Глава 20

В понедельник «Тихие холмы» встретили меня привычным шумом стройки – стуком молотков, рёвом бетономешалки, голосами рабочих, перекрикивающихся сквозь гул техники. Я припарковалась на своём обычном месте у въездных ворот, выключила зажигание и на мгновение просто сидела, глядя на территорию сквозь мокрое лобовое стекло. Усадьба оживала на глазах. Ещё месяц назад это были руины, а теперь – стройплощадка, полная движения, цели, будущего. Мой сад прорастал сквозь хаос, медленно, упрямо, как те самые сорняки, что пробивались сквозь асфальт. Я вышла из машины, подняв воротник куртки от мелких капель дождя, и огляделась. Первое, что бросилось в глаза – отсутствие джипа Димы. Его большой чёрный внедорожник всегда стоял справа от главного входа, на самом видном месте, как маяк. Дима приезжал раньше всех, уезжал позже всех, его машина была константой, неизменной точкой отсчёта на этой стройплощадке. Но сегодня это место было пусто. Странно. Очень странно. Дима никогда не опаздывал. Он был из тех людей, для которых слово «обязательство» было не просто звуком, а законом физики. Если он говорил «буду в девять» – он был в девять. Если не мог – предупреждал заранее. Я достала телефон, набрала его номер. Длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре. Голос автоответчика: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Я написала SMS, стараясь, чтобы мои слова не выглядели паническим: «Всё в порядке? Тебя нет на объекте, волнуюсь». Отправила. Сообщение ушло, две галочки – доставлено. Но не прочитано. Тревога, которая тлела внутри с самого утра, вспыхнула ярче. Я пошла искать прораба Андрея Петровича. Нашла его у котлована под будущую оранжерею – он стоял в резиновых сапогах по щиколотку в грязи, показывал что-то каменщикам и явно был недоволен результатом их работы. Увидев меня, он кивнул: – Доброе утро, Анна Сергеевна. Эти криворукие тут мне кладку испортили, вот разбираемся. – Доброе, Андрей Петрович, – я попыталась улыбнуться, но получилось, наверное, криво. – Скажите, Дмитрий Андреевич ещё не приезжал? Прораб почесал затылок, оставив на седых волосах след грязи: – Приезжал. Рано, часов в семь, может, чуть позже. Я как раз смену встречал. Он вышел из машины, я к нему с вопросом подошёл насчёт фасадной штукатурки, а он… – прораб замялся, подбирая слова, и это заставило моё сердце сжаться ещё сильнее. – Он какой-то был странный. Бледный. Я спрашиваю про штукатурку, а он словно не слышит. Потом очнулся, говорит: «Андрей Петрович, срочное семейное дело, мне нужно ехать. Вы за главного до вечера». И уехал. Даже в контору не зашёл. Семейное дело. Срочное. Слова упали тяжёлыми камнями, разбивая последние надежды на то, что я просто паникую на пустом месте. С Димой что-то случилось. Точнее, с кем-то из его близких. Его мать с больным сердцем. Катя. Что-то серьёзное, раз он вот так, не объясняя, сорвался. – Он не сказал, что именно? – мой голос прозвучал чужим, слишком высоким. – Нет, – прораб покачал головой. – Только – с семьёй. Но вид у него был… Я таким его ни разу не видел, Анна Сергеевна. А я с Дмитрием Андреевичем давно работаю, с отцом его ещё работал, царствие ему небесное. Дмитрий – он как скала, всегда ровный. А тут будто удар какой получил. Я поблагодарила прораба и отошла, чувствуя, как ноги становятся ватными. Попыталась дозвониться снова – та же автоматическая фраза. Написала ещё одно сообщение: «Дима, пожалуйста, отзовись. Хоть что-нибудь напиши. Я очень волнуюсь». Отправила. Опять доставлено, но не прочитано. Я попыталась работать. Честно попыталась. Пошла проверять разметку под клумбы многолетников в розарии, консультировала садовников по глубине посадки, спорила с поставщиком гравия по телефону насчёт оттенка – нужен был тёплый серый, а он привёз холодный. Но всё это было механически, на поверхности сознания. Внутри крутилась одна мысль: где Дима? что случилось? почему не звонит? К одиннадцати часам я уже стояла у своей машины с ключами в руке, всерьёз обдумывая, съездить в его офис… Рука уже тянулась к ручке двери, когда телефон завибрировал. «Дима» – высветилось на экране. Я ответила так быстро, что чуть не уронила трубку. – Дима! – его имя вырвалось как выдох после долгой задержки дыхания. – Аня. – Один слог, но по нему я всё поняла. Голос был глухой, осевший, как будто говорил человек, который кричал всю ночь и теперь остался без сил. – Прости, что не отвечал. Телефон был выключен. – Ты где? Что случилось? – В больнице. Городская клиническая, корпус кардиологии, третий этаж. – Пауза, и потом, совсем тихо, почти шёпотом: – Мама. Сердечный приступ. Она в реанимации. – Господи, Дима… – я едва выдавила из себя слова. – Я сейчас. Я сейчас буду. Держись. Слышишь меня? Держись. Я еду. Я не помню, как села в машину. Не помню, как выехала с территории. Очнулась уже на дороге, когда передо мной резко затормозила какая-то «Тойота», и я в последний момент вдавила педаль тормоза, чуть не врезавшись. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись на руле. Я заставила себя вдохнуть глубоко, выдохнуть, взять себя в руки. Дима ждёт. Ему нужна помощь, опора, а не ещё одна катастрофа. Больница встретила меня запахом – тем самым, узнаваемым запахом медицинских учреждений, смесью хлорки, лекарств и чего-то ещё, неуловимого и тревожного. Запахом болезни и надежды на исцеление. Я почти бежала по коридору первого этажа, нашла лифт, нажала кнопку третьего этажа. Лифт полз вверх мучительно медленно, со скрипом, останавливаясь на каждом этаже. На втором вошла старушка с палочкой, я посторонилась, пропуская её, и сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Наконец, третий этаж. Двери разъехались. Я вышла. Коридор был длинный, широкий, с окнами вдоль одной стены. Дневной свет, пробиваясь сквозь дождевые капли на стекле, ложился на линолеум бледными пятнами. Я прошла мимо табличек: «Кардиология», «Процедурная», «Ординаторская». И, наконец, увидела двустворчатые двери с надписью «Реанимация. Посторонним вход воспрещён». Перед дверями, на пластиковом стуле у стены, сидел человек. Дима. Он сидел, согнувшись, локти на коленях, лицо скрыто в ладонях. Плечи напряжены так, будто он держит на них невидимую тяжесть. Я остановилась в нескольких шагах, просто глядя на него, и сердце сжалось так сильно, что на мгновение перестало биться. Я никогда не видела его таким. Он был скалой, на которую я могла опереться. А сейчас эта скала была расколота. – Дима, – позвала я тихо, боясь спугнуть. Он поднял голову. Лицо серое, глаза красные – не от слёз, а от усталости и бессонной ночи. Тени под глазами такие тёмные, будто кто-то нарисовал их углём. Он посмотрел на меня, и на долю секунды в его взгляде промелькнуло облегчение – чистое, неприкрытое, детское почти. – Аня, – выдохнул он. – Ты приехала. Я бросилась к нему. Не подошла, не прошла – именно бросилась, преодолев оставшиеся метры в три шага, и обняла его. Он обнял меня в ответ, крепко, отчаянно, уткнувшись лицом мне в плечо, и я почувствовала, как всё его тело дрожит от сдерживаемого напряжения. Мы стояли так посреди больничного коридора, не обращая внимания на проходящих мимо врачей, медсестёр, посетителей. Мне было всё равно. Ему нужна была опора, якорь, что-то твёрдое в этом рушащемся мире. И я была здесь. Не знаю, сколько мы простояли так. Минуту? Пять? Время потеряло значение. Наконец, он разжал объятия, отстранился, провёл рукой по лицу. – Прости. Я… – Не надо, – я перебила его. – Не надо извиняться. Расскажи мне. Что случилось? Мы сели на те самые пластиковые стулья – неудобные, холодные, скрипящие под весом. Дима сидел, глядя в пол, собираясь с мыслями. Я ждала, не торопя. Когда он заговорил, голос его был ровным, почти бесцветным – голосом человека, который рассказывает что-то настолько болезненное, что приходится отключить все эмоции, чтобы просто дойти до конца. – Вчера вечером к маме пришёл мужчина. – Он начал медленно, подбирая слова, как будто каждое причиняло физическую боль. – Около семи. Она была дома одна, Катя уехала к подруге. Мужчина позвонил в дверь, представился старым другом отца. Сказал, что давно хотел навестить, передать соболезнования, что они с отцом вместе работали когда-то. Мама его впустила. Я слушала, не дыша, и холодок пробежал по спине. Я уже знала, к чему это ведёт. Моя интуиция кричала. – Они пили чай на кухне. Мама говорит, он был очень вежливый, обаятельный. Расспрашивал о семье, о нас с Катей. А потом… – Дима сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. – А потом он начал говорить о Кате. Сказал, что «беспокоится о девочке». Что «слышал, у неё какие-то неприятности». Мама стала расспрашивать – что за неприятности? Этот человек сказал, что не может вдаваться в подробности, что это «деликатная тема», но что «лучше бы ей поговорить с детьми, пока не поздно». И ушёл. Просто ушёл, оставив её в этом состоянии. Дима замолчал. Провёл рукой по волосам, оставив их взъерошенными. – Мама всю ночь не спала. Звонила Кате, требовала объяснений. Катя не знала, что говорить, пыталась успокоить, говорила, что всё хорошо, но мама чувствовала – что-то не так. Она начала звонить мне, но я был занят, не взял трубку. Думал, утром перезвоню. А утром… Утром Катя приехала к маме и нашла её в плохом состоянии. Боль в груди, одышка, холодный пот. Она вызвала скорую. Острый сердечный приступ. Он поднял на меня глаза, и в них я увидела такую боль, такую вину, что мне захотелось плакать. – Твоя мама его описала? Он кивнул: – Да. Мужчина около сорока, высокий, стройный, в дорогом костюме. Ухоженный, с хорошими манерами. Обаятельный… – Он сделал паузу, и когда произнёс следующие слова, в его голосе прозвучала холодная ярость: – Я показал ей фотографии из интернета. Она опознала его. Это был Кирилл. Ярость. Я не знала, что могу чувствовать такую ярость. Она поднялась из самых глубин, горячая, ослепляющая, заполнила меня до краёв. Кирилл. Пришёл к больной пожилой женщине, вошёл в доверие, сказал именно те слова, которые максимально напугают, максимально навредят. И ушёл, оставив её умирать. Это было не просто местью. Это было покушением на убийство. Холодным, расчётливым, чудовищным. – Как она? – я едва выдавила из себя слова, стараясь не кричать от ярости. – Стабильно тяжёлое. Врачи делают всё, что могут. Мне пока нельзя к ней. Сказали – ждать. Следующие сутки покажут. – Голос его был ровным, но я слышала, как он балансирует на грани срыва. Я обняла его снова, молча, просто держала. Иногда слова не нужны. Иногда достаточно просто быть рядом, быть опорой, на которую можно опереться, когда сил больше нет. Мы сидели так, не знаю сколько. Мимо проходили люди, жизнь больницы текла своим чередом, а мы были в своём маленьком пузыре боли и близости.