Глава 28. О поцелуях, шлепках и убийствах

Вчера утром Бьольв ушел в лес проверить ловушки. К обеду не вернулся, к ужину тоже. Жена, конечно, разволновалась, но о пропаже никому не сказала. Боялась дурными словами удачу отпугнуть. Зря, в общем, боялась. Удачи у Бьольва и так не было — потому как вчера же его прирезали и высушили каким-то неведомым колдовством.

— Когда? — Ива, сделав какую-то пометку в странной маленькой книжице, подняла на Торвальда внимательный взгляд.

— Что — когда?

— Когда именно прирезали?

— Понятия не имею. Но тело окоченело, значит, пролежало не час и не два. А на рукавах у Бьольва я нашел заячью шерсть — значит, ловушки он все-таки проверил и зверя достал. Это время, — Торвальд задумчиво постучал крохотной ложечкой о стол. — Получается, Бьольв ушел утром, потом бродил по лесу, потом возился с ловушками… Думаю, убили его где-то около полудня. Может, и позже — но с чего бы Бьольву по лесу без толку бродить?

— Может, убийца его куда-то позвал?

— Холодно. Сыро. Грязно. Ты замерзла, устала, хочешь жрать, в сумке у тебя — дохлые барсуки и зайцы. Куда тебя можно позвать, чтобы ты согласилась еще по лесу погулять?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — Торвальд, зачерпнув ложечкой немного сахара, неспешно слизнул его. — Да и какая разница. Допустим, Бьольва убили днем, а не вечером. Разве от этого что-то меняется?

— А вдруг меняется? Вдруг мы найдем подозреваемого, но днем он бухал в компании десяти человек, а вечером его никто не видел. Никогда не знаешь, какие данные могут понадобиться в исследовании, — Ива нацелила в Торвальда свою странную пишущую палочку. — Поэтому собирать нужно все, что можно собрать.

— Допустим, — пожал плечами Торвальд, который никогда ничего не исследовал. — Но я все-таки ставлю на день. Не стал бы Бьольв до вечера по лесу таскаться. К тому же убийце требовалось время, чтобы перенести труп к березе.

— А ты уверен, что его перенесли?

— Конечно. Во-первых, Бьольву горло перерезали. На земле кровищи должно быть, как из свиньи — но ее нет.

А во-вторых, по следам видно — человек нес что-то очень тяжелое. То есть тело.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем нес? Почему не оставил на месте?

— Потому что там его быстро нашли бы. Куча народу знает, где Бьольв свои ловушки ставил.

— Это при условии, что его убили именно там. О, кстати! Ты места, где он ловушки выставлял, осматривал?

Есть там кровь или нет?

Вот же гребаная Хеллева пропасть!

Торвальд застыл с ложкой в руках, поражаясь очевидной правильности этой мысли — и удивляясь тому, как же он сам до такой простой вещи не додумался. Конечно, нужно проверить!

Может, там не только кровь будет. Может, там еще одна пуговица найдется.

— Хорошо. Сегодня же посмотрю, — Торвальд поглядел в окно, прикидывая, сколько осталось времени до захода солнца. — Пару местечек успею, если потороплюсь, а остальное — завтра с утра.

— Можно с тобой?

— Ни в коем случае. Ты останешься дома, — Торвальд сказал это самым суровым голосом, на который только был способен, и для убедительности стукнул ложечкой по столу. С парнями из хирда это срабатывало.

— Да ладно тебе! Ну кто будет меня в лесу караулить? Это же непредсказуемый ход! Убийца в жизни не догадается, что я туда приеду.

М-м-мда. То, что работает с парнями из хирда, не очень-то работает с девицами.

Жаль.

— Ты. Никуда. Не. Поедешь, — медленно и весомо повторил Торвальд. И посмотрел на Иву тяжелым недобрым взглядом. Взгляд был позаимствован у отца — именно так он глядел временами на бондов, которые забывали, кто здесь ярл, а кто — не совсем.

Хороший такой взгляд. Полезный.

— Да я почти амулет закончила! Ну, не совсем закончила… Пока только считаю. Но я достигла значительных успехов! О, кста-а-ати… — глаза у Ивы полыхнули нехорошим огнем. — Мне нужна твоя консультация!

— Моя… что?

