Глава 3. О дружеских разговорах. И не дружеских

В узеньком коридорчике было слишком тесно, и Торвальд отступил в угол, освобождая для Барти место. Тот неторопливо застегнул куртку, натянул на уши шапку и остановился перед зеркалом, оценивая результат. В карманах Барти не шарил, рюкзак с вешалки не снимал.

— Ну? Какая штука? — повторил вопрос Торвальд, уже подозревая, что никакой штуки на самом деле и нет.

— Да никакая, — подтвердил его подозрения Барти. — Ты, конечно же, Торвальд Сокрушитель, не сомневаюсь в твоих исключительных и выдающихся талантах…

— О боги, да хватит уже, — Торвальд даже глаза не стал закатывать. За прошедшие несколько дней шутка прозвучала раз сто, не меньше, и закатывалка сломалась нахрен. — Сколько можно повторять одно и то же?

— Пока не надоест, — хихикнул Барти.

— И когда тебе надоест?

— Никогда!

Обреченно вздохнув, Торвальд протянул руку, ухватил Барти за шкирку и поднял, легонько встряхнув.

— А теперь?

— Все-все! Уже надоело! — испуганным хеллев засранец Барти не выглядел, и Торвальд готов был поспорить — завтра он снова услышит ту же самую хрень. Но что поделать. Дерьмо случается.

— Так какого Хелля ты меня сюда вытащил? — Торвальд осторожно опустил Барти на место, заботливо пригладив встопорщенный воротник.

— Ты что творишь, Сокрушитель?! — немедленно перешел на яростный шепот Барти. — С ума сошел?

— Я? Почему?

— Вот и я думаю — почему? Только-только женщину в кровать затащил — и уже детьми ее запугиваешь.

— Ну извини, — покаянно развел руками Торвальд. — Так получилось. Надо было, конечно, именно с этого начинать, а не с постели. Не дурак, сам знаю. Но что уж теперь…

— С этого начинать?! Ах, ну да, — Барти сдвинул на затылок вязаную шапчонку, обнажив высокий выпуклый лоб. — Все время забываю, с кем разговариваю. В смысле, я глубоко уважаю серьезность твоих намерений и все дела. Но проблема в другом. Точнее, проблема обратная. Ты слишком торопишься.

— Ты о чем? — не понял Торвальд. — О хижине? Да, согласен, не нужно было, но мы разгоряченные были, да еще и раздеться пришлось… — Торвальд хотел добавить, что Ива сама рвалась в койку, как юный мечник — в бой, но вовремя прикусил язык. Нельзя такое про женщин говорить. Даже если это святая истина. Если мужчина возлег с женщиной — все, происходящее после, только его ответственность. Женщина может потерять голову от чувств. Мужчина — нет. — В общем, я знаю, что напортачил. Можешь не повторять.

— Да я не о том! Хрен с ней, с хижиной, это ваши личные вопросы. Ты сейчас коней не гони.

— Куда? — снова не понял Торвальд.

— Никуда! — рявкнул Барти, оглянулся на светлый прямоугольник дверного проема и снова понизил голос. — Не дави на Ив. Вот эта вот тема с домом, с хозяйством, с детьми — отложи ее пока в сторону. Еще не время.

Торвальд открыл рот. Подумал. Закрыл рот. Снова открыл. И остался стоять, как дурак. С открытым ртом.

Не время — в смысле слишком рано? По словам Барти получалось именно так. Хотя любому здравомыслящему человеку очевидно, что сейчас не рано. Сейчас поздно! Если ты тащишь девицу в постель — будь готов к тому, что появятся дети. Хочешь ты этого или нет. А если появятся дети — ты как порядочный человек обязан их признать. Это твоя семья. А о семье следует заботиться. Дать им пищу и кров, одеть и обуть, воспитать и обучить. Женщина, соглашаясь вступить в связь с мужчиной, должна твердо знать — ее не оставят одну. Поэтому… о чем, мать твою, Барти болтает? И что за безумную хрень он несет?

