Глава 38. О падении в пучину разврата. И падении неоднократном

Не то чтобы Иву раньше на руках не носили. Носили. И на кровать опускали с разной степенью изящества – от драматического броска до натужного, неуместного усилия, более всего напоминающего попытку перекантовать чугунную болванку. Торвальд Иву просто положил. Так, как положил бы подушку или охапку сена — что-то, обладающее объемом, но не имеющее веса. Улыбнулся, наклонился, опустил — и навис, глядя глаза в глаза. Ива чувствовала тепло его дыхания, видела, как мерцают капли воды в волосах. Одна, качнувшись, полетела вниз и звонко шлепнула Иву в лоб.

— Ой.

— Извини, — Торвальд тряхнул головой, словно вылезший из воды ньюфаундленд, и капли разлетелись по комнате искрящейся шрапнелью. — Надеюсь, уж теперь-то отец признает мой подвиг.

— Не уловила связи.

— С косы капает меньше, — улыбнулся Торвальд, и Ива потянулась вверх, провела пальцами по вискам, откинула темные мокрые пряди. Торвальд, прикрыв глаза, несколько секунд позволял себя гладить, а потом прижался губами к запястью, щекотно лизнул кончиком языка. Ива, хихикнув, отдернула руку.

— Что?

— То, — вывернувшись, Ива дотянулась до тяжелой, бугрящейся мышцами руки и мстительно лизнула под мышкой.

— Ай! — Торвальд дернулся, потерял равновесие и свалился на бок. — Ты что делаешь? Я же тебя задавлю!

— Не задавишь, — мотнула головой Ива, почему-то совершенно в этом уверенная. Вывернувшись, она немедленно оседлала Торвальда, уперлась ладонями в широкие плечи. И снова почувствовала странное телесное удивление — то же самое, которое ощутила, взгромоздившись Торвальду на колени. Он был слишком большим. Во всех смыслах. Как будто Ива получила в личное пользование макет человека «полтора к одному». Это было немного жутковато. И удивительно. И возбуждающе.

Поерзав, Ива пристроилась поудобнее, обхватив ногами мускулистые бедра, и наклонилась вперед. Торвальд лежал тихо, позволяя ей освоиться и привыкнуть, только широкая грудь поднималась и опадала. Под пшеничной кромкой усов розовела линия губ, и Ива лизнула эту нежную, восхитительно мягкую розовость, скользнула языком внутрь — по кромке зубов, глубже, еще глубже. Торвальд, шумно выдохнув, ответил, впечатался в нее ртом, увлекая в голодный, бездонный поцелуй. Его руки скользнули по плечам вниз, к спине, легли на талию, прижимая Иву крепко, почти до боли. На границе сознания мелькнула мысль, что эти огромные руки без особых усилий сломали бы ее пополам, и отозвалась внутри темным, животным возбуждением. Разорвав поцелуй, Ива отстранилась, и Торвальд потянулся за ней, покрывая поцелуями шею и плечи. Губы скользили по чувствительной коже, то жадно прижимаясь, то касаясь едва ощутимо, почти бесплотно. Лизнув впадинку над ключицей, Торвальд подул в нее, снова лизнул. Этот контраст жара и холода рассыпался мурашками по телу, поднимал прозрачные волоски на руках. От плеч Торвальд двинулся ниже, вдумчиво и неспешно. Прикосновения усов и бороды к коже ощущались теплой щекоткой, и Ива хихикала, ерзала у Торвальда на бедрах, кусая от возбуждения губы.

— Что? — поднял он темные голодные глаза.

— Борода. Ты щекотный, — выдохнула Ива, и Торвальд, фыркнув, потерся об нее лицом. Теперь получилось по-другому, жестче и немного колко, но тут же снова щекотно, а потом Торвальд накрыл губами сосок, и Ива вскрикнула, вцепившись ему в плечи.

