Глава 23. О малых радостях жизни и некромантии

Торвальд, задрав голову, приоткрыл рот с выражением такого чистого восторга на лице, что это даже не выглядело глупым. Скорее, милым. Даже немного трогательным — насколько слово «трогательный» уместно по отношению к тяжеленному двухметровому мужику. Медленно, словно завороженный, Торвальд поднял ладонь и прикоснулся к куполу. Силовое поле, послушное вектору давления, дрогнуло и вспучилось, натянулось резиновой пленкой. Торвальд повел рукой сначала вперед, потом назад, уловил закономерность и нарисовал пальцем круг, заставляя воду закрутиться спиралью.

— Ты погляди! Слушается!

— Конечно слушается. В этом же весь смысл, — улыбнулась Ива. — Туви, темнеет уже. Может, поедем?

И прикусила язык, осознав, что ляпнула. Но Торвальд, увлеченный экспериментами с полем, не обратил внимания.

— Да. Пора, — он с видимым сожалением опустил руку, но тут же снова посмотрел наверх. — Любопытная какая штуковина.

— Можно на обратном пути по… любопытствовать, — аккуратно подобрала замену Ива. Вряд ли стоит называть это игрой. «Туви» Торвальд мимо ушей пропустил, но «игру» пропустит вряд ли.

И вряд ли одобрит.

— Точно. На обратном пути, — глубокомысленно кивнул Торвальд. — Этот хеллев дождь еще пару дней лить будет.

— Шутишь?

— Если бы. Ослабнет, конечно, но не перестанет. Поехали, — Торвальд тронул коня пятками, высылая вперед.

Ива попыталась повторить его движение, потерпела ожидаемую неудачу, но кобылка все равно двинулась с места, бодро потрусила вслед за белым как снег жеребцом, заинтригованно кося на него острым ухом.

В некотором смысле Ива вполне ее понимала.

Этот дом стоял на самом краю города. Небольшой, приземистый, он густо порос бурым мхом. Так густо, что при первом взгляде казалось: никакого дома тут нет, а есть только грубый, угловатый холм.

— Давай вот сюда, — Торвальд свернул под высокий навес, спешился и привязал жеребца к коновязи. — Вот зараза. Ну что стоило дорожку до крыльца вымостить? Невеликий же труд. Так нет, накидали камней, прыгай теперь по ним, как горный козел. — Примерившись, он сделал широкий шаг, остановился, в сомнении оглянулся на Иву. — Ты их вообще видишь, эти камни?

— Не особенно. — Ива пошевелила пальцами, складывая их в знак Фос. Сила потекла по руке, кольнула кожу и распустилась над головой голубым шаром света. Послушный жесту, он отлетел немного назад и влево — так, чтобы не слепить и бросать под ноги тени. Ива прищурилась, вглядываясь в черную глянцевую грязь. — Все равно не особенно, — вынуждена была признаться она.

— Вот хеллева пропасть. Так, ну-ка… — Торвальд вернулся под навес, остановился, смерив Иву оценивающим взором. — Погоди, дай-ка я…

Наклонился.

И подхватил ее на руки.

Эй! Это законно вообще? А предупредить? А спросить? А разрешения дождаться?

От возмущения Ива даже не завизжала, а потом визжать было уже как-то глупо. Можно было бы повозмущаться… Но возмущаться, в общем-то, тоже было глупо. До крыльца метров двадцать, и преодолевать эти метры, прыгая наугад по гипотетическим камням, Иве ну совершенно не улыбалось.

— Не сочти покушением на твою честь. Просто небольшая помощь — у Тьяльви чудовищно грязный двор, – Торвальд посмотрел такими кристально-честными глазами, что сразу стало понятно — врет. Не про грязь во дворе, конечно. И не про помощь. Но вот насчет чести… насчет чести было сомнительно. Руки Торвальд расположил стратегически — одну почти на груди, а вторую — почти на заднице.

Почти.

Не переступая границ дозволенного.

