Глава 29. О мудрых беседах и мудрых мыслях

Сэл и Терри спустились под землю, Лесси взяла больничный, а Габи ушла к конструкторам в тщетной надежде состыковать наконец-то проектный макет с набросками контура. Ива, закинув руки за голову, крутнулась на стуле, обозревая свои владения. Чистое безлюдное пространство, одинокие, непривычно пустые столы — и ощущение полнейшей вседозволенности. Обманчивое, но от того не менее приятное.

И обязательно ведь найдется засранец, который испортит это короткое счастье!

— Ты просто впустила Торвальда в дом. Просто. Впустила.

— Да кончай ты уже! Ничего ведь не произошло, — Ива снова оттолкнулась ногой, закручивая стул. Столы, шкафы, окна, кретинские пластиковые фикусы в кретинских пластиковых горшках пронеслись перед ней, словно в калейдоскопе.

— Но могло произойти! — не отступал от своей линии Барти. — Господи, Ив. Ну я же тебе объяснял.

Торвальд…

— Пират, грабитель и убийца. Я помню, — Ива солнечно улыбнулась, как можно глубже задвигая воспоминание о мгновенном и остром ужасе, охватившем ее при осознании этой кошмарной истины. Торвальд, конечно, убийца, но это не повод капитулировать перед Барти. — Наверное, Торвальд ужасный человек, кошмарно опасный и очень жестокий. Но целуется он офигенно.

— Вы… Вы… Твою мать! Ты все-таки сделала это!

— Конечно, сделала. Ты Торвальда видел? Какой нужно быть идиоткой, чтобы упустить такой шанс.

— Идиоткой с инстинктом самосохранения? — Барти, сдвинув в сторону папки, бесцеремонно умостил свою тощую задницу на столе Сэла. — Ты что, специально пригласила Торвальда в гости? В рамках плана по соблазнению?

— Ну нет, что ты. Просто погода дерьмовая была, не держать же человека на улице, — уклончиво объяснила свое решение Ива. О ночном приключении Барти не знал, и пока Ива может утаивать эту информацию — она будет утаивать.

Если Барти сейчас мозги чайной ложечкой вычерпывает — что будет, когда он узнает о покушении? Бр-р-р.

Ива передернула плечами, и бдительный Барти тут же прищурился.

— Тебя что, морозит? Ты заболела? Заразилась какой-то местной оленьей чумкой?

— Да. И завтра умру. Господи, Барти, ну хватит уже! Я с тобой нормально поговорить пытаюсь, не сбивай меня с мысли!

— Ладно, ладно, не ори. Умолкаю, — Барти изобразил, как застегивается на молнию рот. — И что? Просто поцеловались — и все?

— Да. Просто поцеловались — и все. Торвальд, между прочим, рыцарь и джентльмен. Он с ходу женщину в постель не потащит.

— Кто, Торвальд?! — заржал Барти. — Просто Торвальд не идиот. И рисковать, оскорбляя ведьму излишней поспешностью, не станет. Так что готовься. Тебя ждет эталонный грейфьялевский подкат — с дорогими подарками, романтическими прогулками и чтением стихов.

— Торвальд пишет стихи?!

— Торвальд — нет. Но его брат — да, и весьма неплохие. Думаю, он не откажется помочь родственнику.

Несколько секунд Барти молча изучал Иву, словно диковинный экспонат на музейной витрине. — Охренеть. Твой экзотический роман с местным принцем начался с дохлого петуха, продолжился расследованием серии убийств – и я боюсь представить, чем он закончится.

Ива швырнула в Барти ручку. Паршивец ловко пригнулся, ручка ударилась в стену и упала на пол, оставив на светлых обоях синий росчерк.

— Ты же обещал помолчать.

— Я нем, как рыба! — Барти, поглядев на чернильную полосу, укоризненно покачал головой. — Так что ты хотела сказать?

— Последнюю жертву высушили.

— В смысле? Серьезно? — мгновенно подобрался Барти. — Ты уверена?

— Абсолютно. Торвальд описал тело — полное иссушение, вероятно, с деградацией органов. Вполне вероятно, с предыдущими телами дела обстояли так же. Просто состояние было ужасное. Судебный патанатом сказал бы точно, но я… я могу только предполагать.