На ласку Торвальд не скупился так же, как не скупился на заботу и подарки. Не терял контроль, не рвался в следующий раунд и целовал, словно в его распоряжении было все время мира. Лизал, сжимал, прикусывал, и каждое его прикосновение отзывалось пульсирующим жаром внизу живота. Ива, постанывая, ерзала, не в силах прервать эти ласки — и не в силах больше терпеть.

— Давай, ну давай уже, — не выдержала она наконец. И Торвальд, подхватив Иву, легко перевернулся, подмяв ее под себя. Теперь он снова нависал, огромный, тяжелый и горячий, и глядел в упор невозможными, светлыми, как зимнее небо, глазами. На мгновение Иве стало страшно. Торвальд был слишком большой. Слишком большой везде. Она попыталась соотнести его размеры и собственные, шумно вдохнула и облизала внезапно пересохшие губы.

Выражение «посадить на кол» заиграло новыми красками. На мгновение мелькнула трусливая мыслишка отыграть обратно, отступить, ограничившись ласками и минетом, но Торвальд снова поцеловал, и Ива, застонав ему в рот, развела ноги. Горячий бархатистый член скользнул по коже вверх-вниз, прижался, снова скользнул.

Торвальд тяжело, рвано дышал, зрачки расширились, оставив от радужки тонкий голубой ободок, словно узкая кромка льда вокруг полыньи. Пристально вглядываясь в Иву, он продолжал тереться, неспешно увеличивая давление, сдвинулся ниже, к входу, и снова остановился. Ива уже не боялась, она хотела, требовала и, застонав, качнула бедрами навстречу. Дважды приглашать не пришлось. Медленно, осторожно Торвальд начал входить. Он вдавливал себя внутрь неспешными мягкими толчками, погружался бережно и постепенно. Ива застыла, широко распахнув глаза. Это длилось и длилось, давление все нарастало, в какой-то момент Иве почти стало больно, но боль тут же прошла, сменилась восхитительным, непередаваемым чувством наполненности.

Почувствовав мягкий шлепок тяжелой мошонки, Ива поняла — Торвальд вошел до конца. Она лежала, пригвожденная к кровати, не в силах пошевелиться, и не понимала, что же они теперь будут делать дальше.

Потому что Торвальд не сможет двигаться. Это физически невозможно.

Просто.

Мать его.

Невозможно.

Торвальд, не сводя с Ивы пристального взгляда, качнул бедрами. Легкий, осторожный толчок отозвался внутри короткой огненной вспышкой. Ива охнула, и Торвальд тут же застыл, между светлыми бровями пролегла глубокая складка.

— Больно?

— Нет. Не больно.

Ива снова облизала губы, погладила Торвальда по скуле, коснулась щеки, потом подбородка, позволяя поймать себя губами за пальцы. Торвальд аккуратно сжал зубы, втянул пальцы в рот, скользнул по ним языком. Прикосновение к мокрому, горячему, влажному заставило Иву хрипло застонать, она дернула бедрами, и Торвальд ответил. Сначала медленно, едва ощутимо, легкими короткими толчками, потом все глубже и глубже. Ива, вцепившись Торвальду в плечи, словно утопающий — в удачно подвернувшееся бревно, обхватила ногами его бедра, сцепив на пояснице в замок. Каждое движение, каждый удар отзывался внутри мучительно сладким спазмом, но этого было мало, слишком, слишком мало! Гортанно вскрикнув, Ива вскинула бедра навстречу, насадилась еще крепче, еще глубже. Она уже не боялась размера, не боялась боли, просто хотела еще и еще. Торвальд, сжав зубы, вколачивался в нее тяжелыми глубокими ударами, Ива видела напряженную линию челюсти, чувствовала, как перекатываются на спине бугры мышц. Застонав, она укусила Торвальда в плечо, ударила пяткой в поясницу, словно посылала в галоп норовистого коня. Темп нарастал, влажные тяжелые шлепки тела о тело наполнили тесную комнату, было трудно дышать, и то, что росло в Иве, распускалось алым хищным цветком, рванулось, вспыхнуло — и она, закричав, выгнулась в судороге оргазма. Торвальд замедлился, все так же глядя ей в лицо, улыбнулся короткой торжествующей улыбкой и снова ускорился, вколачиваясь безумно и жадно. Рыкнул, запрокинув голову, на мгновение его лицо исказилось мучительной, почти болезненной гримасой и тут же обмякло. Несколько раз толкнувшись, все мягче и мягче, Торвальд рухнул на Иву, похоронил под собой, вжавшись подбородком в макушку.