А мог бы и переступить. Сволочь.

— Очень любезно с твоей стороны, — чопорно поблагодарила Ива. И поправила положение светового шара, подняв его чуть повыше. — Так нормально? Не бликует?

— Отлично, — Торвальд снова поглядел на нее снизу вверх, улыбнулся тягучей многообещающей улыбкой, чуть напряг мышцы, прижимая Иву покрепче. И пошел. Легко и свободно, словно не тащил на себе лишних пятьдесят килограммов веса. Ни усилия на лице, ни сбившегося дыхания, ни дрожи напряженных мышц.

Торвальд просто шел, перешагивая с камня на камень, а местами, кажется, прыгал. Во всяком случае ощущалось это как прыжок, и Ива, испуганно взвизгивая, цеплялась за широкие плечи. И прижималась грудью. Пожалуй, чуть крепче, чем нужно — но только чуть-чуть.

Впрочем, Торвальд не выглядел огорченным.

Путь до крыльца оказался до отвращения коротким. Когда Торвальд, нырнув под остроконечный козырек, остановился, Ива подавила разочарованный вздох. И не сделала движения, чтобы спрыгнуть. Просто замерла, впитывая ощущения — движение мышц, теплота тела, запах — терпкий пот молодого здорового мужчины, вода, дым и горькие травы. Торвальд тоже застыл, не разжимая рук, его горячее дыхание касалось кожи, а волосы щекотали щеку. Если бы он чуть повернул голову, то мог бы поцеловать Иву в шею. Если бы он… Совсем чуть-чуть.

Дверной засов грохнул, вдребезги разбивая очарование момента. Торвальд, отпустив Иву, отпрыгнул в сторону. И даже руки за спину спрятал, исключая малейший намек на двусмысленность.

Вот они, ужасы патриархального мира.

Тут, наверное, и секс только в миссионерской позиции.

Да ну на хрен так жить.

Дверь, скрипнув, медленно отворилась. В сизый предвечерний сумрак, щедро забеленный туманом, вытекла узкая полоска света, вслед за ней показалась худая жилистая рука, сжимающая светильник, а за ней — и сам владелец руки. Высокий, тощий до болезненности мужчина хмуро оглядел гостей, задержав взгляд на Иве, нахмурился, но все же отступил в сторону.

— Входите.

— Извини. Быстро не получилось, — повинился Торвальд, любезно пропуская Иву вперед.

— Вот это, что ли, ведьма твоя? — мужчина не сводил с Ивы пристального взгляда выпуклых, как у рыбы, прозрачных глаз. — Тощевата что-то.

«Тебе колдовать или трахать», — хотела было огрызнуться Ива, но вовремя прикусила язык. Вряд ли Торвальд обрадуется, если она нахамит хозяину в его же доме.

— Ты, Тьяльви, за собою смотри, — все-таки одернул мужчину Торвальд. — Я обещал, что мы убийцу Фолькмара искать будем. Но я не обещал, что буду терпеть твою грубость.

— Ну и на хрена мне этот убийца? — на лице мужчины явственно проступило раздражение. — Прирезал — и слава богам. Избавил нас от эдакой тяготы.

Торвальд покосился на Иву, виновато пожал плечами и подтолкнул ее вперед, в теплую дымную глубину дома.

— Не обращай внимания, — прошептал он и встал за спиной, отделяя Иву от следующего сзади хозяина.

Ива старалась. Не обращать. Но сами собой в голову лезли мысли, что безумие бывает наследственным, а коридор в доме был узким, как гроб, и тень хозяина ползла по нему черным нетопырем.

Хотя, наверное, Фолькмара зря называли безумцем. Просто какая-то форма ЗПР, может, расстройство аутического спектра — для этой примитивной культуры никакой разницы между диагнозами не было.

И не было никакой терапии.

