Глава 39. О полетах под звездами, огнях и деревьях

Поначалу Торвальд не понимал, зачем нужно переодеваться в местные идиотские тряпки. Когда он плавал в Визертию, то не заматывался в их хламиды — носил штаны и рубаху, как нормальный мужчина. И никто из недомерочных визертийцев и слова не сказал. А тут вдруг насели: только по-нашему одевайся и никак иначе. Торвальд согласился, только чтобы отношения не испортить. А теперь понял: правильно наседали. Очень правильно. Даже сейчас, в привычной для пришлых одежде, он выделялся в толпе, словно бык в отаре. На голову выше всех остальных, белокожий, светловолосый, он шел по улице, собирая на себе взгляды, как бродячая собака — блох. Когда-то, когда Торвальд был совсем маленьким, в Грейфьяль заглянула группа бродячих музыкантов. Они вели на поводке медведя, обряженного в вышитую жилетку и красный нарядный пояс.

Вот этим медведем Торвальд себя и ощущал. Огромным, нелепым и непоправимо чужим. Люди текли вокруг пестрой рекой, о чем-то разговаривали, смеялись, спорили. Две девчонки в ярких штанишках, облегающих ноги, словно вторая кожа, врезались Торвальду в спину, обогнули его с двух сторон, запрокинув головы, словно дятла в кроне дерева высматривали. И убежали, заливисто хохоча. Ива проводила их неодобрительным взглядом и взяла Торвальда за руку.

— Здесь смотреть нечего, — она сделала неопределенный жест, очертив им возносящиеся в небо дома, фонари, разноцветные мерцающие надписи. — Двинем в центр. Там интереснее. Пошли. Вон там манопланы стоят. На автомобиле ты уже ездил, на манорельсе ездил. Теперь полетаем!

Резко свернув, она потащила Торвальда в сторону, взбежала по узким ступеньками. И вышла на широкую ровную площадку. Там стояло несколько повозок — Торвальд уже научился их отличать по общим признакам. Все до единого повозки пришлых походили на металлические коробки, в которые вделали стеклянные окна. И поставили на колеса.

Хотя конкретно у этих колес не было. Только широкое, толстое днище, словно коробку на подушку поставили.

— Сейчас, — Ива приложила амулет к двери ближайшей повозки. Внутри мигнули огни, раздался мелодичный звук — словно ударились друг о друга два стеклянных кубка. И дверь приглашающе распахнулась. Ива скользнув внутрь, умостилась в кресле — на том же месте, которое занимал слуга-возница. Торвальд сунулся было за ней, но Ива предупреждающе вскинула руку.

— Не сюда, с другой стороны.

Перегнувшись через пустое кресло, она распахнула вторую дверь. Торвальд, согнувшись сушеным сморчком, влез внутрь. И оказался в крохотном, словно кошель, пространстве, таком тесном, что не повернешься. Двинешь одной рукой — толкнешь Иву, двинешь другой — высадишь окно. Ноги упирались в длинный выступ, испещренный колдовскими устройствами и знаками, голова — в низкий потолок.

Прежде чем Торвальд успел выразить недовольство эдаким неудобством, Ива ткнула в какую-то кнопку. Приборы ожили, замигали разноцветными огоньками, заплясали стрелками. Из круглого выступа высунулась штуковина, отдаленно напоминающая хомут, только без верхней части. Небольшая такая скоба, закрепленная на металлическом штыре.

— Ну что? Готов? — улыбнулась Ива. И потянула хомут на себя.

Мир вздрогнул, покачнулся и плавно скользнул вниз. Сначала Торвальд не понял, что происходит. Просто не поверил своим глазам, подумал — мерещится. А потом… Потом отрицать реальность было уже невозможно. Повозка взлетала. Медленно и неудержимо воспаряла ввысь, словно пузырек воздуха в толще воды. Каменная площадка удалялась, уменьшаясь в размерах, а вместе с ней и другие повозки — из здоровенных стальных коробов они превратились сначала в коробки, потом в коробочки. Торвальд вдруг осознал, что парит выше деревьев, просто висит в воздухе между землей и небом. Высоко. Очень высоко. Расстояние ощущалось всем телом — огромная, голодная пустота, убийственная. Дыхание перехватило, голова закружилась, пальцы сами собой вцепились в кресло, сминая бархат обивки. А потом пришло осознание — словно холодной водой в лицо плеснули. Если повозка сейчас упадет — они же умрут. Просто умрут, разобьются о камень. Ну и чего тут пугаться? Если Торвальд не боится плавать по морю. Не боится стоять под дождем из стрел. Не боится обнажить меч против многочисленных и умелых врагов. Так какого же хелля он сейчас трясется? Смерть есть смерть, и эта — не худшая.