— Я тебя не понимаю, — наконец-то упаковал свое изумление в более-менее пристойную форму Торвальд. — Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что у Ив своя жизнь. Я понимаю, что у вас по-другому заведено, но тут ведь как. Ты сам захотел окрутить колдунью. Да-да, не нужно на меня ушами розоветь. Я не слепой, видел, как ты клинья к девочке подбивал, — Барти наступал, выставив перед собой острый палец, словно копье. Уперся в конце концов Торвальду в грудь и так замер — словно собирался пришпилить его к стене. — Колдунья, дорогой мой, это колдунья! Не равняй ее с вашими грейфьялевскими фермершами!

Торвальд, на мгновение задумавшись, кивнул. Колдунью, конечно, с фермершами равнять не следует. Как не равняют воина с младенцем, а коршуна — с воробьем.

— Я понимаю.

— Вот и молодец. Правильно понимаешь, — одобрил Барти, но палец не убрал. Так и целил им в сердце, не отводя ни на миг. — Но раз уж понимаешь это — пойми, друг, и еще кое-что. У Ивы своя жизнь. И эта жизнь ей нравится. Ива работает не потому, что вынуждена работать. Повторяю — не путай ее с фермершами! Она сама выбрала дело, изучила его, достигла мастерства — и желает добиться в этом мастерстве признания. Ну представь… представь, что тебе — да, лично тебе! — предлагают повесить меч на стену, перебраться в чужой дом и вести там хозяйство.

— Мне?!

— Вот! Вот об этом я и говорю! Да ты даже помыслить о подобном не можешь! Потому что у тебя есть своя жизнь — и ты не собираешься менять ее на другую. Правильно?

— Ну… да, — Торвальд нахмурился в тщетной попытке понять. — Но я же не женщина!

— Ты человек. Она тоже. Черт, да как тебе объяснить… А, хрен с ним. Короче. Если не хочешь, чтобы Ива от тебя сбежала в ужасе — не дави. И будет тебе счастье. Понял?

— Понял, — досадливо дернул плечом Торвальд.

И не соврал. Предупреждение он действительно понял. И даже готов был принять его к сведению. Не следовать слепо, но учесть — все-таки Барти много лет знал Иву. Которая действительно сильно отличалась от… кхм… фермерш. И прочих известных Торвальду женщин — даже если эти женщины фермершами не были.

Но… почему?! Почему, мать твою?!

Может, у Ивы есть предложение получше? Может, в волшебной стране Иву ожидает жених, который пообещал ей не только золото, дом, но и законный брак?

Хотя нет. О таком Барти предупредил бы. Может, не прямо в лоб, но намекнул бы точно. Да и сам Торвальд не слепой! Он видел, что нравится Иве, чувствовал ее желание!

Тогда почему? Кто отказывается от сытой, спокойной, счастливой жизни ради… работы?

В голове промелькнула мысль, что именно он, Торвальд, и отказался бы. Как правильно отметил Барти. Если, конечно, считать чин хирдмена работой. Но… это совсем другое! Торвальд служит ярлу не ради богатой награды, он мечтает о подвигах, о воинской славе. О смерти в бою — единственной, которая достойна мужчины! А Ива… Она просто колдует за золото. И Торвальд предлагает ей золото! А еще дом, рабов, скот, одежду, украшения… И славу. Если Ива переедет в Грейфьяль, то станет великой колдуньей. Ее будут уважать все, от последнего рыбака до ярла.

Как можно отказываться от такого?!

— Нет, — все-таки покачал головой Торвальд. — Не понимаю.

— Сочувствую, — хлопнул его по плечу Барти. — Но ты сам в это влез. Теперь не жалуйся.

И вышел за дверь.

Вот скотина.

Печально вздохнув, Торвальд вернулся в большую комнату. Ну как большую… Размером чуть попросторнее собачьей конуры. Ива, собрав со стола посуду, уже ополоснула ее, расставив на полочке — прямо над глубокой лоханью с дырой, в которую стекает вода.

