Глава 25. О женских привычках, весьма для мужчин огорчительных

Стряхнув с досок снег, Торвальд опустился на крыльцо и вытянул ноги. Удивительно. Всего пару месяцев назад он даже вообразить не мог, что увидит поселение пришлых иначе, чем в огневом зареве ночной атаки. А теперь — ну вы только подумайте! Разгуливает между этими убогими домишками, как по собственному двору. А с крыльцом Ивы так вообще сроднился. Скоро доски на заднице пропечатаются.

Сумерки сгущались, на небе проступали первые бледные звезды, и тонкий серпик луны завис над черными хребтами гор, словно рыбацкая лодка над штормовыми волнами. По широкой пустынной улице время от времени проходили пришлые, разбредаясь по домам после рабочего дня. На Торвальда они почти не смотрели — привыкли. А поначалу-то как таращились! Как на медведя, вылезшего из берлоги — и ищущего, кем бы закусить.

А теперь некоторые даже кивают приветственно — без должного почтения, но и без страха.

В начале улицы показались две женщины. Одна в мужских штанах, вторая — в бесстыдно короткой юбке, едва прикрывающей колени. Они шагали быстро, сгибаясь, чтобы ветер не бил в лицо, но у дома Ивы сбавили скорость. Та, что в штанах, окинула Торвальда долгим оценивающим взглядом, что-то прошептала подруге, та отозвалась смущенным хихиканьем. Торвальд тоже улыбнулся, склонил голову с игривым почтением. Не потому, что женщины ему понравились — обе были тощими и невзрачными, как мокрые белки. Просто не хотелось выглядеть грубым.

Женщины, хихикая еще громче, ускорили шаг. Потом прошел мужчина, за ним — безбородый старик с короткими и густыми усами, после него — двое юношей, почти мальчиков. Наконец на горизонте показался знакомый силуэт, и Торвальд поднялся навстречу. Губы сами собой расползлись в улыбку, хотя радоваться было, в общем-то, нечему. Ситуация складывалась поганая, отец был в ярости, жрец — в панике, а Торвальд страдал между ними, словно зажатая льдами шхуна. Страдал, страдал — а потом предложил решение, в тот момент показавшееся совершенно естественным. Нужно поговорить с Ивой! Ну а с кем еще? Ива разумная девушка, Ива великая колдунья, Ива расположена к жителям Грейфьяля. А самое главное — Ива не откажет в помощи, если об этой помощи попросит Торвальд. Отец сначала полыхнул гневом, начисто отказываясь от союза с пришлой. Потом задумчиво притих. А через некоторое время согласился. Жрец, правда, возражал, твердил, что никому из пришлых доверять нельзя, но это уже не имело значения. Потому что доводы Торвальда в кои-то веки оказались весомее. Отец встал на его сторону — и велел немедленно отправляться к Иве.

— Привет, — Ива потянулась навстречу, прижалась на миг холодными губами.

— Да ты замерзла совсем! — Торвальд, подхватив ее на руки, затащил под плащ.

— И замерзла, и устала, и жрать хочу… — грустно вздохнула Ива. — Пошли домой, — и пальцем небрежно на дверь указала. Нисколько не сомневаясь, что безмолвное распоряжение будет выполнено. Фыркнув, Торвальд двинул плечами, перехватился поудобнее и взбежал по короткой лестнице. За этот подвиг определенно полагался поцелуй, и Торвальд его получил — долгий, жадный, уже не ледяными, а горячими губами. Ива отперла дверь, они ввалились в узкий коридорчик — и поцелуй продолжился. Торвальд давно наловчился расстегивать странные застежки, запомнил, где надавить, где потянуть. Поэтому из куртки он Иву вытряхнул легко и быстро, как орех из скорлупы. За курткой последовала тонкая вязаная кофта — ну кто такое носит, это что вообще, это зачем? Оно же не греет нихрена! Подцепив, Торвальд потянул с Ивы возмутительно облегающую рубаху с короткими рукавами, не глядя, пристроил на крючок, потому что бросать нижнее белье на пол как-то уж чересчур. Страсть страстью, но мозги-то в голове должны быть.

Ива между тем проделывала ту же работу, но гораздо менее аккуратно. Отшвыривала вещи не глядя, и теперь продвигаться в сторону спальни приходилось по живописно разбросанному шмотью. Вот это жесткое под ногой — подбитая войлоком куртка, это, помягче — шерстяная туника. Наступив на тонкое, нежное, Торвальд только вздохнул обреченно — нижняя рубаха, обильно расшитая цветной нитью, явно не заслуживала такого грубого обращения. Но что поделать. Не запрещать же девице тебя раздевать, раз уж ей того возжелалось.

А рубаху и постирать можно. Не переломятся служанки лишний раз в воде поплескаться.