— Ты как? — повернула к Торвальду сосредоточенное лицо Ива.

— Я? Я… в порядке, — ответил Торвальд — и понял, что не врет. Внизу все так же темнел камень площадки, утыканный разноцветными шкатулками повозок. Но эта картина больше не вызывала трепета. Ну камень. Ну внизу. И что? Можно подумать, он никогда сверху на камни не смотрел.

Боги. Какие же глупости временами в голову лезут.

— Значит, полетели? — Ива все еще осторожничала, боялась испугать гостя новым развлечением. Это было обидно — ведь сама Ива ничуть не боялась. Девица не испытывала страха! А он… Воин, хирдмен, наследник престола! Торвальд почувствовал, как щеки наливаются жаром.

Твою мать. Позор-то какой. И винить некого, кроме себя.

Торвальд посмотрел вниз. Посмотрел на Иву. Широко, радостно улыбнулся.

— Конечно же, полетели! — воскликнул он так энергично, словно всю жизнь только об этом и мечтал.

А Ива поверила. Вот просто взяла и поверила. Расцвела, заулыбалась в ответ, будто дорогой подарок получила. И плавно выкрутила свой хомут. Нос повозки пришел в движение, медленно разворачиваясь в сторону от домов.

«Ага. Хомут — это такое кормило», — утвердился в своих подозрениях Торвальд. Правда, женщина не может быть кормчим… Но Ива за хомут держалась крепко, оживленно поглядывала по сторонам и в целом выглядела очень уверенно. А значит, понимала, что делала.

Женщина! Кормчий! Не рыбачка, тянущая в лодку сети. Не толковательница примет, предсказывающая, когда отправляться в путь. А кормчий, мать твою! Кормчий! Если бы старый Дагстюр увидел, что его драгоценным драккаром управляет баба, помер бы от изумления.

Но Ива о собственной исключительности не подозревала. Легко, почти небрежно она закончила разворот и перехватилась немного иначе, уперлась большими пальцами в крестовину кормила. Надавила — и повозка медленно, плавно начала наращивать скорость. Лежащая далеко внизу земля заскользила назад — мелькнули и исчезли площадка, лестница, крыльцо дома, из которого они недавно вышли. Улица текла, словно река золотого огня. Ива подняла машину еще выше. Теперь вместо одной улицы Торвальд увидел целую их сеть — свет струился по ним, словно кровь по венам, мерцал и пульсировал. Горели рыжие точки фонарей, ехали повозки, вспыхивали пестрыми искрами стены зданий. И все это великолепие окружала вязкая темнота наступающей ночи.

Словно смотришь на тысячи самоцветов, рассыпанных по черному бархату.

Торвальд забыл о пустоте внизу, забыл о кормчих, забыл о Дагстюре. Он просто смотрел не отрываясь, как плывет внизу сказочный, небывалый мир, сплетенный из темноты и света. Время от времени мимо проносились другие повозки, тоже усыпанные огнями. Словно жуки-светляки в летнюю ночь. Торвальд открыл было рот, чтобы спросить, зачем так обильно украшать металлические коробки. А потом сообразил, что никакое это не украшение. Это сигнал. Такой же сигнал, который зажигают в ночи над скалами, чтобы предупредить мореходов: «Осторожно! Остановитесь, пока еще можете!».

Столкновение на высоте птичьего полета смертельно. Хотя… А что не смертельно на высоте птичьего полета?

Ива что-то сказала, но Торвальд не расслышал. Хотел переспросить, но бархатный ларец ночи качнулся, земля понеслась навстречу, и Торвальд понял — они снижаются.

— Все. Приехали. Это исторический центр, улица Благодарения. Самое красивое место в городе! — Ива улыбалась, явно довольная произведенным впечатлением. — Пошли гулять!

Торвальд, пожалуй, предпочел бы еще полетать. Но хозяйкой здесь была Ива, а гостю негоже противиться воле хозяина. Поэтому Торвальд молча полез из повозки. И обомлел. Город светился. Весь. Ничем не связанные, колдовские огоньки плыли над улицей, сами собой собираясь в небывалый сияющий шатер — складывались в узоры, меняли цвета, колыхались морскими волнами. Какие-то штуковины, похожие на лампы, только здоровенные и очень яркие, развесили на стенах зданий. И направлены они были не вниз, на дорогу, а вверх.

Торвальд сначала не понял, для чего это сделано. Какая польза в светильниках, которые светят на стены? А потом сообразил. Это же украшение! Странное, безумно дорогое — но украшение. Ажурная лепнина, подсвеченная снизу, поразительным образом изменялась — тяжелый камень превращался в кружево из света и тени.