А ведь удобно же! Не нужно бегать к колодцу с ведром, не нужно выплескивать помои. Просто поднял рычаг, и струя потекла сама по себе — и сама по себе ушла вниз, в подземную яму. Может, так же получится сделать дома? Надо расспросить у Ивы подробнее, как эта штуковина устроена. Или лучше у Барти? Вряд ли женщина разбирается в строительстве.

— Ну что? Уже закончили меня обсуждать? — совершенно безразличным тоном спросила Ива, и Торвальд на всякий случай замотал головой.

— Ну почему тебя? Мы… о лошадях говорили.

— О лошадях? С Барти?

— Да. Он хочет жеребца купить, я обещал помочь.

— Ага… — Ива, отступив, уперлась задницей в стол. — И это мне говорит наследник правителя.

— А что? Наследнику нельзя помогать друзьям? — Торвальд шагнул вперед, отрезая ей путь к бегству.

— Наследнику правителя следует научиться врать. Это, знаешь ли, вопрос профессиональной пригодности, — Ива задрала голову, и Торвальд наклонился, вдыхая знакомый аромат цветов и меда.

— Думаешь, я не умею врать?

— Я не думаю. Я знаю, — Ива положила руки ему на плечи.

— Вообще-то я обманывал тебя с самого начала знакомства, — Торвальд склонился еще ниже, потерся носом о бархатистую теплую щеку.

— И чем это закончилось? Уж не тотальным ли признанием? — пальцы Ивы скользнули по щетине над ухом, и это непривычное пока прикосновение отозвалось щекотной дрожью.

— Но я сам решил все рассказать. Ты ни о чем не догадывалась, — Торвальд погладил Иву по щеке, очертил пальцем яркие губы.

— Важны не объяснения, а результат, — Ива, опасно прищурившись, прихватила его палец зубами. Мгновение Торвальд ощущал давление — сильное, почти до боли. А потом Ива выдохнула, разжала зубы — и скользнула по пальцу губами, втягивая, словно конфету. Длинную. Очень длинную. Конфету. Торвальд чувствовал, как плотно сжимается на пальце кольцо губ, скользит вверх… потом вниз… и снова вверх… Во рту было горячо, мокро и мягко. Не то чтобы Торвальд раньше этого не знал, он держал на руках детей, а дети тянут в рот все что угодно, даже чужие пальцы… Но мать твою! Это совсем другое! Торвальд как зачарованный наблюдал, как его палец погружается в сомкнутые губы медленно, фаланга за фалангой. Появляется. И опять погружается. Горячо. Мокро. Мягко… Это мерное, неспешное движение растекалось по крови хмельным огнем, перехватывало дыхание и наполняло сладкой болезненной тяжестью междуножье. Вот та-а-ак… Туда… И сюда… Снова… И снова…

Застонав, Торвальд шагнул вперед, прижался напряженным членом, второй рукой нащупывая на штанах Ивы завязку. Кажется, она делала то же самое — очень удобно, когда обе руки свободны, но забрать свою Торвальд не смог бы, даже если бы к горлу приставили нож. Горячо… Мягко… Туда… И сюда… Гибкий язык скользил по пальцу, описывая круги и зигзаги, и каждое прикосновение вспыхивало внутри яростным безумным костром. Одолев наконец-то завязки, Торвальд стянул с Ивы штаны, отбросив их в сторону. Ива, подпрыгнув, уселась на стол. Глаза у нее был огромные — черные, как бездонная пропасть Хелля, и яростные, как лесной пожар. Торвальд, вклинившись между обнаженных ног, направил себя рукой и вошел — медленно, мать его, медленно! Осторожно, не спешить, медленно, не будь скотиной, Торвальд, медленно… Вот та-а-ак… Вошел и замер, оглушенный этим двойным ощущением проникновения. Но Ива, бесстыже хлюпнув, втянула его палец глубже, сжала губы, чуть прикусила — и острая короткая боль снесла хлипкую стену самообладания. Хрипло охнув, Торвальд навалился, до конца погрузился в горячее, влажное, упругое… вверху и внизу… внизу и вверху… А потом просто перестал думать. Вперед. Назад. Впере-е-ед… Наза-а-а-ад… О боги, боги, боги, впере-е-ед, наза-а-ад…