Глава 26. О следах в лесу

Пемза почти стерлась. Остался крохотный, обточенный, словно речной голыш, камешек, гладкий на вид и шершавый на ощупь. Отложив пемзу, Торвальд покрутил в руках меч, любуясь вспыхивающими в металле отсветами свечи.

На самом деле никакой нужды в полировке не было. Но скучная монотонная работа успокаивала, позволяла не думать, погрузившись в мерные, убаюкивающие звуки. И вчерашний разговор, саднящий, словно загнанная под ноготь заноза, казался совсем не важным.

Раздражение бледнело и выцветало, его размывало, словно песчаную насыпь прибоем, и на душу опускалось тихое, усталое спокойствие.

Торвальд провел тряпкой по металлу, стирая оставленное пемзой тусклое крошево.

Сзади прозвучали шаги — легкие, неторопливые. Знакомые до боли. Торвальд, не оборачиваясь, макнул вехотку в масло и провел по клинку вверх-вниз. Вверх-вниз.

После масляной вехотки на мече оставался глянцевый, лаково отблескивающий след.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Шаги остановились за спиной. Прохладные легкие руки легли на плечи, чуть сжали в короткой ласке.

— Туви, сынок… Кухарка приготовила медовые лепешки. Иди, перекуси. Завтрак ведь давно уже был.

Есть не хотелось. Да и детская страсть к медовым лепешкам прошла много лет назад, но не в лепешках же было дело. И не в голоде, которого Торвальд не чувствовал. Просто Финна так извинялась. По-другому она не умела — и Торвальд, вздохнув, кивнул.

— Сейчас, мама. Только с мечом закончу. Тут немного осталось.

— Хорошо. Тогда я заварю тебе клюквенный чай. Как раз ягоды запариться успеют, — Финна быстро погладила

Торвальда по волосам, скользнув пальцами по затылку, и вышла.

Торвальд, снова вздохнув, покачал головой и взялся за масляную вехотку.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

Вверх-вниз.

На улице стремительной дробью прогрохотал бешеный галоп, заполошно залаяла обитающая под крыльцом беленькая собачка. Совершенно никчемное существо, но служанки ее жалели и подкармливали, а Финна не требовала прогнать.

Видимо, тоже жалела.

— Торвальд! Торвальд!

Хлопнула дверь, и в доме загрохотали торопливые шаги.

— Торвальд! — Эгир влетел в комнату, взъерошенный, как ворон после бури. — Торвальд! Чего сидишь?!

— А что ты предлагаешь? Попрыгать? — Торвальд опустил на колени меч. — Чего орешь?

— Тебя зову потому что! Ты же сам сказал — если что-то по этим двум трупам будет — сразу же тебе донести.

— По трупам? И что же? — тут же подобрался Торвальд.

— А то, что их больше не два. В лесу, около межи пришлых, третий лежит. Точно такой же.

Торвальд вскочил, привычным движением загоняя в ножны клинок, и завертел головой в поисках куртки.

— Ты там был? Видел его?

— Нет, я не видел, — Эгир, опустившись на лавку, с наслаждением вытянул ноги и пошевелил ступнями. – Гребаные ботинки. Когда у сапожника забирал, вроде бы все в порядке было. А сегодня надел — жмут, заразы!

— Ну так обратно отдай, пускай растянут, — Торвальд наконец-то обнаружил куртку — под ворохом выделанных шкур, которые кто-то свалил на ларь. Спихнув в сторону шкурки, он выдернул кожанку и набросил на плечи. — Вот жопа. Совсем из головы вылетело. Сейчас, погоди. Мам! Мама!

Финна появилась в дверях, увидела встрепанного Эгира, Торвальда в куртке — и тут же поджала губы.

— Мам, а можно нам сюда медовых лепешек? Сейчас мы с Эгиром перекусим быстренько и поедем, – Торвальд изобразил самую милую улыбку, на которую был способен. Лицо у Финны смягчилось.

