Глава 37. О сомнительной пользе избыточности. И несомненной пользе сдержанности

Дом не принадлежал Иве. Только маленькая его часть — несколько комнат, отделенных совершенно неубедительной дверью. Поняв это, Торвальд ощутил разочарование — но вместе с тем и явственное облегчение. Потому что женщина, владеющая такими несметными богатствами… она… ну… ну… Ну зачем ей, скажите на милость, мужчина, который в тысячу раз беднее?

К тому же эту громадину кто-то убирать должен. Отапливать. Водой обеспечивать. Страшно представить, в какие расходы это выльется. И сколько людей нужно будет нанять. В мире, где даже рабов нет! Безумие. Чистое безумие.

Нет. Такой огромный дом — это все-таки чересчур. Без него лучше. Осознав это, Торвальд кивнул своим мыслям — и отправился осматривать жилище Ивы. Комнат оказалось всего пять. В одной — кухня, наполненная всякими волшебными штуковинами. Некоторые из них Торвальд опознал сразу — плиту, кофеварку, холодильник. Другие выглядели незнакомо. И вызывали сильнейшее желание потыкать пальцами в яркие ряды кнопок — просто из интереса. Будь Торвальд помладше, он бы, наверное, так и поступил. Но не сейчас. Предусмотрительно убрав руки за спину, Торвальд повертел головой, оглядывая полки с посудой, маленький коврик на полу и занавески, почти закрывающие окна.

Вот зачем это, скажите на милость? Если ты хочешь окно — ты не закрываешь его занавеской. Если не хочешь… Тогда не делаешь! Нет окна — нет проблем.

Закончив с осмотром кухни, Торвальд переместился в соседнюю комнату. Судя по всему, она была предназначена для трапез — вокруг длинного узкого стола выстроилось шесть стульев.

Не так уж много, если задуматься. Один для отца, второй для матери, третий для самой Ивы. Остается всего три. А братья-сестры? А бабушки-дедушки, дядья и тетки, племянники, племянницы? Друзья, наконец? Торвальд мысленно прикинул, сколько стульев понадобилось бы ему. Сбился на двадцать третьем, плюнул и перестал считать.

А у него ведь не самый многочисленный род!

Странно. Очень странно. Ива рассказывала, что кровавых междоусобиц здесь не бывает. Самое страшное преступление, если один мужик другого по морде отоварит. И где же тогда родственники? Почему их нет?

Может, моровая болезнь случилась? Не от всего же магия защищает. А может, несчастный случай. Вместе с домом сгорели, допустим.

Хелль раздери! А если в таком вот домище пожар?! Что делать? Ну выскочил ты из своих комнатушек за дверь. И что? Пока крохотная колдовская клетушка до земли доедет — испечешься в ней, как курица в глине. Если успеешь влезть, конечно. А не успеешь — так на лестнице испечешься, в компании других бедолаг.

Торвальд подошел к окну, выглянул вниз и поежился. Как будто с обрыва в пропасть посмотрел.

Нет, прыгать при пожаре — никакого смысла. Разве что принципиально гореть не хочешь. Предпочитаешь о камни разбиться.

То ли дело в Грейфьяле. Если дом полыхнет, хозяева просто на улицу выйдут. Через двери. И не нужно для этого по лестницам горным козлом скакать.

Торвальд с любопытством потрогал стену, оклеенную цветной бумагой, коснулся пальцами дивана — темно-синего, как ночное небо.

— Не скучал? — Ива вышла из ванной, завернутая в белое пушистое полотенце. Вторым она промакивала волосы, то сжимая их в горсти, то отпуская. На фоне белой ткани смуглая кожа казалось медовой, нежно-бархатной, как шкурка крота. Темные глаза сияли, пухлые губы улыбались…

Торвальд, привалившись плечом к стене, молча покачал головой. Ива еще раз протерла волосы и встряхнула ими, расправляя влажные пряди.

— Ох, хорошо-то как… Как я ждала этого момента. Ненавижу потную одежду. И чужие кровати.

Рухнув на диван, она широко раскинула руки — изящная, словно статуэтка из бронзы. Полотенце разошлось, обнажив золотую полоску бедра. Торвальд представил, как ведет по этой полоске языком — от колена вверх, вверх, вверх. Ива, запрокинув голову, хохочет, отталкивает его — не всерьез, шутя.