Торвальд понятия не имел, что такое консультация, но, судя по выражению лица Ивы, отдавать ей эту самую консультацию не следовало.

Вряд ли она применит ее для пользы и во благо.

— Консультация. В смысле совет. Сейчас, — Ива, сорвавшись с места, метнулась к какой-то черной угловатой хреновине. Чем-то щелкнула, что-то подергала — и хреновина загорелась недобрым туманным светом. — Иди сюда.

Да иди же!

Встав, Торвальд осторожно приблизился. Хреновина определенно доверия не внушала — но не станет же Ива творить опасное колдовство. В смысле, Торвальд, конечно же, не боится, и пусть колдовство будет опасное! Но… но хотелось бы понимать, какое. И для чего.

— Представь, что это девушка, — потребовала Ива, указав на хреновину пальцем.

— Э-э-э-э… Прости?

— Представь, что это девушка. Напряги фантазию!

С фантазией у Торвальда все было отлично. Но есть же разумные пределы. Нельзя смотреть на гудящую сияющую хрень — и воображать девушку. Просто нельзя.

— Не могу, — честно сказал Торвальд.

— Закрой глаза. Не думай про акселерометр, не смотри на него, просто вообрази девушку.

— Зачем? — Торвальд вовсе не собирался закрывать глаза. Без убедительных объяснений — ни в коем случае.

Ну не дурак же он, в самом деле.

— Затем. Это эксперимент. Я хочу рассчитать одну штуку… Будем считать это маленькой исследовательской работой. Она, конечно, странная, но мне ужасно хочется попробовать. Поэтому, пожалуйста, закрой глаза, вообрази девушку и шлепни ее. Это безопасно. Свет ничего не делает, просто измеряет силу воздействия, — Ива провела рукой сквозь сияющее облако и продемонстрировала ладонь. — Видишь? Все в порядке, я жива и здорова, даже не проклята. Ну? Шлепнешь?

Торвальд обдумал услышанное. Почесал в затылке. Обдумал снова.

— Ничего не понял, — признался он. — Кого шлепать? Зачем? О чем ты?!

— Ох… — Ива, прикрыв глаза, помассировала висок так, словно у нее разболелась голова, и Торвальд почувствовал укол вины. Некоторые вещи он действительно ухватывал не с первого раза и даже не со второго. Отец объяснял, подробно и терпеливо, но в глазах у него явственно читалось огорчение.

Потому что правитель должен обладать быстротой мысли и точностью суждений. Правитель должен понимать людей, видеть их истинные цели и предсказывать будущие поступки.

— Я совсем непонятно объясняю? — лицо у Ивы сделалось виноватым. — Чушь несу?

Это была хорошая возможность переложить вину. Ива сама подарила ее, преподнесла на серебряном блюдце, и Торвальд открыл было рот, чтобы согласиться… но закрыл. Помолчал — и пожал плечами.

— Может быть. А может, я не понимаю. Я в ученых штуковинах не слишком-то разбираюсь. Вот если бы ты с Инги поговорила…

— Хорошо. Давай с другой стороны, — предприняла новую попытку Ива. — Я хочу разобраться в одном вопросе. Признаюсь честно, это совершенно бесполезная фигня, просто я столкнулась с задачкой — и хочу все-таки ее решить. Но если ты не хочешь, ты вовсе не обязан…

— Ну почему сразу не хочу, — тут же воспротивился Торвальд. — Просто не понимаю. Не совсем понимаю. Ты… что-то изучаешь?

— Да. Вроде того. Хочу сделать амулет. Можно, конечно, попроще, но меня зацепила одна мысль…

— Ты делаешь амулет, — решительно прервал растекающуюся приливной волной мысль Торвальд. — И для этого тебе нужно… что?

— Мне нужно, чтобы ты шлепнул эту штуку. Так же, как ты шлепаешь девушку, — Ива все-таки покраснела, как покраснела бы любая девица, решившаяся обсуждать с мужчиной столь интимные вещи.

Наедине. В пустом доме. Совершенно наедине.

Искушение ляпнуть какую-нибудь скабрезность, еще больше смутив Иву, было очень сильным, но Торвальд устоял.

— И какой в этом смысл?