— Конечно. Сейчас скажу служанке, она накроет на стол. Только убери эту грязь, — она небрежно махнула рукой на точильный камень, пемзу и пучок тряпок.

— Уже убрал, — Торвальд быстрым движением спихнул свое барахло на лавку. — Мы ждем лепешки!

— Мы? Ждем лепешки? — Эгир благоразумно дождался, когда Финна вышла, но все равно говорил опасливым шепотом.

— Не спрашивай. Просто ешь.

— Ладно. Как скажешь. От жрачки я никогда не отказываюсь, — в подтверждение своих слов Эгир тут же схватил с блюда золотую, с хрустящей корочкой лепешку, окунул ее в плошку с медом и откусил, пачкая сладким бороду. — Вкусно! — с трудом проговорил он, усердно работая челюстями. — Умеет Финна на стол накрыть!

Финна, снова появившаяся в проходе, удовлетворенно кивнула и покосилась на Торвальда.

— Да. Моя мать — замечательная хозяйка, — энергично подтвердил Торвальд, и Финна, заулыбавшись, отступила во тьму. — Ну так что там с третьим убитым? — тут же отложил лепешку Торвальд. — Говори!

Эгир, с видимым усилием дожевав лепешку, слизнул мед с усов.

— А что рассказывать? Сам я там не был, только рассказ слышал. Идун пошла в лес за белым мхом — мужу хотела собрать, от поноса. Ты же помнишь, где дом Идун?

— Да. На востоке, у склона.

— Точно. У склона. Там как раз их межа проходит. Ну, Идун не дура к чужакам лезть. Мало ли что там у них за мох, с той стороны. Может, порченый. Идун взяла немного западнее, поднялась вверх, глядь — береза сухая стоит, вся мхом поросшая. Под березой кусты, а из-под кустов — ноги! — Эгир, глубоко окунув кусок лепешки в мед, стремительным движением закинул его в рот, ухитрившись не уронить ни капли. — М-м-м!.. Отличный мед. Липовый, да? Люблю липовый.

Законы гостеприимства святы и нерушимы. Нельзя отказывать гостю в питье и пище. Но… но сколько же можно жрать, мать твою!

Торвальд стиснул зубы, усилием воли успокаивая дыхание. И самым любезным голосом задал вопрос:

— Так чьи же под кустом были ноги?

— Что? Ноги? А, ноги… — Эгир зачерпнул ложкой мед, неспешно облизал ее и снова зачерпнул. — Я что, не сказал? Ну, извини тогда. Бьольва ноги. Горло ему перерезали — так же, как и другим двум. Ты как, поедешь посмотреть? Или тут подождешь, а я сам смотаюсь?

— Нет уж. Я сам посмотрю, — Торвальд поднялся, поправляя съехавшие набок ножны. — Доедай. А я выйду, скажу, чтобы коня седлали. Когда закончишь, поедем.

И надо бы за Ивой заскочить.

Мысль возникла сама собой — и почему-то показалась совершенно естественной. Настолько естественной, что Торвальд даже не обратил на нее внимания. Ну надо и надо. Крюк небольшой, времени уйдет совсем ничего.

Осознание догнало около конюшни. Торвальд. Собрался. Тащить. Иву. В лес. Ту самую Иву, которую пытались пристрелить — пусть будут славны в веках руки лучника, из жопы растущие.

И вот теперь Торвальд намерился привезти Иву в лес, где за каждым кустом десяток этих лучников может таиться.

Отличное, мать твою, решение!

Беззвучно выругавшись, Торвальд пнул очень кстати подвернувшийся под ногу камень, проводил его полет взглядом и выругался еще раз.

Нет. Иву в лес брать нельзя. Ни в коем случае.

Да и вообще.

Разговаривать с убитыми Ива не может, никакой полезной волшбы не знает. Так зачем ее в это дело впутывать? Чтобы видеться с ней почаще? Ерунда! Когда охмуряешь девицу, ее нужно к морю на закате водить, в поля цветущие, к ручьям звенящим. А не к покойникам.