Интересно, каково это — любить женщину на высоте в тридцать саженей?

— Чему улыбаешься? — выгнула бровь Ива.

— Так. Кое-чему, — Торвальд в сомнении понюхал себя под мышкой. Последний раз он мылся дома — а значит, прошло больше суток. — Пойду-ка я тоже в ванную. У тебя рубаху постирать можно?

— Конечно. Оставь в корзине, я потом разберусь.

На ходу расстегивая ремень, Торвальд толкнул дверь. И остановился, в изумлении оглядывая комнату. Вместительная, раза в два больше, чем в шахтерском домике, она была полностью выложена плиткой. Понизу — темно-синей, с золотыми искрами в глубине, повыше — белой. На полу тоже плитка — серо-бежевая, цвета грязного песка. Торвальд попытался прикинуть на глаз количество, не смог, но это было неважно. Потому что и без подсчетов понятно: плитки тут до тролльей матери.

А посреди всей этой небывалой роскоши стояла чудовищных размеров лохань. То ли из камня, то ли керамическая — Торвальд постучал по ней костяшками пальцев, присел на корточки, чтобы посмотреть на кромку, но все равно не понял. Прямо над этой лоханью из стены торчал кран, над ним болталась лейка душа, так что в целом все было понятно. Для мытья нужно залезать внутрь. Ива именно так и сделала — об этом свидетельствовали капли на белой поверхности, гладкой, как скорлупа яйца.

Раздевшись, Торвальд осторожно шагнул внутрь. Тяжеленная конструкция даже не шелохнулась под его весом. Осторожно коснулся вентиля, повернул, подставив руку под кран. В шахтерском домике вода грелась долго — Торвальд до двадцати успевал сосчитать. А тут сразу попер кипяток. Охнув, Торвальд отдернул пальцы и добавил холодной. Когда струя перестала обжигать кожу, он переключил рычажок, и вода хлынула сверху летним ливнем. Наученный горьким опытом, Торвальд быстро задернул шторку. Вот казалось бы. Подтереть лужу — минутное дело! Но Ива злилась так, словно он не пол в воде утопил, а десяток драккаров. Вместе с гребцами, воинами и добычей.

— Ну как? Ты разобрался?

По ногам потянуло прохладой, и Торвальд высунулся из-за полупрозрачного полотна. Ива, приоткрыв дверь, заглядывала в ванную. Она все еще была в полотенце, но у Кварана Мудрого тупых в роду не случалось.

— Нет. Тут такая штуковина странная… Можешь объяснить? — коварно закинул удочку Торвальд. Ива, недоуменно нахмурившись, подошла.

— Какая?

— Вот эта! — ткнул пальцем куда-то вбок Торвальд. Ива доверчиво наклонилась — и он, подхватив ее под мышки, легко перенес через борт.

— Ай! Я же только что вытерлась! Что ты! М-м-м…

Торвальд оборвал гневные вопли поцелуем. Град шлепков по мокрому телу ослабел, замедлился, потом и вовсе затих. Через мгновение тонкие пальцы вцепились Торвальду в волосы. Ива шагнула вперед, прижимаясь всем телом. Торвальд, не отрываясь от поцелуя, нащупал узел, дернул его и отшвырнул полотенце в сторону. Гребаная лохань была скользкой, словно каток — но какого хелля? Торвальд с детства умел держаться на мокрой палубе даже в качку. Поймав точку равновесия, он подхватил Иву на руки. Она тут же оплела ногами талию, уперлась ладонями в плечи — легкая, гибкая, жаркая.

— Так что за штука? — Ива улыбнулась, белая кромка зубов блеснула между яркими губами.

— Вот эта, — широко ухмыльнулся Торвальд в ответ. И медленно, аккуратно опустил Иву на пол-локтя ниже.

— О-о-ох… — выдохнула она, вонзая ногти в кожу. — Вот эта, значит… Действительно, очень странная. Я бы даже сказала, удивительная.