— На самом деле никакого. Обычно нижний порог защитного амулета выставляют по уровню бытового касания. Он защитит от сильного удара, — Ива неумело изобразила выпад мечом. — Но позволит, допустим, погладить, — и осторожно погладила Торвальда по предплечью. — Пока понятно?

— Да. Вполне.

— Так вот. Я подумала, что можно сделать немного по-другому. Можно поднять нижний порог, чтобы человека можно было… допустим… хлопнуть по плечу, — Ива неубедительно похлопала Торвальда по руке. — Вот как-то так.

— Ага. Понял. А зачем?

— Ну… Просто. Насколько я знаю, так раньше не делали. Хочу попробовать.

— Просто любопытно?

— Просто любопытно.

— Тогда ладно, — легко согласился Торвальд. — Куда шлепать?

— Вот сюда, — Ива, мгновенно воспрянув духом, указала на мерцающую молочно-белую сферу. — Там, внутри, мягко, ты не ударишься.

Вот еще. Торвальд что, несмышленый малыш, чтобы удара бояться?

— Я хотела попросить Барти, но он занят…

— Барти? Зачем Барти? Я сам все сделаю!

Да Барти и козу нормально не шлепнет. Еще чего не хватало — какого-то Барти о нормальных шлепках просить.

Развернувшись, Торвальд внимательно поглядел на хреновину, закрыл глаза — и честно попытался представить, что перед ним не хреновина. А девушка. Стройная, с пышными бедрами… а может, не такими и пышными. Светловолосая. Или, допустим, смуглая. Припомнил тяжесть тела в руках, податливую мягкость плоти… Может быть, все можно было сделать намного проще — но с учеными вопросами Торвальд предпочитал не рисковать, даже если эти вопросы касались шлепков. А потому подошел к делу со всей серьезностью.

Теплое тело, слабый аромат цветов, щекотное прикосновение вороной прядки к шее… Ухмыльнувшись собственным мыслям, Торвальд коротко размахнулся — и хлопнул рукой по воображаемой заднице.

Больно действительно не было.

Было странно.

Поверхность спружинила, но не так, как нормальное человеческое тело, и даже не так, как мышцы животного. Скорее… крупная рыба? Нет, скорее, туша дельфина. Нечто гладкое, плотное и очень упругое.

— Две целых семь десятых, — произнес женский голос, и Торвальд мгновенно открыл глаза.

— Кто это? Кто здесь?

— Никого. Это автоматика в акселерометре, — Ива кивнула на сияющую хреновину. Вероятно, это означало, что говорила именно она.

— Там женщина?!

— Нет, ну что ты. Просто голос. Без женщины, — Ива что-то записала в своей книжице. — Два и семь? Но почему?! У меня же три и одна было!

— Не понимаю.

— Я сначала испытания на себе провела. И у меня получилось больше трех. А у тебя — меньше. Ты что, слабее бьешь? Ерунда какая-то, — Ива нахмурилась, мрачно разглядывая свои записи. — Где я ошиблась? Не понимаю.

— Нигде. Просто ты женщина.

— Вот именно. Ты сильнее.

— Ну да! Я сильнее. И я не хочу сделать те… гхм… не хочу причинить боль. Это же дружеский хлопок, а не удар, — вывернулся в последний момент Торвальд.

— А! Вот в чем дело! Об этом я не подумала! — не углубляясь более в тему шлепков, Ива снова взялась за свое колдовское стило. Торвальд, бесшумно подкравшись сзади, встал у нее за спиной. Ива быстро покрывала бумагу странными, совершенно нечитаемыми буквами, что-то зачеркивала, тут же дописывала и снова зачеркивала. Кажется, это занятие полностью поглотило ее — но никто не будет разговаривать о шлепках просто так. Это намек. Это всегда намек!

А может быть, и упрек. Торвальд действительно много раз обозначивал свой мужской интерес, а потом отступал. И пускай причины для этого отступления всегда были весомыми, но женщины таких шуток не прощают.

Прядка волос, свесившаяся на лоб, все время сползала Иве на правый глаз, и она, раздраженно кривя рот, дула, отбрасывая ее в сторону, но писать не переставала.

Торвальд, протянув руку, коснулся этой прядки. И мягким, осторожным движением отвел ее за ухо.

Ива перестала писать.

