Глава 15. О сложных решениях и соблазнах

Одежды на Иве не было.

Ну то есть вообще.

Абсолютно.

Тусклый свет масляного светильника теплой волной стекал по смуглым плечам вниз, к маленьким, но крепким, округлым грудям — ровно таким, какие поместятся в руку. Торвальд почти почувствовал, как прикасается ладонями к горячей коже, и эта мысль отозвалась мучительно-сладким спазмом в паху.

Да, руки. На грудях. Потом провести ладонями по гладкому животу, золотому, как августовский мед, по узкой талии и маленьким, но таким круглым бедрам. И ниже, ниже… Туда, где должен темнеть треугольник волос, но его почему-то нет, и плевать, что нет, так тоже отлично, так просто здорово… Туда, в глубину, в жаркую, влажную глубину, такую голодную, такую жаждущую… Торвальд качнулся вперед, поскользнулся на квашеной капусте и звонко врезался коленом в пол.

— Твою мать!

Боль стегнула, пробуждая сознание, и мара, подернувшись рябью, исчезла. Перед Торвальдом стояла совершенно обычная Ива, в штанах и дурацкой кофте, сжимая в руках соломенную куклу. Но лицо, лицо… Она смотрела на Торвальда широко распахнутыми глазами, темными от желания, и, кажется, вообще не мигала. Медленно, словно во сне, Ива приоткрыла рот, тягуче, пьяно выдохнула и скользнула кончиком языка по губам. Торвальд зачарованно проследил за этим движением, ощутив внезапное желание прикоснуться к влажному следу пальцем. Провести, надавить — сначала пальцем, а потом языком, углубить поцелуй, прижимая к себе тонкое, почти невесомое тело…

Ах ты ж сука!

Торвальд оглушительно свистнул, выдергивая Иву из морока, и для верности саданул Дагстюра кулаком в печень.

— Еще раз так сделаешь, я тебе башку проломлю, мудила! Не посмотрю, что ты корабел хренов! Ива, чего стоишь? Делай, что ты хотела делать!

Торвальд навалился на Дагстюра потяжелее, словно бы невзначай развернувшись вполоборота. Так, чтобы Ива не видела вздыбившиеся в шагу штаны. Было и стыдно, и сладко, перед глазами все еще стояла обнаженная Ива, протягивающая руки. И звенела в голове, словно осенняя муха, неотвязная, настырная мысль: «Какая же она гладкая. Там. Совсем, совершенно гладкая». От таких мыслей проблема в штанах только росла, хотя, казалось бы, куда уж еще. Торвальд, не меняя положения, снова врезал Дагстюру по печени, на этот раз уже из чистой мстительности.

Ну мужик же, ну должен же понимать! Ладно колдовство, ладно доской чуть не пришиб — но должны же быть, мать его, границы!

— Ива! Ива! — Торвальд пронзительно свистнул, разрушая нездоровое очарование момента. — Что ты там делать собиралась?

— А? Что? — голос у нее был сиплым, словно после долгого бега. — Да. Сейчас.

Вытащив из ножен кинжал, Ива быстрым движением отрезала клочок редких пепельно-седых волос.

— Придержи его, мне кровь нужна, — выдохнула она, склонившись над Торвальдом. От горячего влажного дыхания волосы на загривке встали дыбом, а за шиворот словно жара сыпанули.

Вот такое у нее лицо, значит. Когда она хочет мужчину. Мягкое, томное. Жадное.

Вот такой голос.

Вот такое дыхание.

Торвальд тряхнул головой и прикинул, не врезать ли Дагстюру еще раз. Не то чтобы он всерьез думал, что этот мудак все еще продолжает колдовать. Нет. Дагстюр просто взбаламутил воду, и теперь по ней расходятся бурные, широкие круги. Все, что может сделать Торвальд — это глубоко дышать, не смотреть на Иву и ждать, когда кипящая кровь подостынет.

Или не ждать… Быстренько сделать то, что нужно сделать, схватить Иву в охапку и затащить на ближайший сеновал. Наверняка она будет не против.

Кстати. А сеновал-то недалеко. От крыльца направо, за угол — и вот он, родимый. Сено свежее, душистое, мягкое… И дверь вилами подпереть…

Да что ж такое-то! Торвальд снова замотал головой, словно телок, оглушенный ударом в лоб, и с силой прикусил нижнюю губу. Короткая острая боль немного прояснила мозги, и он попытался сосредоточиться на действиях Ивы.