Странный мальчик стал странным юношей, маленькие детские неудобства превратились в огромные взрослые… И появились люди, которые всерьез ненавидели несчастного Фолькмара. Да, даже в этом варварском социуме к безумцам относились со снисхождением. Если дурачок подбежит к девушке и схватит ее за сиськи, то что с него взять? Дурачок же. Но… Все равно Фолькмара ненавидели. А нравы тут проще некуда. У каждого первого если не меч, то топор. И нож, и кинжал, и копье, и профессиональный навык всем этим колюще-режущим пользоваться.

Неделю назад Фолькмар ушел за хворостом и не вернулся. Первые пару дней его честно искали, семья бродила по лесу, выкрикивая имя, а соседи молились богам, чтобы никто на это имя не отозвался. Потом на поиски выходила только мать, а спустя несколько дней и она смирилась. Фолькмара признали погибшим — потому что не может выжить полный дурак в лесу.

Он и не выжил. Вчера Фолькмара нашли в устье реки, там, где она, спускаясь с горы, теряет силу течения. Тело выглядело так, как и должно выглядеть тело, протащенное не один километр по каменистому дну.

Ободранное, деформированное, распухшее, изрядно поеденное рыбами. Но ровный разрез на горле все равно был очевиден.

— Вот, гляди, — Торвальд, откинув с тела холстину, указал пальцем. — Точно такой же, как в прошлый раз.

Ива поглядела. Отвернулась, закрыла глаза, задержала дыхание, усмиряя сжавшийся желудок. И поглядела снова.

— Уверен, что точно такой же?

— Ну… — Торвальд, почесав в затылке, обернулся к Тьяльви. — Выйди, пожалуйста. Нам поговорить надо.

— Говорите при мне, — нахмурился тот. — Какой ни есть, но это мой сын. Я имею право все слышать.

— А я имею право забрать ведьму и увезти обратно. Тьяльви, будь так любезен, выйди, — Торвальд говорил вежливо, но смотрел холодно, тяжело, не мигая. И Тьяльви не выдержал. Коротко выругавшись, он двинулся в глубь дома, мстительно прихватив с собою светильник.

Ну и хрен с ним.

Привычным движением Ива сотворила огонек Фос. В его голубом ровном свете мертвец выглядел совсем жутким — бледный, распухший, с пустыми объеденными глазницами. Ива попыталась представить, что это муляж, манекен из третьесортного фильма ужасов — но манекены не воняют, как гребаный, мать его, копальхен[4].

Знаком попросив Иву передвинуть огонек, Торвальд поманил ее пальцем.

— Вот, гляди, — он указал на горло, действительно явно перерезанное. — Посмотри внимательно на трахею.

— Давай-ка ты лучше словами объяснишь. Я все равно в этом ни хрена не понимаю, — Ива отвела взгляд, стараясь смотреть куда угодно, кроме трахеи. Кажется, в ней что-то шевелилось. А может быть, это были тени.

Конечно. Это всего лишь тени.

— Ладно. Давай словами, — Торвальд, отступив назад, уперся задницей в стол, но все же не сел на него. – Разрез может быть ровным, но не всегда. Иногда он идет сверху вниз, — Торвальд наискосок рубанул воздух ладонью, иллюстрируя сказанное. — Иногда — снизу вверх.

— И от чего это зависит?

— От положения руки, конечно. Ну вот гляди, — отступив от стола, Торвальд стремительным плавным движением перетек Иве за спину. — Вот у меня в руке клинок.

— Эй, не тычь этой штуковиной мне в лицо! — Ива шарахнулась от хищно блеснувшего лезвия.

— Ты чего? Я же показываю! — в голосе у Торвальда звучало искреннее изумление, щедро приправленное обидой. — Что я, совсем безрукий, чтобы тебя случайно порезать?

Усовестившись, Ива послушно замерла, вскинув подбородок — как и положено воспитанной жертве.

— Нет. Ты не безрукий. Показывай.

— Ну так вот. Если я захочу перерезать тебе горло, то рукой буду двигать вот так, — Торвальд подчеркнуто медленно провел ножом по воздуху, рассекая по диагонали воздух. — Видишь? Клинок идет сверху вниз, потому что я выше. Намного выше.