Ива, потянув шнурок, распустила завязку на шерстяных штанах. Торвальд дернул ногой, сбрасывая тяжелую ткань, оставшись в одних подштанниках. Напряженное мужское достоинство со всей наглядностью оттягивало тонкий лен, оставляя на нем влажные пятна. Это было так странно — шагать по дому от самой двери возмутительно, бесстыдно раздетым. Дарить женщине ласку и принимать ее, совершенно не задумываясь, кто может увидеть такую чудовищную непристойность.

Потому что никто не увидит.

Потому что некому видеть.

Да, пустой дом имеет определенные преимущества.

Скользнув ладонями по обнаженной коже, Торвальд надавил на металлическую пуговицу, протолкнул ее через тесную петлю и дернул с Ивы штаны. Совершенно зря дернул — потому что хеллевы штаны сидели в облипку. Ива лишь зашипела раздраженно и цапнула в отместку за грудь.

— Эй! Осторожнее!

— Извини, — Торвальд, подхватив Иву под бедра, опрокинул на кровать, склонился и тут же поцеловал красный след немного пониже талии. Сдвинул податливую, странно тягучую ткань, снова поцеловал, еще сдвинул и еще поцеловал. Он не торопился, стаскивал штаны пядь за пядью, скользил по обнаженной коже пальцами, языком и губами. Когда хеллева тряпка наконец-то улетела в сторону, Ива уже постанывала и нетерпеливо ерзала, комкая тонкую шерсть покрывала. Последняя преграда, нелепые крохотные штанишки, красноречиво темнели влажным пятном. Торвальд коснулся его, чуть сдвинул пальцы, надавил — и Ива охнула, вскинула бедра.

— Снимай это, — охрипшим голосом выдохнула она, рванув подштанники так, что ткань затрещала. — И иди сюда.

— Как прикажешь, моя госпожа, — Торвальд, сбросив наконец-то портки, перекатился и навис над Ивой, взглянул в темные, словно ночное небо, глаза.

— Ну? И чего ты ждешь? — Ива, потянувшись, обняла его за шею — и одновременно обхватила ногами, вжимая в себя так сильно, что лезвие между телами не втиснешь.

— Уже ничего, — Торвальд, чуть сдвинувшись, вошел. И начисто выкинул из головы и алтарь, и жреца, и гнев Отана.

Отец, конечно, не одобрил бы… Но в глубине души понял. Потому что алтарь каменный, он и подождать может. А распаленная женщина — нет.

Ива, вонзая пятки Торвальду в поясницу, пришпоривала его, как коня — и целовала, кусала, снова целовала. А потом, вскрикнув, выгнулась, от души дернув за волосы. Это должно было умерить желание — но почему-то лишь разожгло его. Торвальд, не планировавший так быстро завершать процесс, рыкнул и тоже излился, ткнулся в подушку мокрым от пота лбом.

Ива лежала рядом — такая же потная, задыхающаяся, растрепанная.

— Вообще-то я хотела пожрать… — протянула она, глядя в кипенно-белый потолок. — Но так тоже неплохо.

— Так что, есть не будем? — погрустнел Торвальд. После соития он всегда чувствовал голод. Глупо, конечно, и не слишком любезно — после такого следует о любви беседовать, а не бараньи кости обгладывать. Хотя… Что есть соитие, как не тяжкий мужской труд? А после тяжелой работы пожрать — самое оно.

Пожрать и выпить.

Торвальд вздохнул, заранее смиряясь с лишениями, но Ива, встряхнувшись, села в кровати.

— Что значит не будем? Будем! Я за весь день только кофе выпила. Пошли, поможешь, — подняв с пола нижнюю рубаху Торвальда, Ива надела ее, тут же по-хозяйски подвернув рукава.

Торвальд снова вздохнул. У Ивы была нездоровая страсть к его рубахам. Понять ее Торвальд никак не мог. Зачем? Ну зачем?! Есть ведь собственная одежда: женская, пристойная. К тому же нормального размера.

Поначалу это раздражало. Есть мужские рубахи. Есть женские. Ну что непонятного?! Зачем позорить себя и мужчину, надевая несвойственные полу вещи? Но потом Торвальд начал привыкать. И даже обнаружил в этой привычке некоторое странное удовольствие. Мужская рубашка на женской груди выразительно топорщилась, в глубоком вырезе проглядывала ложбинка, и слишком короткий подол, при каждом движении задираясь, обнажал то колено, то смуглое гладкое бедро, а когда Ива наклонялась, и более интересные горизонты.

И что забавно. Те же самые горизонты Торвальд видел не один раз, причем безо всякой одежды. Любуйся не хочу. Но колено, мелькающее из-под его собственной рубахи, почему-то радовало взгляд больше, чем обычное голое колено.

Интересно, это тайный порок всех мужчин? Или не повезло одному только Торвальду?

Вытянувшись на кровати, он наблюдал, как Ива достает из морозного шкафа еду: сыр, яйца, кувшин молока. И крохотный кусочек колбасы, годный только на то, чтобы всплакнуть над ним о неслучившемся ужине.