Ну колдовство же. Изгнание духов, или как оно там. Когда еще такое увидишь. Смотри, Торвальд, смотри, это единственный в жизни шанс! Будешь потом внукам рассказывать.

Ива, примерившись, осторожно кольнула Дагстюра в предплечье, собрала отрезанной прядкой выступившую капельку крови и начала скатывать ее в жгут, что-то тихонько приговаривая. Лицо у нее сделалось сосредоточенным и напряженным, взгляд застыл, над верхней губой проступили мелкие капельки пота.

Наклониться и слизнуть их, коснуться кончиком языка кожи, потом яркого, мягко очерченного рта, почувствовать, как Ива сначала застынет, напряжется — а потом выдохнет, качнется навстречу…

Твою мать! Торвальд, соберись! Даже у слабой девицы получилось, а ты какого хрена до сих пор слюной капаешь?!

Ива говорила все медленнее и медленнее, с физическим ощутимым усилием, словно брела по болоту по колено в воде. Дагстюр, сначала притихший, тревожно завозился, засучил ногами, что-то забормотал — на чужом шипящем наречии, слепляя слова и звуки в одну невнятную кашу. Торвальд напрягся, приготовившись, но ничего особенного не произошло. Пару раз дернувшись, Дагстюр тоненько взвизгнул, обиженно шмыгнул носом и обмяк. Изумленный до глубины души Торвальд услышал тяжелый, раскатистый храп, совершенно не сочетающийся с этим тщедушным тельцем.

— Это что? Это чего он? — испуганно отдернул руки Торвальд. И тут же снова придавил храпящего Дагстюра к полу.

Ну что за глупости! Нельзя верить противнику, нельзя терять бдительность! Сейчас он храпит, весь такой слабый и беспомощный, а потом — раз! — и у тебя нож из брюха торчит. Совсем мозги от похоти расправились. Ну кто бы мог подумать! Такая вроде бы мелочь безобидная. Не проклятие, не злой заговор, всего лишь голую бабу показали. А сколько от этой бабы вреда!

Вот правильно все-таки отец говорит. У хорошего правителя не должно быть эмоций. У него должны быть мозги.

Тихо, с напряженным усилием договорив, Ива раздвинула кукле грудь. Свалянная в крохотный плотный комочек прядь волос скрылась в соломе, и Ива пригладила сухие, ломкие стебли пальцем.

— Вроде бы все. Отпускай, теперь это просто Дагстюр.

— Уверена? — наученный горьким опытом, Торвальд не торопился убирать колено с поясницы, вжимая Дагстюра лицом в пол.

— Не совсем. Я экзорцизм первый раз провожу, но насколько помню инструкцию — вроде бы все по плану идет. Абсорбирующий узел нагрелся, кровь свернулась, пациент вырубился.

Поколебавшись, Торвальд все-таки поднялся с пола, брезгливыми движениями отряхивая со штанов капусту.

Нет, ну а что делать прикажете? Сидеть на этом гребаном Дагстюре до ночи? Может, еще и колыбельную ему спеть — чтобы лучше храпелось?

— И что дальше?

— Мне нужен огонь, — Ива подбросила на ладони соломенную куколку, и Торвальд неодобрительно поморщился. К магическим предметам надлежит относиться с уважением. Даже если это всего лишь глупая кукла без лица.

— Огонь — это запросто. Пошли, — Торвальд еще раз окинул Дагстюра полным сомнения взглядом, но все-таки пошел к двери. Которая внезапно оказалась запертой. — Эй, Катла! Открывай! — Торвальд грохнул кулаком в дубовые доски. — Ты что творишь!

— А ты кто? — настороженно спросили из-за двери.

— Ты спятила?! Забыла, кого позвала с мужем твоим безумным возиться?!

— Назови себя, — упорствовали из-за двери. — Скажи, кто ты такой!

— Торвальд Эйнарсон, хирдмен и наследник престола! Открывай хеллеву дверь, женщина, пока я не выбил ее!

— Сейчас! — голос у Катлы почему-то стал радостным. Словно эта странная всю жизнь мечтала, чтобы ее отругал парень, по возрасту годящийся ей в сыновья. — Уже открываю!

Щелкнул замок, и дверь наконец-то распахнулась.

— Торвальд! Это ты! Слава богам! — Катла упала ему на шею и залилась слезами.

— Конечно, Торвальд. А кто еще? — растерялся Торвальд.

