Глава 22. О терпении, которое не бесконечно

Стражник на этот раз был новый — но такой же козлина, как старый. Сначала он долго разглядывал Торвальда, взвешивая на внутренних весах, потом неспешно расспрашивал, на каждый ответ так кривя губы, словно бы не вполне верил. А может, и совсем не верил, только подтверждения обмана пока не нашел.

— Значит, Ивангелина? Недавно приехала? И откуда же ты ее знаешь, если недавно приехала? С чего вдруг артефактору в ваш городок таскаться, по какому такому делу?

Торвальд, гоняя желваки, отвечал — терпеливо и вежливо, не позволяя себе ни досады, ни гнева.

Познакомил Барти. Да, топограф. Да, приятели. Нет, подождать нельзя. Да, дело срочное.

А стражник ведь совсем дурак. Нет бы в будочке своей прятаться. Доски, конечно, тоненькие, но хоть какая-то да защита. Так нет же. Выперся, стоит, на косяк дверной облокотившись. Башкой коротко стриженной вертит.

Поглядывает эдак снисходительно. А ведь топорик с пояса снять — это секунда дела. Размахнуться и бросить – вторая. Этот придурок даже понять не успеет, что за хреновина у него во лбу выросла.

Единорог, пальцем деланный.

Но отец не одобрит.

Да и Ива, пожалуй, тоже. Пускай стражник и козлина, но ведь соплеменник же.

Никто не любит, когда убивают соплеменников.

Поэтому Торвальд, смиряя гнев, отвечал, объяснял и просил. Вежливо просил. До зубной боли вежливо.

И стражник наконец-то сдался. Ушел в свою будочку, переговорил с кем-то невидимым и высунулся в окно.

— На работе твоя Ивангелина. Часам к пяти освободится. Это еще… — он посмотрел куда-то в сторону и вверх, будто там, в будочке, на потолке висело солнце. — Это тебе больше двух часов ждать.

— Твою… — Торвальд проглотил ругательство, но стражник все равно понял и кивнул — неожиданно сочувственно.

— Это да. Погода говно.

— Не то слово.

Торвальд тоскливо посмотрел вверх, в низкое серое небо. Тяжелые тучи летели по нему, словно корабли под парусами, и дождь получился косой, ледяной и мерзкий. Ветер пузырем вздувал тяжелый кожаный плащ, забирался за шиворот, хлестал влажными ладонями щеки.

Не стоило сегодня ехать за Ивой. Ни одна нормальная женщина не выпрется из дома в такое ненастье без уважительного повода. А труп — повод, прямо скажем, хреновый.

Какого Хелля Торвальд решил, что она захочет поехать? Но ведь решил же. И так твердо решил, что даже не усомнился. Вскочил на коня и гнал как на пожар. Зачем? Боги, ну вот зачем?!

А может, и поехала бы. Если бы не дела. Торвальд помнил лицо Ивы, когда они обсуждали смерть Хагни. Помнил охотничий азарт в ее глазах. Ради такого азарта дождь можно перетерпеть. Да и плащ волчий у Ивы есть. Большой, теплый. Красивый.

Все-таки хорошо Торвальд придумал с плащом.

А вот с поездкой этой — не очень.

Ну какая, мать ее за ногу, работа?! Порядочная девица дома должна сидеть! Прясть. Вышивать. Иногда на покойников смотреть, если уж есть такая надобность. А она есть!

Мысль крутилась в голове, как окунек в ведре — крохотная, верткая, быстрая. Поймать ее не удавалось, мысль ускользала, манила серебряным блеском, била хвостом и ускользала. Раз за разом. Раз за разом. Раз за гребаным, сука, разом. К отцу с таким идти было глупо, к парням из хирда — бесполезно. Может, стоило поговорить с Барти… но первого покойника Барти не видел. Да и… не было в Барти азарта. Вот того, правильного. Охотничьего. Азарт ловчей собаки, почуявшей след. А у Ивы — был.

И сиськи — были. Память услужливо подбросила Торвальду картинку, донельзя неуместную, но от этого не менее жаркую. И не то чтобы он действительно руководствовался этими соображениями, выбирая, кого же позвать, Иву или Барти. Нет, не руководствовался. Но все-таки с сиськами лучше, чем без них. Такую очевидную истину нельзя не признать.

Торвальд снова поглядел в небо. Дождь зарядил сразу после полудня и явно не собирался останавливаться.

Дорога раскисла, покрылась глянцевыми свинцовыми лужами, по которым ветер выдувал мелкую серебряную рябь. Ждать при такой погоде — это совсем уж себя не любить. И домой возвращаться глупо. Пока туда доедешь, уже и обратно пора.

Может, под козырьком сторожки подождать? Туда вроде почти не забивает.

Словно услышав мысли Торвальда, стражник высунулся из окошка:

— Ты, парень, извини, я все понимаю. Сам не хотел бы по такой погоде лишний раз таскаться. Но внутрь тебя пустить не могу. Не положено.

