Глава 19. О тонком искусстве переговоров

Мар была женщиной — и это сильно упрощало задачу. С мужчиной пришлось бы повозиться: убеждать, уговаривать, торговаться. С женщиной этого не требовалось. Немного улыбок, немного желания, немного похвалы — и вот она уже готова выслушать тебя и согласиться. Какую бы ерунду ты ни предложил.

Торвальд выполнял требуемое так же легко и бездумно, как заученные намертво взмахи мечом. Тело работало без контроля сознания — а разум в это время судорожно перебирал варианты, выстраивая план будущего разговора. Забывшись, Торвальд указал Мар на противоположную сторону стола, приглашая присесть. Совершеннейшая нелепость для призрака — но старуха опустилась на лавку, сложив перед собой тяжелые узловатые руки. По губам ее бродила улыбка, в которой странно мешались смущение и насмешка.

— Видишь ли, Мар… Кальв твой супруг, а значит, должен наследовать все твое имущество. Включая серебряные серьги, — Торвальд говорил неспешно, давая себе время подобрать слова. Ива соображала быстро, было бы хорошо передать эту работу ей — но Ива не знала местных законов. И не умела разговаривать с людьми. Нет, язык она знала в совершенстве и глупого смущения, свойственного некоторым девицам, не испытывала. Но… не было в ней душевной чуткости. А именно чуткость сейчас и требовалась.

— Но эти серьги принадлежат мне! И я не хочу, чтобы ими распоряжался этот паскудник, — гневно поджала губы Мар.

Вот так. Хорошо. Сначала нужно обрисовать грядущие ужасы. Чтобы собеседник осознал всю печальную безвыходность ситуации.

— Я понимаю. Ты действительно могла распоряжаться своим серебром — при жизни. Если бы ты передала серьги дочери, это было бы совершенно законно, — степенно кивнул Торвальд — так же, как кивал отец, выслушивая спорщиков-бондов. — К сожалению, ты не успела этого сделать. И умерла.

— По-моему, это веское оправдание, — воинственно выдвинула острый подбородок Мар. — Люди бессильны перед смертью. Но я так хотела отдать серьги моей девочке! И не позволю, чтобы этот паршивец забрал то, что положено ей по праву!

Вот так. Мар разозлилась и расстроилась. Она в гневе, она в растерянности, она не видит выхода. А значит — пора подарить ей надежду.

Торвальд сделал вид, что обдумывает услышанное.

— Полагаю, это веский довод. Серьги действительно переходили по женской линии наследования. Было бы справедливо, если бы они достались твоей дочери. Тем более, что Кальв повел себя… так недостойно, — добавил в голос сочувствия Торвальд.

— Ой, ладно тебе. Сам же такой, — немедленно ощетинилась Мар. — И отец твой — один в один!

Отлично! Теперь следует показать, что все расхождения в интересах — мнимые. На самом деле они союзники — или легко могли ими стать, если Мар того пожелает.

— Вот именно, — Торвальд склонился, посмотрел прямо в немигающие серебристые глаза. — Мой отец сделал ту же ошибку. Поэтому я хорошо тебя понимаю.

— Ох. Вот как… — Мар, разом утратив гневную самоуверенность, смутилась. — Прости, Туви. Об этом я не подумала.

— Я знаю, как женщину ранит предательство супруга. И я, признаться, не вижу смысла в твоем решении. Остаться здесь, по эту сторону врат Хелля, чтобы каждый день наблюдать, как муж дарит внимание другой? Да, ты можешь мешать ему. Можешь пугать, можешь изводить… Даже разорить можешь, наверное. Но… это ведь ничего не изменит. Ты все равно останешься мертвой. А Кальв продолжит ухлестывать за живыми женщинами. Не за этой, так за другой. Такой уж у него нрав. Тут ты была совершенно права, — согласно кивнул Торвальд.

С противником нужно соглашаться везде, где это возможно. Чем чаще ты это делаешь — тем охотнее противник согласится с тобой.

— Так вот о чем ты хотел поговорить, — гневно прищурилась Мар. — Хочешь, чтобы я согласилась вернуться в Хелль!

— Да. Хочу, — не стал петлять Торвальд. — Но я предлагаю честную сделку. Мы передадим серьги твоей дочери — сегодня же, заедем на обратном пути. Кальв, наверное, будет возражать…, но он не решится меня останавливать. А ты перестанешь вносить смуту в дела живых. Возвращайся туда, где и должны пребывать души мертвых. Пусть дети и внуки запомнят тебя мудрой женщиной, а не бесплотным призраком.

А вот и выход! Удобный, выгодный, а главное — единственный.

Мар молчала, на лице ее читалась неуверенность, и Торвальд продолжил давить.