— И ты предполагаешь серию из трех жертв.

— Да. Способы убийства идентичны, обстоятельства смерти идентичны, логика выбора объекта постоянна. Кто-то проводит ритуал.

— И очень неслабый ритуал. Ты сказала об этом Торвальду?

— Нет. Подумала, что нужно сначала безопасникам информацию передать. Вдруг это кто-то из наших?

— С чего ты взяла? — нахмурился Барти. — Под воздействием гиперполя в периметре возможны самые причудливые аберрации. Кто-то зомби поднимает, кто-то в оборотня превращается… Может, кого-то из местных осенило, как гениальный ритуал провернуть. Настолько полезный и нужный, что ради него троих сограждан грохнуть — вообще не вопрос.

— Может быть… — Ива, упершись носком в пол, толкнулась и медленно описала круг, снова оказавшись лицом к лицу с насупленным Барти. — Но Товральд нашел около тела клочок дождевика.

— Какого дождевика?

— Обычного. Желтого. Нашего.

— Ха. Вообще не аргумент. Когда «Норд-Кристал» сюда заходил, пучок таких дождевиков местным лидерам подарили.

— Думаешь, жертвоприношения совершает кто-то из местной знати? Вырядившись в дождевик?

— А почему нет? Уж что-что, а глотки резать они умеют.

Ива, откинувшись на спинку стула, снова оттолкнулась ногой. Стены, столы, шкафы, папки медленно поплыли перед ней в унылом бессмысленном круговороте.

— По-моему, это натяжка. Большая натяжка.

— А по-моему, это обоснованное допущение. Ты представляешь себе кого-то из наших, бродящего по лесу и выслеживающего местных?

— Вполне. Люди здесь не первый день живут. Местность знают, с горожанами знакомы. Выбрать потенциально беспроблемных жертв среди них не так уж и сложно. К тому же… Мы ведь не знаем, сколько убийца потратил времени на подготовку. Может, он информацию месяцами собирал.

— Но местному это сделать проще.

— Убить — да. А создать ритуал? С нуля, без подготовки, без навыков? На одном голом вдохновении?

Ива задумалась. Барти тоже.

— А вообще, может, все не так уж и плохо, — тряхнул наконец головой Барти. — Мы сейчас исходим из того, что все трупы — жертвы. Но это ведь просто предположение. Может, там бытовуха какая-нибудь.

— Шутишь? — хмыкнула Ива. — Картинка же один в один. Но в любом случае безопасники должны эксгумацию провести. Скоро будем знать точно.

— Вот ору-то будет, когда местные про их планы узнают.

— С чего им орать?

— А ты думаешь, представители примитивного социума аплодировать будут, если какие-то чужаки припрутся их могилы раскапывать? На месте безопасников я бы сразу щиты выставил вокруг кладбища. Чтобы благодарная публика стрелами не нашпиговала.

Ива коротко зыркнула на Барти, но совпадение, видимо, было случайным.

— Так что сказали безопасники? — Барти нехотя сполз со стола и одернул брюки, выравнивая бритвенно-острые стрелки. — Ты с кем разговаривала?

— Ни с кем. Я докладную на имя управляющего написала.

— Что ты сделала?! — вытаращил глаза Барти. — Докладную? На имя управляющего?

— Да. И официально завизировала входящий номер на копии докладной. Хрен с ним, с Лейви, — он уже мертвый. Но сейчас вообще-то людей убивают. И если я могу надавить на безопасников хотя бы через бумажки – можешь быть уверен, я надавлю.

В большом зале было холодно и душно. Как это возможно, Торвальд не совсем понимал — однако вот она, истина. Категоричная и непоколебимая. Холодно. И душно. Отец, сидевший во главе стола, поплотнее запахнул ворот плаща с роскошным бобровым воротником, бондам, сцепившимся в очередной сваре, на холод было плевать. А Торвальд мерз. И скучал.

— Мы должны брать подати серебром и золотом! В Лавердале давно так делают, и только мы цепляемся за старые обычаи!