— Эй, — сказала Ива куда-то в диафрагму. — Э-э-эй.

И лизнула Торвальда в грудь. Кожа у него была соленой и горячей.

— Ага. Да.

Вздохнув, он откатился в сторону и замер, уставившись немигающим взглядом в потолок. Ива тоже подняла глаза. С пыльных закопченных досок свисали черные фестоны пыли. Летом в них, наверное, жили пауки.

Хорошо, что сейчас не лето.

— Хочу пить, — объявила в потолок Ива.

Несколько секунд Торвальд лежал неподвижно, потом застонал, медленно поднялся и пошлепал босыми ногами к ведру.

— Держи.

Оттолкнувшись пятками, Ива переползла вверх, уперлась спиной в стену и взяла кружку. Ледяная вода ломила зубы, но пахла почему-то зеленой травой и цветами. Как будто вытекала прямиком из Аида. С гребаного поля асфоделей.

Торвальд, рухнув на кровать, закинул под голову руки и вытянул бесконечно длинные ноги. Ива, подумав, подсунула под него быстро остывающие ступни.

— Думаешь, мы действительно просидим тут целых пять дней?

— Не знаю. Сейчас на улице снега по колено. И, кажется, дождь пошел, — Торвальд поднял взгляд к потолку.

Ива прислушалась. К привычному уже шуму ветра и тревожному, сухому шепоту сосновых ветвей прибавился тихий дробный перестук капель. — Может, к завтрашнему утру заносы размоет. А может, ударит мороз — и тогда мы застряли. А что, ты уже хочешь выбраться? — в глазах у Торвальда вспыхнули золотые искорки смеха.

— Даже не знаю, — Ива сползла вниз и вытянулась рядом, прижавшись к горячему боку. — Все это, конечно, очень романтично, но у меня было бы удобнее.

Да. Было бы. Кровать с ортопедическим матрасом, ванна с горячей водой, полный холодильник еды и — чудо из чудес! — унитаз. А не заметенные снегом кустики, при одной мысли о которых у Ивы начинал дергаться глаз.

Торвальд, заматывающий Иву в толстое колючее одеяло. Торвальд, таскающий воду и дрова, сидящий на корточках перед очагом, поддерживая огонь. Торвальд, задумчиво помешивающий ложкой в котелке. Жар огня, тяжелый сытный запах мясной похлебки, тепло и тяжесть руки, обнимающей Иву.

«Да ну и на хрен этот унитаз», — подумала Ива, закрывая глаза. Жизнь унитазами не начинается и не заканчивается.

Хотя вряд ли они просидят тут долго. Вчера безопасники, узрев надвигающийся апокалипсис, должны были метаться, как куры с отрубленными головами. Но то вчера. Сегодня наверняка всю информацию уже собрали, причинно-следственные связи установили, может, даже Ингвара вычислили. Это не так уж и трудно. Ива демонстрировала навязчивый интерес к жертвоприношению. От нее тянется очевидная цепочка к Торвальду, охранник подтвердит, что уехали они вместе. А перетряхнуть Грейфьяль и выяснить, куда они ездили и что спрашивали, вообще не вопрос. Это же не в мегаполисе розыскные работы проводить. Грейфьяль размером с большую деревню, было бы желание — узнаешь все.