— Ну подумай сама. Ты можешь остаться. И обязательно дождешься, когда дочь приедет в гости к отцу. Каково ей будет? Увидеть, что дух матери скитается по земле — вместо того, чтобы достойно пребывать в туманных чертогах Хелля. Да и серьги… Ты, конечно, укажешь ей место, где спрятала серебро. Но что потом? Кальв вмешается, захочет отобрать то, что принадлежит ему. Принадлежит по закону! — напомнил для весомости Торвальд. — Ты, вероятно, ему помешаешь… Но что увидит твоя дочь? Как мертвая мать напала на отца? Как прогоняет его, унижает? Разве такими должны видеть своих родителей дети? Я знаю, Кальв был плохим супругом…, но сейчас это неважно. Ты должна позаботиться о своей девочке. Должна сохранить ее покой и счастье.

Теперь давления было достаточно. Нельзя загонять собеседника в угол — осознав, что оказался в ловушке, он испугается и упрется. Нужно отступить, предоставить иллюзию выбора.

Мар молчала, сжав узкие губы.

Торвальд ждал. Сердце прыгало в груди, как лягушка на сковороде, руки вспотели, беззвучный голос внутри орал: «Давай! Ну, давай же!». Но Торвальд сидел прямо, дышал ровно и смотрел на Мар со спокойной доброжелательностью. Как смотрит друг на друга, союзник на союзника.

— Поклянись здоровьем матери, что передашь серьги моей дочери, — вперила в него неподвижный взгляд Мар.

Да! Да-да-да-да-да! Получилось! Внутренне Торвальд исполнил победный танец, кружась, подпрыгивая и потрясая мечом. А внешне — приложил руку к сердцу.

— Клянусь. Пусть Горхуд, страж справедливости и закона, станет свидетелем этой клятвы.

Получилось! А-а-а-а! Он смог! Справился, один, без отца, он сделал все как надо и смог!

— Где серьги? — все так же спокойно спросил Торвальд.

— Под старой ольхой, что растет за двором. Ты сразу ее увидишь — там только одна ольха. Сдвинешь белый камень, раскопаешь землю и найдешь.

По-хорошему следовало сказать, чтобы Ива начинала рисовать свои руны. Тогда к возвращению Торвальда все будет готово. Не следует оставлять Мар времени на раздумья — хелль знает, что она может надумать. Но Торвальду хотелось посмотреть на колдовство. Очень хотелось.

— Ждите меня. Я быстро, — степенно поднявшись, Торвальд уверенным шагом вышел из дома — и завопил, как раненный в жопу лось.

— Эй! Ты, да, ты!

Испуганный раб уронил метлу.

— Слушаю вас…

— Дай мне лопату! Немедленно!

Раб метнулся к сараю. Из дома осторожно, бочком выбрался Кальв, огляделся настороженно и поежился.

— Ну как? Упокоили?

— Пока нет. И в этом твоя вина! — Торвальду не пришлось изображать гнев. Кальв действительно был виноват — если бы он не соврал, описывая обстоятельства своего неудавшегося колдовства, Ива подготовилась бы основательнее. И упокоила Мар так же легко, как Лейви.

Скучно получилось бы, в общем.

Но Кальв все равно тупой козел!

— Я знаю, — виновато поник Кальв. — Прошу прощения. Но я побоялся, что вы откажете в помощи! Скажете, что если я сам все затеял — должен сам и расхлебывать.

— Наверное, так и следовало бы поступить, — нагнал еще больше суровости Торвальд. — Но что ж поделать… Все мы совершаем ошибки. Радуйся. Благородная Ива сказала, что сумеет упокоить твою супругу. Но есть условие.

— Какое? — тут же насторожился Кальв. — Серебра у меня нет! Могу дать сыра…

— Неправда. Серебро есть, — оборвал его Торвальд. — Те самые серьги, из-за которых ты призвал дух Мар. Я передам их твоей дочери.

— Но по закону…

— По закону ты не должен тревожить покой мертвых! Но раз уж ты это сделал — следует умилостивить дух. Без этого провести обряд упокоения нельзя, — слова шли на язык сами собой, без усилий. Обычно Торвальду требовалось придумывать ложь заранее, но сейчас вдохновение подхватило его и понесло.

Это был замечательный день. День, когда все получается.

— А по-другому никак…

— Никак! Ты спутался с колдовством, ты призвал призрак — и ты сам попросил этого призрака упокоить. Если передумал — так и скажи. Я прямо сейчас сяду на коня…

— Нет! Не надо! — Кальв, вообразив прелести жизни бок о бок с духом гневной супруги, вздрогнул и побледнел. — Забирай серьги! Только я не знаю, где они…

— Зато я знаю, — Торвальд выдернул из рук перепуганного раба лопату и устремился к ольхе. Белый камень лежал прямо между корней, гладкий и круглый, как череп.