— А кто узнает? — коварно прищурился Торвальд. — У меня, кстати, лещина медовая есть. Будешь?

— Эх, черт с тобой. Заходи, — стражник все-таки распахнул дверь, обнажая скудное нутро своей будочки. Пара хлипеньких стульев, крохотный стол и какие-то странные штуковины на нем, подобия которым Торвальд не мог отыскать. Сундучки? Нет, не сундучки. Коробы? Нет, не коробы. Что-то угловатое, непонятное, с яркими странными знаками на металлических серых боках.

Колдовское, небось.

Но это не страшно. К колдовству Торвальд, можно сказать, привык.

Шагнув через порог, он вытащил из-за пояса топор, пристроил в углу и отвязал кошель.

— Угощайся. Свежие совсем, вчера только в меду варены.

Торвальд наклонил кошель, и золотые круглые орехи покатились по столу, оставляя на досках липкий след.

Хотелось, конечно, Иве сладости поднести. В первый раз Торвальд не догадался подарочек с собой прихватить, но в этот раз подумал заранее. И все равно не судьба.

Проводив грустным взглядом рассыпавшиеся орехи, Торвальд осторожно опустился на стул. Хлипкое дерево скрипнуло, но выдержало, а стражник, нырнув куда-то под стол, извлек кружки, плеснул в них воды, сыпанул какого-то порошка.

— Ну, раз уж нам здесь два часа сидеть, а погода говно говном, давай-ка попьем горячего, — стражник провел пальцами над кружками, и вода взбурлила, выплескиваясь короткими плевками на стол. Потянуло незнакомым терпким запахом — плотным, бархатным, горьким. Совсем не травяным, не фруктовым, не ягодным. Непонятно каким. Стражник побултыхал в кипятке маленькой, словно бы детской ложечкой, добавил к темному порошку белого порошка, снова побултыхал. И протянул кружку Торвальду. — Я бы чего покрепче предложил, но извини. На работе не положено.

Да и не стоит крепкое с чужаками пить. Особенно с вооруженными чужаками. Особенно на посту.

Понимающе кивнув, Торвальд принял кружку, подул в нее, охлаждая напиток, и сделал глоток. Ох ты ж мать твою! Твою мать!

Напиток был горьким. По-настоящему горьким. Эта густая кисловатая горечь обволакивала рот, но за ней сразу же проступала сладость, но сладость слишком слабая, едва слышная. Горечь она не забивала.

Торвальд очень старался удержать лицо, но, видимо, не удалось. Стражник, поглядев виновато, подвинул к нему баночку с порошком, белым и колким, как снег-крупка.

— Вот, добавь, если мало. Я-то с одной пью, но признаю — с таким кофе, пожалуй, одной будет мало. Ну сколько раз просил кофе-машину поставить! Сидишь тут целыми днями, скучаешь, на пустырь этот унылый таращишься. Хоть бы кофейку нормального попить — так нет же!

Послушно всыпав в чай ложечку белого порошка, Торвальд размешал и пригубил. Действительно, стало слаже — но все-таки далеко от идеала. Поэтому Торвальд добавил еще одну, еще и еще. На пятой ложке он счел результат удовлетворительным — сладость почти заглушила мерзкий вкус, но если бы Торвальду пришлось выбирать, он лучше бы обычного кипятка выпил. Вот с этим вот белым порошком. Без черного.

— А мне Сэлли про тебя рассказывал, — продолжал болтать стражник. — Говорил он, что к актефакторше новенькой ухажер из местных приезжает, здоровый такой, белобрысый. Но я думал, что у вас так, встретились разбежались. Девки-то у нас одинокие, погулять, когда есть возможность, не откажутся. Но гулять предпочитают с комфортом… А у вас, я гляжу, все серьезно.

Торвальд вопросительно поднял брови.

— Ну а как же, — охотно пояснил стражник. — Если девушка соглашается на свидание в такую дерьмовую погоду, значит, готова идти на жертвы. А если готова идти на жертвы, значит, серьезно все. Повезло тебе, парень, — перегнувшись через стол, стражник одобрительно хлопнул Торвальда по плечу. Чему-то удивился, похлопал снова, теперь уже изучая, ощупывая. — Ого! Ни хрена себе! Ого! Да я такие банки даже в тренажерке накачать не смог. С персональным, мать его, тренером. Теперь понимаю, что в тебе артефакторша наша нашла! Солидно, мужик! Уважаю! — стражник снова хлопнул его по плечу. — Ты смотри, девочку нашу не обижай! Девочка хорошая, огонь девочка! И фигурка, и темперамент! Я бы и сам… Но я с нашими путаться не рискую. Лучше с вашими. С вашими оно как? Подарил амулетик, цацки какие-то, шоколадку принес — и всё, все довольны. Пообщались, помиловались, разбежались. С нашими так не пройдет… Замутил я как-то с телочкой из бухгалтерии. Так эта дура подговорила подружку-кадровичку мой телефонный номер в личном деле посмотреть. Месяц потом названивала с претензиями. А зачем? Я что, с родителями ее знакомить собирался? Жениться обещал? Не-е-ет, — протянул стражник. — Мне было скучно, ей было скучно. Встретились, развеялись, разогнали кровь. Ну на хрена это все в нормальную жизнь тащить? — стражник, покачав головой, сделал глоток из кружки. – Так что, мужик, я тебя понимаю. С чужими бабами проще, чем со своими. И честнее. Подарками обменялись, удовольствие друг другу доставили — и все, и финиш. Никто никому ничего не должен.