— Металлом! Откуда у бедного землепашца серебро? Ты, Ольв, как наладил торговлю маслом, так все серебром мерить стал. Но ты забыл, как живут обычные люди!

— Не делай вид, что печешься о благе землепашцев! Уж не ты ли в прошлом году подать прелым зерном заплатил? Прелым серебром, небось, не получится!

— Да как ты можешь меня в таком обвинять!

— Запросто! Что вижу, то и говорю. Но ты, Хескульд, можешь опровергнуть мои обвинения! Что, нечего сказать?

— Нечего? Это мне-то — и нечего?! Да все знают! Все видели, какое зерно было в подводах! Трюггви, подтверди!

— Да вы с Трюггви давно…

— Это клевета! Мы никогда…

— Серебро…

— Прелое зерно…

— Мера подати…

Торвальд вертел головой, пытаясь уследить за разговором.

Пшеница, редкая и дорогая, и ячмень, обыденный и дешевый… Скот. Сыры, рыба, тюлений жир, капуста, репа. Снова скот, и лошади, и птица, которая от чего-то мрет, а может, не мрет, а травят ее со злым умыслом, опять лошади — которых можно бы скрестить с южными, длинноногими, и тогда получаются высокие быстрые кони, но зимой они мерзнут, не нужно вливать дурную кровь, от нее только вред, а не польза…

Скот, рыба, кони, сыр, ячмень, нет, пшеница, Хескульд передвинул межу, нет, Хескульд межу не передвигал, ячмень, пшеница…

В такие моменты Торвальду казалось, что его голова превратилась в пустой бочонок. Кто-то сыпанул в этот бочонок прибрежной гальки и теперь от души пинает ногами. Галька колотится, грохочет о дощатые стенки, безжалостно их щербя, и бедный бочонок того и гляди развалится. Козий сыр, овечий, потрава на пшеничном поле, да сроду там пшеницы не росло, ты овес высаживал, ну как же овес, когда твои бараны пшеницу сожрали, а что не сожрали, то вытоптали…

— Хватит, — хлопнул ладонью по столу ярл Эйнар. — Обсудим взаимные обиды позже. Сегодня мы встретились, чтобы решить, как будем собирать подати. Давайте вернемся к этому вопросу. Бонд Хавгрим, что скажешь?

— Ну что скажу… — тучный, седой, как белая сова, Хавгрим поднялся, оправил дорогущую, шитую цветным бисером рубаху. — Я думаю, у простых людей серебра не будет. А если начнут его на пшеницу выменивать, так цена сразу взлетит. И получится, что подать осталась прежней — а отдать нужно больше.

Почему цена взлетит? Ну станут выменивать, и что? Хотя если все сразу станут… А серебра не так чтобы много… Те, у кого серебро имеется, цену на него наверняка задерут. Что правда, то правда.

Мудрый человек бонд Хавгрим. Мудрый и дальновидный.

— Ты намекаешь, что я хочу цену на серебро поднять?

— Нет, Эцур, я ни на что не намекаю. Просто указываю на очевидные последствия такого решения.

А ведь действительно. Эцур предлагает взимать подати серебром — но Эцур же серебром и торгует…

— Ну так я тоже укажу на последствия! В прошлом году мы взяли с крестьян подати зерном. Но крышу на амбаре побило градом, зерно намокло и погнило. Об этом ты помнишь, Хавгрим?

И Эцур прав. Зерно преет, гниет, горит, его едят мыши. А серебро лежит себе, ничего ему не делается. Да и места оно занимает меньше.

— Чтобы зерно не гнило, нужно всего лишь вовремя крышу чинить. Это лучше, чем вводить пошлину серебром.

— А за серебро можно купить зерно, даже если неурожай случился. И лежит оно не один год и не два. Глупо набивать казну сыром, зерном и маслом!

— Пшеница…

— Серебро…

— Цены…

— Сыр…

Бочка опять завертелась, галька загрохотала. Торвальд, смирившись с поражением, откинулся на спинку стула и устремил взгляд в потолок.