Она замерла, склонившись над столом, сжимая в руке свою волшебную, не требующую чернил палочку, потом медленно повернулась. Торвальд посмотрел ей в глаза, темные, как февральская ночь, и жаркие, как все пламя Хелля. Посмотрел на губы, мягкие и влажные, предвкушающе приоткрытые.

Нагнулся.

И поцеловал.

Сначала нежно, неспешно, опасаясь напугать неопытную девицу, потом все смелее, все глубже. Ива, вцепившись Торвальду в плечи, потянулась навстречу, поднялась на цыпочки, опасно покачиваясь. Торвальд обнял ее, давая опору, и наклонился пониже, почти надавил, заставляя опуститься на пол. Он ласкал мягкие, податливые губы, скользил по ним языком — и чувствовал, как ускоряется, становится коротким, прерывистым дыхание Ивы. Маленькая ладонь зарылась ему в волосы, погладила по шее, сдвинулась ниже, на спину. Даже через одежду Торвальд чувствовал ее опаляющий жар. Решившись, он углубил поцелуй, и Ива покорно приоткрыла губы, позволяя ему погрузиться в горячую влажную глубину. Пожалуй, это было чересчур смело для первой любовной ласки, но Ива, прикрыв глаза, отвечала с таким пылом, что Торвальд подумал: да и хрен с ним. Если девице нравится, кто он такой, чтобы лишать ее удовольствия.

Но и границ переступать не надо.

Пускай Торвальд всего лишь выполняет поручение отца… Но сделать это можно разными способами. И он, Торвальд, выберет тот, который принесет Иве меньше разочарований.

Зачем обижать хорошего человека, если можно не обижать?

Ива не ошиблась в предположениях — целовался Торвальд мастерски. И не только целовался, между прочим. Вплотную прижавшись к Торвальду, Ива сполна ощутила весь впечатляющий потенциал, но опускать руки ниже пояса все-таки не решилась. Патриархальное общество все-таки. Мало ли чего Торвальд после такого бесстыдства себе надумает.

И про шлепки разговаривать тоже не стоило. Осознание этого простого факта было таким внезапным, что Ива застыла, и Торвальд немедленно отстранился.

Ну ты посмотри, какая зараза тактичная!

— Прости. Я слишком далеко зашел, — голос у Торвальда был хриплым, и от этой хрипотцы внизу живота закручивался тугой узел. — Но у меня есть оправдание.

— И какое же? — Ива облизала горячие, припухшие от поцелуев губы.

— Твоя красота. Сегодня ты сияешь ярче золота.

Ну надо же. Небрежно сколотый хвостик волос, растянутые на коленях спортивки и вылинявшая футболка – это, оказывается, ярче золота.

Хотя кто знает, какие у аборигенов представления о красоте. Может, сам факт, что Ива сейчас в штанах, а не в юбке, — уже зашибительский сексуальный триггер?

Или это рассказы о шлепках так подействовали? Господи, как же все сложно. Вот она, разница культур.

— Спасибо. Ты тоже хорош, — криво улыбнувшись, Ива поддернула сползшую с плеча футболку. — Э-э-э… Нуу-у… Кофе хочешь?

— Давай, — легко согласился Торвальд.

Вместо того чтобы сесть на стул, как и положено любому воспитанному гостю, он прошел за Ивой к кухонной зоне и навис над плечом.

— Что это? Вот это вот, куда ты чашку ставишь? Вода уже внутри или сама по себе появляется? А угли? Я не вижу дыма. Там нет огня?

— Это кофемашина, — Ива, вовремя сообразив, что слово «машина» в данном случае объяснением не является, тут же внесла уточнения. — Специальное устройство, оно кофе варит. Вот тут вода, видишь емкость? — Ива отщелкнула крышку. — Вот сюда кофе насыпаю. А вон там, сзади, амулет с термоконтуром. Когда я опускаю чашку на поддон, поле замыкается, амулет активируется и вода нагревается.

— А это что? — Торвальд постучал пальцем по плите. — Вместо очага?

— Да. Вот эти поверхности нагреваются, вот тут регулятор температуры, а внутри амулет — такой же, как в кофемашине, только намного мощнее, — Ива забрала уже наполнившуюся чашку и поставила на поддон вторую.

— Из чего сделано твое приспособление для кофе? Это не металл и не камень. А вот это что? А это зачем?

