Глава 17. О любви до гроба и после

— Говоришь, без жены тосковал? — прошептала Ива, указав глазами на Кальва. Торвальд виновато пожал плечами. Как-то оно действительно все… ну-у-у… не очень-то на тоску по любимой супруге походило.

Похоже, хеллев Кальв набрехал. А Торвальд поверил, как пятилетка в бабкину сказку. Одиноко ему, грустит он… Ага, как же. У Ингунн жопа шире, чем этот стол. Загрустишь с такой, как же.

Но зачем тогда Мар поднимать было? Во-первых, это расходы. Альдис не дура ведь за бесплатно работать. А во-вторых… И так ясно, что во-вторых. Ну какой дурак мертвую супругу приглашает в дом, где с живой любовницей кувыркается?

Какой-какой… Кальв. Дубовая ты голова.

Значит, хотел он чего-то от Мар. Важного очень. Настолько важного, что здоровьем рискнуть не побоялся. Мар и при жизни женщина суровая была, такой что кувшин швырять, что топор.

— Думаю, дело не в тоске, — так же шепотом, склонившись к Иве, ответил Торвальд. И повернулся к Мар.

Умница Ива нашла правильный подход. Теперь нужно развивать успех.

— Сожалею, что не удалось отведать вашей еды. Уверен, она была бы намного приятнее вот этого, — Торвальд небрежно махнул в сторону упокоившегося в соломе гуся.

— Уж не сомневайся, — хмыкнула Мар. — Гусь птица особая, к нему подход нужен. Только последний дурак, — она выразительно поглядела на Кальва, — гуся накануне празднества забивает. Нужно заранее, денька за три. Чтобы полежал, подумал, потом в бьер его на сутки, да травок туда, да чесночка… И приварить сначала, только потом жарить. Тогда мясо сочное будет, нежное.

— Вы совершенно правы! — истово закивал Торвальд. О гусях он знал только, как их рубить и как есть, но прямо сейчас это не имело значения. — Моя мать, благородная Финна, говорит то же самое.

— Вот! Твоя мать разумная женщина, — с достоинством склонила голову Мар. — В отличие от твоего отца, но что тут поделать. Дети не выбирают родителей…

Торвальду очень хотелось возразить, но… Хорошо с живым воином спорить. В морду дал — и переубедил. А с мертвой старухой что делать? Да еще в доме, который для нее что твой склад оружия. Пока она капустой швыряется, еще ладно. А ну как за сковородки примется? Или за тесаки?

— Вы исключительно мудрая женщина, — глубокомысленно заявил Торвальд. Связи с предыдущими словами не было никакой, но если ты хвалишь собеседника, связь не обязательна. А поскольку этот собеседник был хоть и старой, но женщиной… Торвальд посмотрел ей в глаза, склонил голову набок и медленно улыбнулся. — Кальву повезло, что у него такая разумная и привлекательная супруга.

Правда, немного мертвая, но не будем о грустном.

— Не понимаю, как он мог променять вас на… Как ее там… Исгерд? Ингрид? Не могу вспомнить. Имя какое-то неприметное. Да и девица, в общем, тоже звезд с неба не хватает. Вы уверены, что здесь не ошибаетесь?

— Я? Ошибаюсь? — гневно всколыхнулась Мар. — Туви, мальчик мой…

О! Уже Туви! Все-таки некоторые вещи работают безотказно. И неважно, сколько женщине лет — восемнадцать или восемьдесят.

— Я сама этого козла душнОго на горячем-то прихватила, — Мар обвиняюще тыкнула пальцем в Кальва. — Прямо на прошмандовке этой! Захожу я, значит, в сарай, а он ей юбку на голову задрал, раком поставил — и трудится так, как в пахоту не трудился! А эта потаскуха аж глаза от удовольствия закатывает!

Торвальд поглядел на Кальва с плохо скрываемым уважением. В его-то годы! Охомутать молодую женщину, да еще и в койке не разочаровать. Силен мужик!

Хотя… Ингунн служанка. Ей что старый хозяин, что молодой — лишь бы работы поменьше задавал да подарки дарил. За кружевную ленту можно глаза закатить, даже если никаким удовольствием и не пахнет.