Повозок на этой улице не было. Широкая дорога, мощеная гладкой плиткой, тянулась вперед ровная, как копье. В плитке зачем-то оставили квадраты голой земли, из этой земли росли высоченные раскидистые деревья — и на ветвях деревьев тоже горели фонарики. Красиво, конечно, но… Деревьям место в лесу, не в городе. Почему их не убрали? Это ведь несложно. Спилить ствол, выкорчевать пенек, сверху костер развести, чтобы корни не прорастали. Мужики в Грейфьяле такую работу за пару дней делают. А пришлые почему-то не стали.

Торвальд обернулся и обнаружил под стенами домов другие деревья — в кадках. Это совсем не поддавалось разумению. У вас под ногами земля! Зачем, ну зачем сажать кусты в кадки?!

Торвальд шагал за Ивой, разглядывая странный, удивительный город. Здесь здания были совсем другими. Не высоченные, уходящие в небо донжоны, а приземистые, широкие, богато украшенные. Вокруг окон вилось кружево орнамента, крыши щетинились башенками и острыми, как наконечник стрелы, шпилями.

— Это старый район, исторический, — рассказывала Ива, неспешно шагая рядом. — Ему больше пятисот лет. Это сейчас Талнеаленион огромный. А раньше был крохотным, от края до края за час доехать можно. И мы стоим точно в центре. Наверное, это место можно назвать сердцем города. Вон там, за углом — видишь серебряные крыши? Это дворец Совета Первейших. Там проходили собрания наших э-э-э… избранных правителей. Да, это ближе всего по смыслу, — задумчиво кивнула Ива. — Вон то здание, с колоннами — Театр Золотых фонарей, крупнейший в городе и один из самых больших в Вертексе. Площадь, кстати, так же называется — Площадь Золотых фонарей. Когда-то здесь установили больше тысячи светильников из алхимически синтезированного золота. Потом покажу тебе фотографии — это очень красиво…

Торвальд пытался слушать. Правда пытался. Но мир вокруг был слишком невероятным. Он врезался в сознание тараном, сокрушив его — и все, что мог Торвальд — это смотреть. Вертеть головой, разглядывая здания и деревья, сияющие окна в домах и сияющие огни над головой. Слова текли мимо, едва касаясь сознания. Наверное, это было плохо. Ведь огоньки и башенки — это так, мелочи. Завитушки на ткани бытия. А сведения, которые сейчас пересказывает Ива, могут оказаться очень важными. Отец убил бы за возможность узнать что-нибудь об истории мира пришлых. На самом деле убил бы, и не одного человека.

Чувство вины подняло голову — и Торвальд запнулся, попытался сосредоточиться на рассказе.

— Наш класс несколько раз приводили туда на экскурсию. В музее такая коллекция этнографических материалов из разных миров — ты себе представить не можешь! — продолжала болтать Ива. — Жилища, одежда, бытовые и культовые предметы. Если хочешь, можем сходить. Не сейчас, конечно. Потом, когда освоишься. Сейчас тебе и нашего мира за глаза хватит, — она рассмеялась, и Торвальд неуверенно улыбнулся в ответ. Значения новых слов были известны — музей, экскурсия, этнографические материалы. Но… Хранить ветхое барахло? Изучать его? За каким хеллем?! И ладно бы собственное барахло, наследие предков. Так нет же. Чужое! Тащить из других миров, исследовать, детям показывать.

Боги. Какая чушь.

Вынырнув из размышлений, Торвальд понял, что опять перестал слушать. Ива перескочила на новую тему, вдохновенно рассказывая о какой-то библиотеке, в которой хранились многие тысячи книг. В этих книгах рассказывалось о магии, и любой желающий мог взять их для прочтения.

То-то Инги обрадовался бы. Тысячи книг! И все про колдовство. Да братец наизнанку бы вывернулся, чтобы туда попасть.

Он, наверное, и рассказ Ивы внимательно слушал бы. Задавал вопросы, запоминал ответы. Не таращился по сторонам, как осел на пожаре.

Потом Эйнару все обстоятельно пересказал бы. По делу, а не «Там такие дома, там повозки по небу летают, там огни горят!».

Сзади раздался мерный металлический перестук. Торвальд обернулся — и окаменел. К ним приближалась еще одна повозка — и какая! Невысокая, чуть больше тех, что разъезжали по улицам, и длинная. Она была составлена из многих частей, чем здорово напоминала манорельс, но никаких металлических лент в земле не было. Повозка, выкрашенная в ярко-красный цвет, вся в золотых мерцающих огнях, приближалась совсем медленно — чуть-чуть быстрее прогуливающегося пешехода.

— Ох ты… — восхищенно выдохнул Торвальд. — Ого. Что это?

— Где? — обернулась Ива. — А, это. Экскурсионный трамвайчик. Ездит по периметру площади. Хочешь покататься?

— Конечно!