Торвальд, осмелев, исследовал кухню с энтузиазмом ребенка, впервые попавшего в луна-парк. И это было как-то… обидно. Всю жизнь Ива верила, что поцелуи — это прелюдия к сексу. Но стоило заполучить в свои руки охрененного, первоклассного мужика — и оказалось, что это прелюдия к познавательной экскурсии.

С другой стороны… В некотором смысле Ива Торвальда понимала. Женщин вокруг табун, и все более-менее одинаковые. А волшебная чужеземная кухня — только одна. Окажись Ива в такой же ситуации, тоже предпочла бы исследовать кофемашину.

Кстати!

— Убийство. Ты не закончил, — обвиняюще ткнула в Торвальда пальцем Ива. На самом деле ткнула, прямо в грудь. Раз уж они целовались, уровень безусловных тактильных контактов должен быть разблокирован!

Торвальд, похоже, придерживался того же мнения и тычок пальцем воспринял как должное.

— А. Да. Точно, — приняв чашку с кофе, он щедро сыпанул туда сахара. — Сейчас, погоди. Куда я положил-то?

Да где же оно?

Поставив чашку на стол, Торвальд неспешно обшарил несколько болтающихся на поясе сумочек и кошелечков. — Сейчас, сейчас… А, вот! Мы это на ветке нашли. Пуговица с одежды убийцы.

— Почему обязательно убийцы? — Ива взяла желтую пластиковую пуговицу, с мясом выдранную из дождевика. Кусок прорезиненной плотной ткани бессильно свесился, намертво притянутый к пластику нитками.

— Ну не Бьольва же, — логично возразил Торвальд. — У тебя еще сливки остались?

— Да, конечно, — Ива вытащила из холодильника тетрапак. — Вот, держи. Но… вчера дождя не было.

— И что? Если не было дождя, сливки не пьют? — изумленно вскинул брови Торвальд.

— Да я не о том! Пуговица — от дождевика. Ты говоришь, что Бьольва убили вчера. Но вчера было сухо, сегодня тоже. С чего вдруг убийце таскаться по лесу в дождевике?

— Чтобы в крови не измазаться, — предположил Торвальд. — Ты горло кому-нибудь резала? Оно и видно. Из перерезанной глотки хлещет, как из корыта. Если не отскочить вовремя, весь угваздаешься.

Торвальд сидел, перегородив крохотную кухню своими длиннющими ногами. Ярко-голубая чашка в огромных ладонях казалась игрушечной, хрупкой, как яичная скорлупа. Торвальд, вытянув губы, осторожно подул и шумно отхлебнул, быстрым движением слизнув с усов сливочную пенку. Вид у него был до смешного нелепый и мирный. А до Ивы дошло. Только сейчас дошло.

Он резал кому-то глотки.

На самом деле резал. Не в кино, не в книге, не в учебнике по истории. А на самом деле, вот этими вот руками, которыми прямо сейчас держит чашку.

Торвальд убивал, наверняка не один раз, ножом или мечом, тем самым, что в прихожей, любезно отложенный в сторону на входе. Торвальд убивал. И все те люди, у которых Ива бывала дома, с которыми разговаривала, улыбалась — они, наверное, тоже убивали. И оружие, стоящее на специальной стойке, это не элемент декора, не традиция, не прихоть. Все эти железяки, любовно отполированные и наточенные, существуют единственно для того, чтобы ими резать, протыкать или рубить.

— Что? — чутко прищурился Торвальд. — Что такое? А. Понял. Прости. Не буду больше такое тебе говорить. Такие вещи не для нежных женских ушей.

Наверное, нужно было промолчать. Если уж ты приглашаешь в свой дом убийцу, не стоит говорить вещи, которые могут огорчить или обидеть. Но Ива слишком оторопела, чтобы вовремя сообразить и заткнуться — а потом было уже поздно.

— Ты убивал, — обвиняющим голосом заявила она. И прикусила язык.

— Ну да, — нахмурился Торвальд. — Я же воин.

— Ты можешь просто взять и убить человека!

— Не так уж и просто, — по лицу у Торвальда скользнула обида. — С некоторыми сильно повозиться приходится. Но если тебе кто-то угрожает, не сомневайся — я этому сукину сыну точно кишки выпущу.