— Эй! Есть тут кто? — рявкнул Торвальд, заглянув в конюшню.

Из денника с жеребой кобылой высунулся слуга, подслеповато прищурил глаза.

— А как же! Есть! Чего-то сделать надо?

— Сам как думаешь? — вызверился Торвальд. — Седлай Жемчужного, я уезжаю! Да поживее, хватит копаться!

Удивленно поглядев на Торвальда, слуга вышел из денника, отложил вилы и снял со стены седло.

— Сейчас будет готово, — голос у него сделался ласковый, успокаивающий, и это тоже почему-то раздражало.

Хотя никакой причины для раздражения не было. Слуга не бездельничал, он с кобылой возился, да и распоряжение Торвальда начал выполнять, не мешкая.

Никакой причины для раздражения нет.

Торвальд, нахмурившись, отступил от двери. По двору неспешно бродили куры, что-то выискивая в пожухлой траве. Под крыльцом, положив морду на лапы, дремала собака, время от времени подергивая черным ухом.

И чего, спрашивается, Торвальд взбеленился? На ровном-то месте?

Не надо так.

Гнев правителя всегда должен иметь причину. Очевидную, весомую. Нельзя злиться по пустякам, нельзя срывать досаду на подданных — объяснял отец. Люди должны ясно понимать, в чем заключаются их проступки. И как эти проступки соотносятся с наказанием. Если не карать за ошибки и злоумышления, люди пьянеют от безнаказанности. Если наказывать невиновных, людям нет смысла поступать правильно. И нет смысла хранить верность правителю.

Сначала Торвальд следовал этому правилу просто потому, что таково было слово отца. Потом, сполна осознав смысл урока, сознательно прилагал усилия, воспитывая в подданных не только страх перед силой, но и благодарность. Получалось, правда, не очень. То ли опыта не хватало, то ли природной гибкости мысли. А может, и того и другого. Но Торвальд старался. А сейчас? Какого Хелля он взбесился сейчас?

— Ну все! Я готов! — Эгир вывалился на крыльцо, громко хлопнув дверью, и собака, проснувшись, испуганно залаяла.

— Наконец-то. Я думал, ты там и ночевать останешься, — поморщился Торвальд.

— В обнимку с бочонком меда? А что. Я мог бы, — коротко хохотнул Эгир. — Ты готов? Едем?

— Давно уже готов, — Торвальд, похлопав по шее Жемчужного, легко вскочил в седло. — Там вообще кто-то был? Около трупа, я имею в виду.

— Ну я же сказал. Идун.

— Идун нашла убитого и сразу же побежала к тебе?! — выразительно изогнул бровь Торвальд. — И часто она к тебе со своими бедами бегает?

— Тьфу на тебя. Идун уже внуков нянчит. Бр-р-р, — передернул плечами Эгир. — Не говори мне такое! Я же себе представил!

— Фу-ты ну-ты, какие мы нежные.

— Конечно, нежные. Это ты тренированный — после пришлой колдуньи ничего уже не боишься.

— В женщине главное не колдовская сила, — наставительно поднял палец Торвальд.

— А совсем другие таланты. Можешь не рассказывать, я в курсе, — заржал Эгир. — Возможно, Идун наделена ими сверх меры — но извини. Я лично проверять не собираюсь.

— Ладно. Не проверяй, — милостиво согласился Торвальд. — Так что там с убийством? Куда пошла Идун?

— К мужу, конечно. Он собрался, сходил, поглядел. А потом уже в город побежал, людей звать. Зашел к Одду, к Бурицлейву, к Тьяльви. Ну а Тьяльви вспомнил, что очень ты этими убийствами интересуешься. Но прямо к тебе они идти не рискнули, заглянули сначала ко мне.