— К примеру, принц Ситри, — подсказала ему в спину Ива. — Где один, там и другой. Вполне обоснованные опасения.

Торвальд замер, уставившись пустым взглядом в стену.

Это что, он мог?.. И корона из обруча?! Он, Торвальд?!

Хотя, если Синдри не побрезговал Дагстюра оседлать, он, Торвальд, наверняка рисковал намного сильнее.

Только идиот не поменяет старое тело на молодое, а плотника — на сына ярла.

— Знаешь что, — Торвальд развернулся к Иве, стараясь говорить спокойно и вежливо. — Ты, пожалуйста, предупреждай о таких мелочах. Если я могу спятить на ровном месте, хотелось бы знать об этом заранее.

— Хорошо. Буду предупреждать, — очень серьезно кивнула Ива. Так, словно точно знала — причины для предупреждений обязательно будут.

Замечательно. Ну просто замечательно.

— Катла, забирай своего муженька. Он там дрыхнет в капусте, — Торвальд небрежно махнул рукой, перечеркивая этим жестом собственный запоздалый испуг. — Ива, пошли.

Не оглядываясь на суетящихся за спиной женщин, он пошел прочь, совершенно уверенный, что Ива последует за ним.

Ну а как еще-то? Не с Катлой же ей оставаться и с бабским воинством, причитающим вокруг дрыхнущего Дагстюра. И не просыпается ведь, поганец! Переполошил всех, служанок перещупал, голой задницей посветил – и дрыхнет аки младенец.

— Вот тебе огонь, — Торвальд указал на выложенный камнями прямоугольный очаг, в котором весело плясало рыжее пламя. Ива, приблизившись, подержала куклу в руках, внимательно вглядываясь в гладкое пустое лицо, еще раз поправила солому на груди в том месте, где скрывался пропитанный кровью колтун, коротко размахнулась и бросила ее в огонь. Сухая трава полыхнула, осыпаясь черным невесомым пеплом, из груди у нее вырвался сноп белых пронзительных искр, закружился над очагом и лениво, плавно потянулся к оконцам под крышей. Торвальду вспомнилась осенняя мошкара, ищущая спасения от мороза на мордах овец. Вспугнутая случайным движением, она поднималась, зависала сонным вибрирующим облаком, словно не понимая, что нужно делать и куда лететь, а потом снова опускалась на теплую шерсть. Встревоженный этой мыслью, Торвальд попытался встать между Ивой и очагом, но искры, кажется, не собирались возвращаться, а Ива не желала смирно стоять сзади.

— Эй! Ты чего? Мне же не видно! — высунувшись из-за плеча, она с любопытством наблюдала, как последние мерцающие искорки света растворялись в высоком голубом небе.

И в самом деле, чего это он? Что может сделать воин с мерцающими искрами? Только поссать на них — но вряд ли это поможет.

Проводив взглядом последнюю искру, Торвальд развернулся к Иве. Та неожиданно смутилась, отвела темные с поволокой глаза, спрятала их за длинными черными ресницами. Словно думала она сейчас вовсе не о той сущности, что рассыпалась белым холодным огнем, не о Дагстюре и точно уж не о Катле.

— Пошли, — Торвальд, подхватив ее под локоть, притянул к себе — пожалуй, ближе, чем следовало, но Ива не возражала. — Что это было? Что ты сделала?

— Я? — Ива, задрав голову, поглядела на него снизу вверх, приоткрыв яркие влажные губы. — Я перенесла сущность в абсорбирующий узел из волос пациента. Для нематериальной субстанции разница несущественна, за клочок волос она вцепится так же крепко, как за всего Дагстюра. Потом я поместила сущность в новое тело, пускай и условное. Кукла же все-таки тело — голова, руки, ноги и все такое. Ну и в конце я это тело уничтожила. Принцу Ситри пришлось убираться, откуда пришел. Ну, или он получил возможность вернуться. Как посмотреть. Будь я принцем Ситри, не хотела бы я стать Дагстюром.

— Я не принц Синдри. И тоже не хочу становиться Дагстюром, — признал справедливость аргумента Торвальд. — И откуда же эта хрень взялась?

— Скорее всего, кто-то проводил любовный обряд. Ситри специализируется на влечении и похоти. Он почуял призыв, заглянул на огонек — и каким-то образом зацепился за Дагстюра, намеренно или случайно, понятия не имею.

— Но Катла клялась, что не проводила никаких обрядов.

— И ты ей веришь?

— Я? Катле?!

Ну да. Глупость сморозил.