— Ты хочешь сказать, что убийца очень высокий? — не поняла Ива.

— Нет. Хагни чуть меньше меня, а Фолькмар, пожалуй, что и повыше. Думаю, они просто стояли на коленях… Хагни, наверное, следы смотрел, может, добычу разделывал. А Фолькмар за веткой какой-нибудь наклонился. Не в том дело. Просто, когда я делаю взмах ножом, он движется вот так, — Торвальд снова прочертил уходящую вправо и вверх диагональ. — А горло и Хагни, и Фолькмара перерезано вот так, — он осторожно, медленно коснулся пальцем Ивы, нарисовав у нее на горле еще одну диагональ — уходящую влево и вверх.

Ива задумалась.

— Убийца… Убийца левша?

— Да! Точно! — развернув Иву за плечи, Торвальд встряхнул ее — видимо, от избытка победительного восторга. — Убийца — левша! Я хотел убедиться, что ты то же самое подумаешь.

Ива открыла было рот, чтобы спросить: а почему подумать должна именно она? Человек с минимальным уровнем экспертности в этом вопросе? Открыла… И закрыла. Потому что если уж тебя выбрали, чтобы разделить радость великого открытия, — не нужно задавать лишних вопросов. Нужно, мать твою, разделить.

— Отличная мысль, — улыбнулась она, и Торвальд расцвел ответной улыбкой. — Я, конечно, не очень-то разбираюсь в таких вопросах, но, по-моему, ты совершенно прав. Убийца один — и он левша. Но… почему Хагни и Фолькмар? Я имею в виду, почему богатый наследник и деревенский дурачок?

Улыбка у Торвальда поблекла.

— А Хелль его знает, — он поскреб короткую золотую бородку. — Может, Фолькмар видел убийцу? Или что-то случайно узнал?

— Но почему тогда не рассказал?

— Дурак потому что. Но убийца все равно опасался, вот и… — Торвальд выразительно провел ладонью по горлу. И замер, широко распахнув глаза. — Слу-у-ушай! А ты душу с того света вызвать можешь? Покойников поднимать бесполезно, не дурак, сам понимаю. С перерезанным горлом они ничего не расскажут. Но, может, с душой можно поговорить?

— Честно говоря, я о таком не слышала, — покачала головой Ива. — Я, конечно, не некромант… — она сосредоточилась, вспоминая обзорный теоретический курс. — Насколько я помню… Прекарная посмертная реабилитация возможна только при наличии функционально сохранного тела. Таковое тело представляет собой замкнутый контур, в котором возможно кратковременное движение заимствованного энергетического потока…

— Чего?

— Того. Покойника можно поднять, если покойник целый. Как Лейви, скажем.

— Да я ему лично голову разрубал!

— Но разрубал после того, как он из могилы поднялся! Сила в нем уже циркулировала — и собирала воедино то, что ты поломал.

Хотя, конечно, любопытно. Очень любопытно… Циркуляцию заимствованного потока не просто так кратковременной называют. А Лейви функционировал… сколько? Неделями. И Альдис повторяла этот фокус не один раз и не два. Вряд ли такую реабилитацию можно назвать кратковременной.

Похоже, Альдис добилась больших успехов в прикладной некромантике, чем вся профессура из Центра танатических исследований, оптом и в розницу. Вот только никто никогда не узнает об уникальном опыте Альдис. Потому что живет она в занюханном примитивном мирке, до которого никому дела нет.

— О чем задумалась? — Торвальд глядел внимательно и серьезно. Так, словно от размышлений Ивы действительно что-то зависело.

— Да так. О разнице между случайностью и предопределенностью.

— Нашла о чем думать, — хмыкнул Торвальд. — Боги в Авалле, меч в руке. А все остальное — глупости и маета.

_____________

[4] Копальхен - блюдо из тухлой оленины. Что-то вроде консервов у народов Крайнего Севера.