И ушло на всю эту бессмысленную беготню часа три самое меньшее. Вряд ли за это время на месте убийства что-то значительно изменилось, но все равно неприятно.

Вот Хеллева пропасть! Нужно было твердо сказать, чтобы сразу же Торвальда звали, а не яйца три часа мяли.

— Что-нибудь интересное тебе рассказали? — Торвальд, потянув повод, направил коня к узкой тропинке, убегающей в горы.

— А просто убийство тебе уже неинтересно? Нужно что-нибудь позабористее? — фыркнул Эгир. – Рассказывали. Ну как же не рассказать. Но сам знаешь: таким рассказам верить — это ж себя обманывать.

Торвальд помолчал, дожидаясь продолжения. И Эгир продолжил.

— Если верить рассказам, узнать Бьольва мы сможем только по одежде.

С первыми двумя убитыми было точно так же. Хагни слишком долго пролежал в лесу, Фолькмар — в воде, а вода никого не щадит. Но Бьольв… Торвальд встречал его то ли позавчера, то ли третьего дня. За такое время тело испортиться не может. Значит…

— Неужели так сильно избили? — удивился Торвальд. Зачем избивать противника, если у тебя в руке нож? Его резать нужно.

— Нет. Не избили. Там… кажется, там колдовство.

— Уверен? — резко развернулся в седле Торвальд.

— Нет, конечно! Я же там не был! Но по рассказам получается так.

Колдовство. Рядом с межой пришлых. Вот же зараза!

Торвальд, тряхнув головой, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Нет. Он не будет нервничать прямо сейчас. Нервничать прямо сейчас глупо. Сначала следует осмотреть тело, поискать следы, поглядеть, что к чему. А потом, может быть, и причин для волнения не останется.

— Вот сюда, — махнул рукой Эгир. — От рябинника направо и вверх. И поглядывай на деревья — Идун на деревьях зарубки оставляла, чтобы дорогу к месту обозначить. О, точно. Вон, погляди!

Первая зарубка белела чуть впереди — узкая, словно новорожденная луна. Немудрено — у Идун с собой наверняка только нож был.

Торвальд, пригнув голову, проехал под легкой занавесью березовых ветвей, обогнул выпятившийся из земли валун, густо поросший зеленым мхом, и двинулся вверх.

Зарубка.

Зарубка.

Еще зарубка.

Сухая береза.

Дерево он узнал сразу — высоченное, разлапистое, в обхвате шире, чем плечи воина. Исполинская мертвая береза возвышалась над молодой порослью, словно скелет великана. Торвальд, не выезжая на поляну, спешился и привязал повод к обломанной ветке дуба.

— Дальше давай пешком. Не хочу затоптать следы.

— Да их Идун уже затоптала.

— А вдруг что-то осталось? Не ленись, слезай.

Торвальд и Эгир, внимательно глядя под ноги, двинулись вперед.

Следы… Следы были. Примятая трава, сломанные ветки, разорванная паутина — возможно, здесь проходила Идун. А может, и не только она. Может, этой же дорогой двигался к месту своей смерти Бьольв.

Впереди уже виднелись кусты, а под ними что-то темное, длинное — видимо, тело. Но Торвальд, усилием воли преодолев соблазн, заставил себя идти все так же медленно. Отпечаток ноги — кто-то, ступив на замшелый камень, поскользнулся, содрав подошвой нежный влажный мох. Размер ступни небольшой — может быть, женщина. Но Бьольв был невысоким, Торвальду где-то по плечу. А значит, необязательно женщина.

Но в любом случае не убийца. Человек, умело и хладнокровно прирезавший троих, не может быть малорослым и слабым.

Хотя…

Если убийца использует магию, физическая сила не так уж нужна.

Нужно, обязательно нужно посоветоваться с Ивой. Уж она-то в таких делах разбирается.

— Эй, ты чего улыбаешься? — оторвал взгляд от земли Эгир. — Следы смешные попались?