Конечно, эта курица проводила какой-то обряд. Заметила, наверное, что муженек на служанок пялится охотнее, чем на ее дряблую задницу. А может, мужская сила у Дагстюра на убыль пошла, и Катла решила взбодрить супруга. Напортачила, как всегда, дурочка криворукая, ничего не поняла, испугалась и затаилась, как мышь в норе. А когда ситуация вышла из-под контроля, побежала плакаться Финне, чтобы та решила проблему.

Привет, Торвальд! Ну на хрена тебе эти куропатки? Сегодня мы охотимся на принца Ситри!

Что, в общем-то, не так уж и плохо. Куропаток хоть завтра можно мешок набить, а принцы не каждый день попадаются.

Дернув задвижку, Торвальд распахнул дверь и вышел на крыльцо. Теплый, прогретый солнцем воздух ударил в лицо, наполнил легкие, вышибая из них затхлый аромат гребаной капусты. Рядом остановилась Ива, тем же движением задрав узкое личико к небу. Косая тень от ресниц трепетала на смуглых щеках.

Торвальд с болезненной ясностью почувствовал, что если он сейчас обнимет ее за талию, привлекая к себе – Ива не отстранится. Наоборот, придвинется ближе, обопрется всем телом, и нужно всего лишь подхватить ее на руки, пронести несколько шагов — и пнуть дверь сеновала.

Просто. Пнуть. Гребаную. Дверь.

Именно этого так хотел отец. Именно этого прямо сейчас хочет Торвальд. Именно этого хочет Ива.

Вот только Торвальд не понесет ее на сеновал.

Потому что это неправильно.

Соблазнить сейчас Иву — все равно что кошель у пьяного друга вытащить. Низко и недостойно.

Когда женщины ложились к Торвальду в постель — они ложились потому, что желали Торвальда. Ну, может, не всегда Торвальда, может, иногда подарков и покровительства — но они сами этого хотели! Такова была их воля!

А не какого-то гребаного Ситри. Это же унизительно, в конце концов! И для Торвальда, и для Ивы. Порядочная девица благородного происхождения, умная и отважная — разве такого обращения она заслуживает?

Торвальд отлично помнил слова отца. И полностью признавал его правоту. Честь одной-единственной девицы не может стоить больше, чем благо всего Грейфьяля. Но даже в таком деле не следует опускаться ниже уровня, после которого перестанешь уважать себя.

К тому же отец говорил о глубокой привязанности. Настолько глубокой, что ради нее можно предать собственный народ. Но откуда взяться привязанности в ситуации, когда любовников объединяет только случайная похоть? Да еще и навеянная каким-то, на хрен, Ситри?

Сегодня Торвальд воспользуется ситуацией, а завтра морок развеется, оставив после себя только горечь и сожаления.

Нет. Никакого, мать его, сеновала.

Осторожно, словно касаясь крыла птицы, Торвальд погладил узкое худое плечо. Ива не возражала, она действительно придвинулась ближе, улыбаясь солнцу мягкой ленивой улыбкой.

— Поехали домой, — сказал Торвальд. — Я тебя провожу.

— Что? А, да. Действительно, — Ива поглядела на него удивленно и, кажется, разочарованно, но улыбку на губах удержала. А может, и в самом деле не слишком-то и расстроилась. — Надо работать работу. Через два дня мне расчеты нужно сдавать, а я преступно пренебрегаю обязанностями.

— Так уж и преступно, — хмыкнул Торвальд, подставляя колено. По-хорошему нужно было заставить Иву самостоятельно сесть в седло. Пора уже, хватит прятаться за собственной беспомощностью. Но отказать себе в маленьком удовольствии Торвальд не смог, а потому похлопал ладонью по бедру. — Ставь ногу сюда и отталкивайся.

— Я же тебе штаны испачкаю!

— Шутишь? — Торвальд оттянул двумя пальцами влажную ткань, от которой остро и вкусно разило капустным рассолом. — Хуже им точно не будет. Давай, становись!

Ива послушно уперлась ботинком в бедро и оттолкнулась. Торвальд, подхватив ее руками под бедра, продолжил и усилил это движение, забросив Иву в седло. Всего лишь помощь учителя своей ученице. Ничего такого. Ничего особенного.

Вес тела. Ощущение мягкого, плавного изгиба плоти под ладонями. Тепло и податливость, запах и прикосновение, движение мышц, так явственно ощущающееся под тканью.

Ничего. Особенного.