Значит, убийца пришлый. Тогда он наверняка понимает, что Ива с покойниками разговаривать не умеет. И зачем же ее убивать? Да потому что она тоже пришлая! Живет в том же поселении, все про всех знает, в колдовстве разбирается. Если уж кто и может убийцу из пришлых поймать, так именно Ива.

Но почему тогда лук? Почему не яд в кофе? Не магия?

Потому что убийца хочет отвести от себя подозрения. Он специально нанял кого-то из местных, чтобы бросить подозрения на жителей Грейфьяля.

И ведь получилось же!

Вот Хеллева бездна! Если убийца — пришлый, значит, он может достать Иву даже в закрытом поселении! Иллюзия безопасности — всего лишь иллюзия, Ива живет одна, она молода и наивна, она слишком доверчива… Вчера Ива впустила в дом Торвальда — а кого впустит сегодня? Соседа, у которого соль некстати закончилась?

Знакомого, который просит помочь с амулетом?

Надо ее предупредить. Как только этот дурацкий совет закончится, Торвальд сразу же…

— Торвальд?

— Что? — вздрогнув, Торвальд вынырнул из мыслей — и с ужасом осознал, что бонды, умолкнув, угрюмо на него таращатся. — Я…

— Ты не слушаешь, — в голосе отца звучал усталый упрек. — Это важный разговор, сын мой. Тебе следует быть внимательнее.

Да. Следует. Пшеница, ячмень, дерево, пенька. Все это очень важно.

— Ты полагаешь, что подати нужно взимать серебром? Или все же товарами? — сжалился Эйнар. И Торвальд был ему искренне благодарен. Но… что он полагает? Товары? Или все-таки зерно? Как лучше?

И для кого лучше?

И почему?

Мысли, такие простые и стройные, когда Торвальд рассуждал об убийстве, тут же запутались. Скрутились в колтун, который не на каждой овечьей жопе увидишь.

Отец ждал ответа.

Бонды молчали.

Очень хотелось зажмуриться, но воин должен быть мужественным.

— Я думаю, что подати нужно собирать товаром. Если все начнут скупать серебро, цены на него действительно вырастут. Бонд Хавгрим прав, — Торвальд попытался изобразить на лице рассудительную задумчивость, но сам себе не поверил.

А кстати! Если цены на серебро будут расти, то прирастать будет и казна, из этого серебра состоящая! А это выгодно?

Сказать? Или не сказать? Желание похвастаться собственной сообразительностью боролось в Торвальде с осторожностью. Вдруг кто-то уже приводил этот довод? А Торвальд прослушал?

Так и не решившись высказать свои соображения, Торвальд угрюмо притих, сосредоточившись на разговоре. Обсуждение в который раз шло по кругу, бонды ругались — но теперь, после десятка повторений, стало более-менее понятно, в чем, собственно, заключается проблема.

А как ее следует решать — понятно не стало.

Время от времени Торвальд бросал на отца короткие любопытные взгляды. Ярл Эйнар сидел, небрежно откинувшись на резную спинку высокого кресла, и рассеянно выстукивал по подлокотнику какую-то бодрую мелодию. На лице у него застыла терпеливая, чуть снисходительная улыбка. Отец давно понял, что нужно сделать, как и почему. Понял, и теперь наблюдал за сварой бондов, слушал и запоминал, чтобы использовать услышанное на пользу Грейфьялю.

Торвальд попытался сделать то же самое. Что важного говорили бонды? Не про серебро, а вообще.

Хавгрим не любит Эцура, и эта нелюбовь более чем взаимна. Но никакой важной информации тут нет, об их вражде давно все знают.

Хескульд расширяет свои владения, выкупил недавно землю у нескольких фермеров и засеял ее пшеницей.

Из этого следует, что… а что, собственно, из этого следует? Кроме того, что на столах в Грейфьяле будет больше пшеничного хлеба?

Погрузившись в размышления, Торвальд опять перестал слушать и совершенно этого не заметил. Просто в какой-то момент увидел, что бонды неторопливо поднимаются со своих мест, пожимают друг другу руки, хлопают по плечам. Следуя их примеру, Торвальд тоже встал и склонил голову, благодаря за визит — всех вообще и никого в частности. Чуть помешкав, поднялся и ярл.