Торвальд опять вздохнул. Торвальд сел. Торвальд почесал в затылке, с некоторым разочарованием обнаружив при этом, что тщательно выплетенная коса рассыпалась, ощетинившись жесткими прядками волос.

— Слушай…

— Да? — обернулась к нему Ива, сжимая в руках пучок пряной травки. Нет, травка зимой — это хорошо. Это просто замечательно. Но Хелль раздери!

— Ива… А мяса у тебя нет? — наконец-то решился Торвальд.

Это было ужасно грубо. Пребывая в гостях, воспитанный человек не указывает, что хозяевам выставлять на стол, а что нет. Будь это не Ива, а кто-то из местных, Торвальд никогда не решился бы на такое вопиющее пренебрежение правилами приличия. Но с Ивой всегда оставался шанс, что она просто не понимает ошибки. Не бедствует, не скаредничает, а правда не понимает, что воинам для поддержания силы требуется что-то существеннее молока и травы.

— Мяса? — недоуменно нахмурилась Ива. — А колбаса тебе не понравилась?

— Хорошая колбаса. Очень хорошая, — виновато рассыпался в похвалах Торвальд. — Только… ее мало.

— Мало? Вот этого? Ты серьезно? — Ива продемонстрировала Торвальду несчастных полпяди колбасы, словно надеялась, что он признает ошибку. — Хм. Ну ладно… У меня где-то тушенка оставалась. Будешь?

Что такое тушенка, Торвальд понятия не имел. Судя по названию, нечто тушеное. Судя по ситуации, тушеным было именно мясо.

— Конечно, буду, — с преувеличенной радостью согласился он.

А что еще оставалось? Не отказываться же теперь от угощения. После того, как сам это угощение выпросил.

Ива, опустившись на четвереньки, полезла в шкаф. Рубашка, конечно же, задралась, открыв перед Торвальдом весьма живописную картину: полукружья золотисто-медовых ягодиц, сходящиеся между ног узкой щелью. Инги, скальд хренов, торжественно называл это ущельем блаженства. Ну, может, кому и ущелье… Но насчет блаженства Инги попал в точку. Блаженство и есть. Мягкий член, вздрогнув, начал твердеть, и Торвальд посмотрел на него укоризненно. На плотские успехи было потрачено достаточно времени. Того самого времени, которое следовало использовать для важного разговора.

Ну да ладно. Важные разговоры можно и за едой вести. Все равно на ночь глядя никто злоумышленников преследовать не будет. Зачем же тогда отказываться от удовольствия?

Ива, пошарив в шкафу, поднялась, сжимая в руках круглую штуковину с отчетливо металлическим блеском. Торвальд удивленно вскинул брови — лезла-то она за тушеным мясом. Вроде бы.

Передумала, что ли? Или отвлеклась на что-то более интересное? С Ивой такое случалось довольно часто. Вот она режет хлеб — а вот уже чертит магическую ерунду в тонкой записной книге. Для воина, конечно, паршивое свойство характера. А для женщины, да еще и колдуньи… нормальное.

Могло быть и хуже.

Вот Грейдис, скажем, Адальмундова жена. Чуть только минутка свободная выдалась, сразу из дома на крыльцо выскакивает. Стоит, мужикам улыбается, глазками стреляет, жопой вертит. Этому подмигнет, с тем словечком перекинется. А чуть прижми ее, только кривится недовольно. Я, говорит, дома света белого не вижу. Вся в делах, вся в заботах. Ну вышла на улицу, ну перемолвилась с прохожими словом-другим. Какая с того беда? Вроде и крыть Адальмунду нечем — на горячем он жену ни разу не поймал. А вроде и радости от жизни никакой.

Так что ну его в жопу. Пусть уж лучше в книжице чертит. Совершенно безобидная же причуда. Даже милая, если задуматься.

Ива тем временем водрузила свою железяку на стол, за что-то потянула и отломила стальную верхушку. Торвальд, недоуменно нахмурившись, сел на кровати. Могучим телосложением Ива не отличалась и железо ломать не умела.

Хотя… кто сказал, что эта штуковина цельная? Может, она вроде коробка с крышкой? Непонятно, конечно, зачем делать из стали короб — но пришлые часто делают странные вещи.

Нашарив портки, чтобы голой задницей не светить, Торвальд вышел на кухню. Ива уже шуровала ложкой в своей железяке — при ближайшем рассмотрении действительно оказавшейся маленьким металлическим коробком. Она вычерпывала плотно утрамбованное мясо и вываливала его на сковороду. По комнате потянулся сытный и пряный дух, пахло незнакомыми специями, луком, говядиной и густым бульоном. Торвальд сглотнул, а Ива тем временем вывалила разогретую тушенину в плошку. Мелко нарубила свою любимую травку, присыпала ею мясо и гордо продемонстрировала Торвальду.

— Так нормально?

— Да. Просто замечательно, — кивнул он. Живот отозвался согласным бурчанием.