— Крайне недостойно с его стороны. Я был о Кальве лучшего мнения, — не моргнув глазом соврал Торвальд.

Жаль, что отец не видит. Он бы остался доволен.

— Но я не могу понять. Вы утверждаете, что супружеская привязанность между вами угасла… — Торвальд помолчал, подбирая слова. Получить миску с кашей в голову не хотелось. — После вашей безвременной кончины Кальв обратился к колдунье, чтобы вернуть вас из темных глубин Хелля. Разве это не свидетельство любви?

Если Кальву верить нельзя — зайдем с другой стороны. Послушаем Мар. Может, она что толковое скажет.

— Любовь, говоришь? — фыркнула Мар. — Тебе сколько лет, парень? Я смотрю, и косу заплел уже, и голову обрил. А в детские сказки до сих пор веришь. Какая, к Хеллю, любовь! Серебро мое он найти не может! Пообещал этой сучке своей подарок, сунулся в сундук — а серег-то и нету! Я ж тоже не дура! Сразу смекнула, что к чему. Как увидела, что этот козел плешивый Ингунн в хвост и в гриву дерет — так сразу сережки и прикопала. Чтобы этот сучок гнилой лапы свои поганые на чужое добро не наложил.

— Вот как… — Торвальд изо всех сил пытался удержать любезное выражение лица, но брови сами собой ползли наверх, а челюсть, наоборот, вниз. — Серебро, значит… Ага…

Ну надо же. А рассказов-то было. Любимая жена, мудрая хозяйка… Ох, я тоскую, ах, как же трудно одному, без милой супруги… Вот брехун старый!

Никому, сука, верить нельзя.

— А почему добро чужое? — не удержался от вопроса Торвальд. Оспаривать утверждения Мар определенно не следовало — только последний идиот злит мертвую старуху в ее же собственном доме. Но годы сидения при отце, когда тот судил тяжбы, все-таки брали свое. Торвальд должен был разобраться в этом деле. Просто должен был. Потому что если не разберешься — как справедливое решение выносить?

А без справедливых решений — какой ты правитель?

— А потому! — оскорбленно поджала губы Мар. — Мог бы и сам подумать! Какое имущество принадлежит жене, но не мужу?

— То, которое она получила в дар от родителей, — вспомнил нужный закон Торвальд. И счастливо расплылся. — А! Я понял! Эти серьги вам подарил отец…

— Не отец. Мать. А ей — ее мать. И я хотела своей дочери подарить. Вот только не успела. Зато прикопать догадалась. И хеллева дыра Кальву, а не серьги! Никуда я отсюда не уйду, спокойной жизни хорькам этим подлым не дам, а серьги пусть лучше в земле сгниют, чем этой сучке драной достанутся! — уперла руки в бока Мар.

Ага. Вот как. Значит, серебро действительно принадлежит Мар. Она имеет право продать его, подарить, спрятать. Да хоть в море выбросить, если придет в голову такая шутка. Мар поймала Кальва на измене, разозлилась — и заподозрила, что он захочет подарить серьги молодой любовнице. Правильно, в общем, заподозрила. Он именно это и захотел. Поэтому Мар серьги спрятала. Почему не отдала дочери? О, это просто. Не успела. Дочь в городе живет, приезжает нечасто. А сама Мар больна была, дороги осенью поганые — грязь, холод, дожди. Вот и решила закопать серебро в надежде, что отроет его, когда дочка в гости заглянет.

Но не успела. Умерла.

А Кальв, обнаружив пропажу, смекнул, кто сережки из сундука достал. И позвал Альдис, чтобы та… что? Подняла Мар так же, как подняла своего мужа, Лейви? Или он сразу просил, чтобы Альдис только дух вызвала — и расспросила его хорошенько?

Да, весьма вероятно.

Альдис, конечно, та еще стерва, но если уж делает дело, то делает его хорошо. Если бы она хотела поднять Мар — старуха стояла бы здесь во плоти. Но Альдис призвала дух. Кальв попытался узнать, куда Мар запрятала серьги… И получил то, что получил.

Ну что тут сказать. Молодец, Кальв.

Тупой старый козел.