— Благодарю вас за мудрые советы. Я обдумаю все услышанное и приму решение.

Отец стоял, пока бонды не вышли из зала. И только когда последний из гостей покинул комнату, он вздохнул и повернулся к Торвальду.

— Ну, Туви…

— Прости, пап. Я слушал. Честное слово, слушал. Просто… они же все время одно и то же талдычат! Зерно, сено, коровы, овцы! У того межа, у этого покосы, у того падеж, у этого потрава. У меня от этой ерунды голова кругом!

— Туви… — отец, обогнув длинный стол, обнял Торвальда за плечо. Рука у него была тяжелая и горячая, когда-то давно, в детстве, она казалась огромной, но сейчас… сейчас это была просто рука. — Сынок, ты должен научиться слушать людей. И слышать их.

— Я слушаю! Хескульд собачится с Ольвом, Хавгрим — с Эцуром. Я вижу, я не тупой. Но какая от этого польза?

— Простая, — ярл Эйнар сел, оправил тяжелый богатый плащ и указал Торвальду на соседний стул. — Кто громче всех ратовал за подати, собираемые товаром?

— Хескульд и Хавгрим.

— А кто их поддерживал?

— Ну… — Торвальд задумался, вспоминая. — Трюгги?

— Да. Трюгги. А еще Сигвальд, оба Торкельсона, Висбур, Альрек и Хейдрек. Как думаешь, почему?

— Потому что у них пахотные угодья большие, — пожал плечами Торвальд.

Это был легкий вопрос. Очевидно же: если человек выращивает зерно, то подати ему выгоднее отдавать этим вот самым зерном. Торвальд отлично это понимал. Но куда клонит отец, сообразить все еще не мог.

— Правильно, — одобрительно кивнул ярл Эйнар. — Это крупные землевладельцы, которые заинтересованы именно в таком решении. Поэтому что должен сделать правитель?

— Согласиться? — Торвальд чувствовал, что ошибается, но придумать другого ответа не мог.

— Нет. Ни в коем случае. Согласись я, и эти чванливые землевладельцы воспримут мое решение как должное. А значит, следует для начала установить, что подати нужно платить серебром.

— Но зачем? Цены ведь действительно вырастут…

— Погоди. Я же сказал — для начала. Представь, что ты Хескульд. Ярл заявляет, что отныне ты должен выплачивать казне по два прута серебра в год. Что ты будешь делать?

Торвальд представил. Задумался. И сделал единственно верный вывод.

— Возражать, конечно же. Я буду возражать.

— Вот именно. Ты будешь возражать. Обратишься к ярлу, будешь просить его переменить решение. Пообещаешь отличное зерно, самое лучшее, пообещаешь лояльность и поддержку.

— Да. Так я и сделаю. Ты хочешь, чтобы Хескульд в будущем поддерживал твои решения! — сообразил наконец-то Торвальд. Сначала обрадовавшись долгожданному озарению, он тут же поник — очень уж поздно оно пришло. И не само по себе. Только после долгих, подробных объяснений.

Отец придумал этот тонкий ход сам. Прямо во время совета, а может, задолго до этого.

Вот каким должен быть настоящий ярл.

— Верно. Я хочу, чтобы Хескульд в будущем меня поддерживал, — одобрительно улыбнулся отец. — Но не только Хескульд. Все крупные землевладельцы должны твердо знать, что я делаю им одолжение. Иду на уступки — но ожидаю взамен безоговорочной верности.

— Ого. Здорово. Я понял, — расплылся в восхищенной улыбке Торвальд.

— Погоди, это не все. Торговцам выгодны подати, которые платятся серебром. В том числе и потому, что у торговцев-то это серебро в случае нужды будут покупать. Если я сначала буду склоняться к такому решению, торговцы воспылают надеждой — и в дальнейшем в случае необходимости я смогу подманивать их этой морковкой, — завершил объяснения отец. Потрепав Торвальда по волосам, он улыбнулся. — Не переживай. Ты научишься. Мудрость приходит с опытом.

Или не приходит. Как повезет.

— Конечно, пап. Научусь, — обреченно согласился Торвальд.