— Нет. Просто мысль. Не обращай внимания.

Шаг за шагом, неспешно они подбирались к кустам. Ничего интересного не попадалось, только следы Идун – Торвальд, приметивший на ветке рябинника длинный рыжий волос, больше не сомневался. Это действительно была Идун. Она шла, ничего не подозревая, потом остановилась и замерла на месте — трава примята так глубоко, что можно разглядеть отпечаток ног. Торвальд поднял голову — да, отсюда уже хорошо видно торчащие из-под кустов ноги, обутые в дешевые, неопрятные сапоги. Остановилась, постояла — и осторожно, маленькими шажочками двинулась вперед. Двигаясь за ней, Торвальд и Эгир сошлись около куста, мрачно обозревая истоптанную землю. Убийца, оттаскивая сюда тело, наследил, как медведь в малиннике.

Кажется, он даже не пытался что-либо скрыть.

А может, наоборот. Может, убийца тщательно затоптал что-то важное. Что-то, что могло бы его изобличить.

Опустившись на четвереньки, Торвальд сунулся под разлапистые ветки рябинника.

Твою ж мать!

Мужики не соврали.

Бьольва можно было узнать только по одежде. Изможденное лицо слепо таращилось в небо широко распахнутыми глазами. Кожа обтягивала кости черепа, с болезненной четкостью прорисовывая глазницы, скулы, челюсти. Из-под тонких, растрескавшихся губ проглядывали желтые неровные зубы.

Так люди выглядят, умирая после долгой болезни. Или после голодной зимы — весной, когда съедено последнее зерно, а вываренная кора не дарует ни сил, ни сытости.

Эгир, присев рядом, поднял палочку и осторожно потыкал покойника в щеку. Иссохшая бледно-желтая кожа лопнула, обнажив серые, обескровленные мышцы.

— Ты что делаешь? — гневно зашипел Торвальд.

— Ну а как еще? Я руками за эту дрянь браться не буду! Может, он проклят?

— Может…

Стянув рукав вниз, Торвальд обмотал им руку и дотронулся до Бьольва. Тело было таким же холодным и жестким, как и земля, на которой оно лежало. Кровь на вороте утратила яркий цвет, запеклась грубым бурым панцирем.

— Вчера убили, — вынес вердикт Торвальд. — Утром или днем. Убили и притащили сюда.

— Почему?.. А, ну да. Крови нет, — Эгир быстро оглядел бурую листву под ногами. — Если бы Бьольву здесь горло перерезали, земля в крови была бы.

— Вот именно.

Торвальд задумался.

Бьольв и при жизни особой тяжестью не отличался. Низкорослый, худой, жилистый, он не слишком обременил бы убийцу. А сейчас так тем более — истощенный труп весил не больше барана.

— Давай посмотрим, откуда его принесли, — поднялся Эгир.

Ответ Торвальд, в общем-то, знал, но дело нельзя бросать на полдороге. Он тоже поднялся, завертел головой, осматривая местность. Примятые, сломанные стебли травы тянулись вправо едва заметной тропинкой, и Торвальд мог бы поставить серебряный браслет против деревяшки, что тянутся они прямиком к ручью.

— Что это?

— Где? — обернулся Торвальд.

— Да вон же! На ветке! — Эгир указал пальцем. Торвальд проследил направление взглядом. На ветке действительно что-то было — маленькое, пронзительно-яркое, странное. Осторожно ступая, он приблизился.

— Твою ж мать!

— Что? — мгновенно возник у него за плечом Эгир. — Твою ж мать!

На облетевшей ветке шиповника, ловко подцепленный шипом, болтался клочок ярко-желтой ткани.

Маленькая яркая пуговица из неведомого материала, такая же желтая, как и ткань, весело подмигивала им слепым глянцевым глазом.

— Пришлые, — голос Эгира упал до шепота.

— Да. Пришлые, — согласился Торвальд.

И это определенно стоило обсудить с Ивой!