Держать Иву на руках было легко. Весила она не больше барана. Поэтому Торвальд держал — впитывая ощущение острой, пронзительной близости. Как будто они действительно стали одним целым. Срослись и переплелись, как два дерева, и вода стекала по ним каплями летнего дождя. Лицо к лицу, грудь к груди, бедра к бедрам. Ива отвела ладонями мокрые волосы с его лица, поцеловала в лоб, в переносицу, в губы. И осторожно качнулась, вздохнув — раз, другой. От этих мягких, неспешных толчков в теле вспыхнул огонь. Промчавшись по жилам степным пожаром, он взорвался в голове золотой вспышкой. Рыкнув, Торвальд впился ей в губы жадным поцелуем. И перехватил поудобнее, насаживая на себя так глубоко, как мог. Он больше не чувствовал льющейся сверху воды, не чувствовал скользкой лохани под ногами и мокрой плитки за спиной. Осталась только Ива. И мерное, словно биение сердца, движение.

Удивительно, но после соития ванная комната уже не производила того впечатления, что поначалу. Ну, плитка цветная. Ну, лохань снежно-белая. И что? Мало ли чудес в колдовском мире. Ни о чем не думая, Торвальд, поворачивался, подставляя то спину, то бока, то грудь. Ива, усердно сопя, драла распаренную кожу мочалкой, отчего было и сладко, и щекотно, и немного больно. А оттого еще слаще. По комнате плыл густой сладковатый запах — то ли фруктов, то ли ягод, то ли конфет. Торвальд подумал, что после мытья будет благоухать не хуже коробки с леденцами.

— Чего хихикаешь? — Ива, вернув мочалку на крюк, ладонями пихнула Торвальда в грудь. Он послушно шагнул назад, встал под струи воды, поднял руки, позволяя пене стекать, закручиваясь внизу белым водоворотом.

— Да так. Просто.

Ива, уцепив с полки еще одну бутылку, вылила в ладонь золотой, тягучий, словно мед, шампунь. Посмотрела снизу вверх, сморщила нос, недовольно поджала губы.

— Эй. Я не достану!

— До чего? — не понял Торвальд. Потом сообразил, ухмыльнулся и сел в лохань. — Так лучше?

— Приемлемо, — голос у Ивы все еще был недовольным. — А то хоть стремянку покупай.

Обхватив голову Торвальда ладонями, она принялась втирать шампунь в волосы. Немедленно вздулась шапка пены, здоровенная, как сугроб. Она потекла ленивыми ручейками по шее, поползла по лицу, щипая глаза и заползая в рот мыльной горечью. Торвальд запоздало зажмурился, откинулся назад, позволяя теребить себя, мять и массировать. Время от времени к спине прижимались горячие мокрые груди, щекотно касались ягодками сосков.

Мужской орган реагировал на эти прикосновения очень живо. Обмякший после недавних трудов, он снова начал восставать, намекая, что не так уж и утомился. Но сам Торвальд утомился. И как-то враз это почувствовал. Словно щитом в голову прилетело. Навалилась ленивая тяжесть, мышцы обмякли переваренным тестом, а рот распахнулся в зевке. Получилось не очень любезно. Воспитанный человек не зевает, когда о него трется голая женщина. Торвальд честно попытался захлопнуть челюсти, отчего к сочному зевку добавилось еще и натужное подвывание.

— О-о-о… — протянула за спиной Ива.

— Извини. Что-то я… — Торвальд, не договорив, яростно потер ладонями лицо. Хотел было пару раз хлопнуть себя по морде для вящей бодрости, но Ива перехватила его за локти.

— Не надо. Я тоже устала. Вылезаем отсюда — и пошли спать.

Вяло кивнув, Торвальд поднялся и встал под душ, смывая остатки пены. Ива, выбравшись из лохани, наскоро обтерлась полотенцем, а второе обмотала вокруг головы на манер чалмы. Белая ткань тут же потемнела от влаги.

— Вот. Держи, — она протянула Торвальду еще одно, уже третье по счету. Хотя нет. Пятое. Было ведь еще два — Ива использовала их, когда в первый раз вышла из ванной. И штук десять в шахтерском поселке остались… Сколько же у Ивы полотенец? Вяло, без особого любопытства, Торвальд удивился такому богатому запасу, но мысли вязли, как муравьи в живице. Мазнув по груди рыхлой ворсистой тканью, он вытер лицо и несколько раз сжал волосы, убирая воду.

