её природу. Я создала концепцию, в которой отель не возвышался над ландшафтом, а растворялся в нём. Сад камней и мхов. Дорожки из спилов карельской берёзы. Освещение, имитирующее северное сияние. Каждая деталь была продумана так, чтобы гости чувствовали себя частью природы, а не её покорителями. Это было лучшее, что я когда-либо создавала. И самое страшное было то, что я не знала, будет ли этого достаточно. В четверг вечером я поехала в «Тихие холмы» в последний раз перед встречей. Мне нужно было сделать контрольные фотографии актуального состояния работ. Был уже седьмой час, солнце садилось, рабочие разъехались. Территория была пуста и тиха, погружённая в густые, янтарные сумерки. Я ходила по аллеям с фотоаппаратом, снимая каждую деталь. Молодые липы, подсаженные на место погибших, уже принялись. Дренажные канавы, выложенные старинным кирпичом. Клумбы, размеченные под будущие розарии. Всё шло по плану. Мой план воплощался в жизнь, несмотря ни на что. Я дошла до фонтана – нашего фонтана. Он был теперь расчищен, отреставрирован руками людей Димы. Белый мрамор сиял в лучах заходящего солнца. Нимфа с её печальным, прекрасным лицом смотрела в никуда, запутанная в своих каменных сетях. Я села на край чаши, положила фотоаппарат рядом и просто смотрела на неё. – Ты знаешь, каково это? – прошептала я скульптуре. – Быть пойманной? Хотеть освободиться, но не знать, как? Мрамор молчал. Я усмехнулась своей глупости – говорить со статуей. Признак того, что я работала слишком много и спала слишком мало. – Красиво получилось. Я вздрогнула и резко обернулась. Дима стоял в нескольких шагах от меня, в своих вечных джинсах и рабочей рубашке, держа в руках какой-то сверток. Сгущающийся сумрак делал его фигуру ещё более массивной, превращая в тёмный силуэт с размытыми контурами. Я не видела его вблизи уже почти неделю. Моё сердце болезненно сжалось при виде его лица – усталого, осунувшегося, с новыми резкими линиями у рта. Он выглядел так, будто спал не больше меня. – Да, – выдавила я, заставляя себя смотреть не на него, а на фонтан. – Твои ребята хорошо поработали. – Это была твоя идея. Я просто воплотил. Мы помолчали. Воздух между нами был настолько плотным от невысказанного, что казалось, его можно резать ножом. – Аня, я… – он начал было, но я перебила его, вскакивая на ноги. – Мне пора. Лёва дома один. Это была ложь – Лёва был у Анны Петровны, нашей соседки. Но мне нужно было уйти. Немедленно. Потому что если бы я осталась хоть на минуту дольше, если бы он продолжил говорить этим своим низким, усталым голосом, я бы сломалась. Расплакалась. Или, того хуже, бросилась к нему. А я не могла себе этого позволить. Не накануне самой важной встречи в моей жизни. – Подожди, – он сделал шаг вперёд и протянул мне сверток, который держал. – Это… это для тебя. Вернее, для Лёвы. Передай ему. Я машинально взяла свёрток. Он был лёгкий, обёрнут в простую коричневую бумагу. Развернув край, я увидела альбом для рисования – не обычный, а профессиональный, с плотной бумагой для акварели. И набор художественных карандашей – дорогих, качественных. – Зачем? – только и смогла спросить я, глядя на подарок. – Я обещал ему показать, как рисовать архитектуру. Не успел. Может быть… может быть, это поможет ему учиться самому. Его голос был ровным, но я слышала в нём что-то, что заставило меня, наконец, поднять на него глаза. Боль. Такую же острую и глубокую, как моя. – Спасибо, – прошептала я, прижимая альбом к груди. – Ему понравится. – Аня… – он сделал ещё шаг и теперь был так близко, что я видела каждую чёрточку его лица, освещённого последними лучами солнца. – Я знаю, что ты мне не веришь. И у тебя есть все причины не верить. Но я хочу, чтобы ты знала одно. Я никогда не хотел причинить тебе боль. Никогда. И если бы я мог вернуться в тот день и всё рассказать… я бы это сделал. – Но ты не можешь, – глухо ответила я. – Никто не может вернуться. – Нет. Не можем. Мы стояли так, в двух шагах друг от друга, и между нами была целая пропасть из обид, недосказанности и разбитого доверия. Я хотела сделать шаг навстречу. Хотела спросить, что это была за тайна. Хотела дать ему шанс объясниться. Но страх был сильнее. Страх снова ошибиться, снова поверить, снова потерять. – Мне правда нужно идти, – повторила я и, развернувшись, быстро пошла прочь, к воротам, где стояла моя машина. Он не окликнул меня. Не пошёл следом. Просто стоял у фонтана, одинокий силуэт на фоне гаснущего неба. Я не оглянулась. Боялась, что если оглянусь – останусь. А я не могла остаться. У меня была миссия. Завтра я пойду на встречу, которая решит мою судьбу. Дома Лёва был в восторге от подарка. Он сразу открыл альбом и начал рисовать – медленно, сосредоточенно, пробуя новые карандаши. Я смотрела на него, сидя на краю его кровати, и чувствовала, как что-то внутри меня надламывается. Дима помнил о моём сыне. Заботился. Даже после всего, что я ему наговорила, он купил подарок для ребёнка, который не был ему никем. – Мам, а можно я нарисую дяде Диме спасибо? – спросил Лёва, не отрывая глаз от листа. – Конечно, солнышко. Нарисуй. Я ушла на кухню и села за стол, уронив голову на руки. Завтра. Завтра всё решится. Завтра я либо вырвусь из этого круга страха и боли, либо окончательно сломаюсь. Но сегодня, сейчас, в тишине ночи, я позволила себе последнюю слабость. Я тихо, почти беззвучно, заплакала, и слёзы падали на старую столешницу, впитываясь в дерево, как вся моя невысказанная тоска по тому, что могло бы быть, но никогда не будет.