Ива подняла руку, взмахнула ею, и трамвайчик остановился.

Они влезли во второй по счету вагон. Там уже сидела старуха, а рядом с нею — мальчик лет пяти. Он с интересом таращился в окно, а старуха что-то рассказывала. Когда Торвальд вошел, мальчик поглядел на него, и окаменел, приоткрыв рот. Как будто двухголового теленка увидал. Старушка неодобрительно нахмурилась, повернулась, чтобы проверить, на что смотрит ребенок — и тоже застыла, вытаращив глаза.

Торвальду стало неловко.

— Приветствую вас, — любезно поздоровался он, бочком отступая в сторону. — Хороший сегодня денек. Солнечный.

Ива дернула за руку, кивком указала на место у окна, и Торвальд с немалым облегчением нырнул за спинку кресла.

— Чего они? — прошептал он, склонившись к Иве. — Я что-то не так сделал?

— Нет. Ты все делаешь замечательно. Просто… э-э-э… просто немного необычно выглядишь, — смущенно отвела взгляд Ива. — И… э-э-э… у нас не принято здороваться с незнакомыми людьми.

— Почему?

— Потому что. Не принято, и все. В Талнеаленионе слишком много людей, если с каждым здороваться — рехнуться можно.

— Да. Ну ладно.

Объяснения Торвальд не понял. Как это — не здороваться? Поприветствовать человека, справиться о его здоровье, припомнить общих знакомых — это же первый признак воспитанности. И дружеских намерений. Но в каждом краю свои правила. Удивленно двинув плечами, Торвальд откинулся в кресле.

Как же здесь все-таки странно. Хотя… для местных он, Торвальд, тоже ужасно странный.

Когда послы пришлых впервые приехали в Грейфьяль, мальчишки бежали за ними по улицам с улюлюканьем и свистом. Потому что пришлые были странные. Чужие. Неправильные. В городе их называли заморышами и черными карликами, над ними смеялись, их избегали. Потом послы начали раздавать колдовские подарки, и отношение изменилось. Но все равно их считали уродливыми.

Теперь Торвальд хорошо понимал, что чувствовали несчастные послы.

Интересно, для местных он тоже урод? Слишком огромный, слишком бесцветный? Как белый медведь?

Торвальд обернулся, выглянув в просвет между креслами. Мальчишка все так же таращился на него, в изумлении приоткрыв рот. Торвальд улыбнулся. Мальчик, помедлив, ответил осторожной улыбкой. Торвальд помахал рукой. Мальчик махнул в ответ — слабо, неуверенно, но не испуганно. Сейчас по-хорошему следовало угостить ребенка — сухариками, орешками, сушеными ягодами. Но ничего подходящего в карманах не было, поэтому Торвальд просто подмигнул. Старушка, вместо того, чтобы расслабиться, гневно поджала губы, дернула внука к себе, почти усадив на колени. А Ива тыкнула Торвальда в бок.

— Все, хватит. А то бабка сейчас полицию вызовет.

— Да я успокоить ребенка хотел!

— Я понимаю. Но будем снисходительны к старушке. Она боится.

— Я могу… — Торвальд прикинул, что можно преподнести женщине в качестве дружеского подарка. Но все ценные вещи остались у Ивы дома, в кармане болталась только пачка салфеток и ключи. — Ничего не могу, — вздохнул Торвальд. — Ну и Хелль с ней. Хочет бояться — пускай боится.

Выкинув вздорную старуху из головы, он развернулся к окну. И забыл обо всем. За стеклом из земли в небо били струи воды. Точнее, не из земли, а из мраморной чаши, но все равно — вода, вопреки своей природе, стремилась не вниз, а вверх. Сотни, тысячи струй взлетали то одновременно, то по очереди, вырастали и уменьшались в странном завораживающем ритме. Конечно, здесь тоже были огни — в чаше, в днище и в стенах. Они окрашивали воду в сияющий золотой цвет, отчего казалось, что перед Торвальдом взлетают и падают капли расплавленного металла.

После устремленного к небу водопада за окном проплыло дерево, усеянное огромными белыми цветами. Судя по блеску, дерево было из металла, а цветы светились голубоватым светом. Потом была странная сфера, тоже светящаяся, внутри стояли столики, за ними сидели люди что-то ели. За сферой следовала гигантская статуя то ли мужчины, то ли женщины — в длинном балахоне, с лицом, скрытым под капюшоном. В руках статуя держала огромный, выше любого дерева, посох, увенчанный голубым сияющим шаром. Торвальд, прилипнув к стеклу, таращился на эти безумные чудеса. Не было ни хитроумного Инги, ни Эйнара, ни пропавшего алтаря. Только сияющий, удивительный мир, один за другим разворачивающий свои лепестки. Торвальд намеревался рассмотреть их все.