Стражник все говорил и говорил, быстро, непонятно и громко. Торвальд поначалу пытался вникать, потом плюнул, расслабился и просто кивал, а в самых эмоциональных местах одобрительно хмыкал. Сладко-горький напиток разлился по телу блаженным теплом, да и вообще, в будочке оказалось неожиданно жарко, хотя никакого очага тут не имелось.

Может, стражник умеет не только воду греть, но и воздух?

А может, он умеет и человека поджарить, вот эдак вот пальцами шевельнув? Пожалуй, насчет беззащитности чужаков Торвальд несколько погорячился. Кое-что они все-таки могут. И это нужно учитывать.

Подробнейшим образом изложив все свои соображения по поводу любовных отношений, стражник перешел к сравнительному исследованию женской привлекательности, потом — к описанию тягот работы и несправедливости начальства. Когда за серой пеленой дождя проступил наконец силуэт всадника, Торвальд чувствовал себя так, словно ему в голову куры насрали. Чужие слова и мысли кружились и мельтешили, в них не было ни смысла, ни пользы, ни цели, один только бесконечный, надоедливый, раздражающий зудеж.

— О! Кажется, это Ива! — Торвальд, с облегчением грохнув на стол недопитую кружку, ухватил с крюка плащ, из угла — топор и ломанулся на улицу.

— Эй! Погоди! Она далеко еще! — оборвав себя на полуслове, закричал в спину стражник. — Зачем под дождем мокнуть? Тут посиди!

— Нет-нет, я должен ее встретить! — Торвальд птицей взлетел в седло. — Благодарю за гостеприимство!

— Да не за что! Заходи еще, парень! Поболтаем, кофейку попьем! — прокричал из теплоты своей каморки стражник.

Воспитание не позволило Торвальду послать собеседника в задницу. Все-таки человек укрыл его от непогоды, обогрел, угостил, чем мог. Но… твою мать! В следующий раз лучше уж под дождем промокнуть. Ну невозможно же! Как градом по башке, без остановки! Слова, слова, слова, слова… Старухи у колодца меньше болтают, чем этот воин!

— Торвальд! — издалека замахала рукой Ива. — Я выехала, как только смогла!

Плаща на ней не было, только дурацкая тоненькая курточка, не прикрывающая толком ни ноги, ни жопу.

Хотя… и нужды особой в плаще тоже не было. Седые нити дождя, падающие с неба, над головой Ивы изгибались, расходились в стороны, словно кто-то невидимый прикрыл лошадь и всадника огромными ладонями.

— Я тебя ждал, — Торвальд натянул повод, и Жемчужный, потянувшийся было к кобылке, недовольно прижал уши, переступая копытами в грязи. — Но в лесу еще один труп нашли. Тоже с перерезанным горлом. Поехали!

— Труп? С перерезанным горлом? А ты умеешь заинтересовать девушку!

Торвальд почувствовал, как наливаются жаром щеки. Ну вот какого… Ну почему!.. Знает, он же прекрасно знает, как нужно к девицам клинья подбивать. Слова нежные, похвалы, улыбочки-шуточки, прикосновения, словно случайные, и подарки, отнюдь не случайные. Ну какой, к троллю в жопу, покойник?! Почему Торвальд решил, что Ива захочет смотреть на покойника? Почему Торвальд решил, что девице в принципе этого гребаного покойника можно показывать?!

— Я… Я не… — Торвальд барахтался в осознании непоправимой своей неуместности, тонул и пытался выплыть, но правильные слова отказывались находиться. — Я… Я искал повод для встречи…

И нашел. Покойника.

Идиот.

— Я… — снова попытался Торвальд, но Ива, смиловавшись, прервала его мучения, прикоснувшись теплой ладонью к руке.

— Да шучу я, господи, шучу! Поехали. И кстати — на вот. Держи.

Ива протянула камешек на веревочке, явно какой-то амулет, и по-хорошему не нужно бы брать заговоренные амулеты от пришлой, мало ли что в этом амулете быть может… В голове гремел голос Финны, гневный и звонкий, все, что она говорила, было разумно и правильно. А Торвальд… Торвальд раскрыл ладонь. И принял на нее камешек, весомый и гладкий, еще хранящий тепло чужого тела.

Дождь закончился. Прямо над ним — закончился. Нет, капли все так же падали с неба, но теперь они ударялись в невидимую преграду, рассыпаясь на серебряную туманную взвесь, и стекали по прозрачному куполу, отчего он мерцал и колыхался, словно бы сам состоял из воды.

— Охренеть, — сказал Торвальд.