— Может, ты есть хочешь? — Ива, растопырив пальцы, сотворила свое обычное купальное колдовство. От рук потекли вверх струйки тепла, и она тут же поднесла ладони к волосам, растрепывая их и перебирая, чтобы быстрее сохли.

Поесть вообще-то следовало. Тем более что еды хватало — продуктов Финна дала в дорогу с избытком. Но это же доставать… Потом резать…

Нет. В хелль еду.

— Подсушишь? — Торвальд присел на корточки, чтобы Иве не пришлось тянуться. Поток теплого воздуха коснулся кожи, пальцы мягко скользнули по коже, зарылись в мокрые пряди. Торвальд прикрыл глаза, наклоняя голову то вправо, то влево — словно кот, которого хозяйка начесывает за ушами. Только что не мурлыкал от удовольствия.

— Все, — Ива убрала руки, напоследок легонько щелкнув по лбу. — Спать?

— Спать.

— Тогда погоди чуть-чуть. Я сейчас, — Ива, подняв рубашку, с сомнением повертела ее перед лицом. — Стирать при тридцати градусах, деликатный отжим. Ну понятно.

Торвальд неопределенно пожал плечами. В стирке он разбирался плохо, но полностью доверял мнению Ивы. Если ей все понятно — значит, понятно.

Ива, открыв дверцу, обнажила стальное нутро очередной машины. Отполированная до зеркального блеска сталь была испещрена круглыми дырками, словно тряпка, изъеденная молью. Запихнув в эту сверкающую гладкость рубашку, Ива нажала несколько кнопок. Механизм загудел, подмигивая разноцветными огоньками. Внутренности машины пришли в движение — подхватили рубаху и закружили, то подбрасывая, то роняя. Снизу начала подниматься вода, разбухая белой искрящейся пеной. А поступала она через те самые дыры, которые так удивили Торвальда поначалу.

Но не выливалась. Оставалась в машине. Поразительные вещи творит магия!

Торвальд, приблизив лицо к стеклянной дверце, завороженно наблюдал за медленным, ритмичным коловращением, пока Ива не похлопала его по плечу.

— Ну? Ты идешь в постель?

— А. Да. Конечно.

Оставлять колдовскую стирку не хотелось. В шахтерском домике у Ивы стояла совсем другая машина. Просто небольшая коробочка, в которую кладешь грязную вещь — а достаешь чистую. Никакой пены, никакой воды. Скукота. Торвальд подумал было, что можно еще поглядеть. Не так уж сильно он и устал. Но быстро сообразил, что стирок впереди много. Еще ведь штаны есть. И нательное. Поэтому без возражений покинул ванную, оставив за спиной таинственно жужжащую, плещущую водой машину.

Ива провела его через трапезную, вышла в широкий коридор и свернула налево. Справа тоже была дверь, за ней, возможно, скрывалось что-то интересное. Но Ива свернула налево, и Торвальд послушно последовал за ней.

Спальня оказалась такой же, как и в шахтерском домике — окно, шкаф, кровать, две маленькие тумбочки, комод, кресло. Но шкаф был здоровенный, на голову выше Торвальда, а кровать такая широкая, что на ней три человека уместились бы без труда. На комоде выстроилось в боевые порядки войско бутылочек, баночек и скляночек.

— Иди сюда, — Ива, сдернув покрывало, рухнула на белую простыню. Торвальд осторожно опустился рядом, вслушиваясь, как прогибаются, принимая вес, пружины.

В матрасе. Не сено, не перья, а пружины. Как они до этого додумались, тролль раздери?!

От подушки пахло фальшивыми апельсинами, пылью и затхлостью. Торвальд лег, вдохнул запах пустого одинокого дома. Интересно, каково это — жить без родни? Без ближников, без слуг. Всегда одному. Ива, перевернувшись набок, придвинулась ближе, прижалась щекой к плечу. Торвальд обнял ее, выдохнул в теплые, пахнущие ягодной сладостью волосы. И провалился в сон.