А теперь у безопасников желания хоть отбавляй. Впереди своего визга побегут, мудилы.

— Не бойся, — по-своему понял затянувшуюся паузу Торвальд. — Я старые силки нашел. Если что – подправлю, расставлю и буду тебя зайцами кормить.

— Мне зайцев жалко.

— А кого не жалко?

— Ингвара, — подумав, ответила Ива.

Это же надо таким идиотом быть! А говорят, что вместе со старостью приходит мудрость. Да хрен там.

Вообще никакой корреляции.

— Ингвар? — изогнул бровь Торвальд. — Мне жаль тебя огорчать, но есть Ингвара мы точно не будем.

— Жизнь полна разочарований, — Ива потерла о Торвальда носом. Его кожа пахла дымом, сладковатым мыльным корнем и чуть-чуть потом. Не удержавшись от искушения, Ива лизнула, скользнув языком по ребрам, и Торвальд, вздрогнув, хихикнул. — Честно говоря, сомневаюсь, что нас тут на пять дней оставят.

— Как будто есть выбор, — Торвальд, накрыв огромной ладонью ее плечо, лениво вырисовывал на коже какие-то сложные узоры. — По такому снегу в горы не поднимешься.

— Да я не про ваших. Я про наших. Как только они сообразят, где именно проходил ритуал, подключат погодников. И настанет у нас внезапная оттепель.

— Да? — Торвальд замолчал, обдумывая мысль. — Ну, может быть. Тебе виднее. Думаешь, нас так упорно будут искать?

— На хрен мы кому сдались. Будут искать место ритуала, а мы прицепом пойдем. Хижина-то рядом.

— Жаль. Я бы пожил тут несколько дней, — поглаживания Торвальда стали весомее, настойчивее.

— Ты помнишь, что я не умею готовить на открытом огне? — Ива перевернулась на спину, и Торвальд принялся вычерчивать невидимый орнамент на ее груди, медленно и неотвратимо приближаясь к соску.

— Я умею, — начал было Торвальд и осекся. Ива, сдвинув руку, провела пальцами по бедру, проследив прихотливый контур голубоватых жилок. Обмякший член снова начал оживать, привстал, и Ива накрыла его ладонью, погладила горячую бархатистую кожу. — Я… умею… готовить… — напряженным глухим голосом повторил Торвальд, кажется, забыв, что он это уже говорил. Налившийся член восстал, прижавшись к животу, точно вдоль золотой дорожки волос, стекающей к паху. Ива тронула кончиком пальца головку, размазав тягучую каплю предэякулята. Торвальд завороженным немигающим взглядом смотрел, как она скользит вниз, едва прикасаясь кончиками ногтей, как сжимает, поглаживает тяжелую подобравшуюся мошонку.

— Ты… понимаешь, что делаешь? — не совсем понятно уточнил он, но Ива вроде бы понимала. Господи, ну какой еще загадочный смысл можно отыскать в таком очевидном действии?!

— Понимаю.

— Тогда иди сюда.

Подхватив Иву, Торвальд усадил ее себе на бедра и совершенно недвусмысленно потерся, обозначивая желаемое.

Не то чтобы Ива желала чего-то другого.

Без лишних прелюдий она приподнялась, направляя в себя член, и ожидала встречного рывка, но гребаный

Торвальд придержал ее за бедра.

— Тш-ш-ш… Тихо, тихо, осторожнее, — он начал медленно опускать руки, и Ива наконец-то поняла, откуда взялась фраза «ее натянули». Потому что… ну… натянули!

Когда Торвальд вошел полностью, прижав Иву к своим бедрам, она чувствовала себя натянутой и растянутой, наполненной до предела.

— Ты как? — Торвальд лежал неподвижно, давая возможность привыкнуть.

— Отлично. Кажется, — Ива улыбнулась, чуть двинула на пробу бедрами, и Торвальд отозвался тихим гортанным вздохом. — А ты как?

— Согласен умереть прямо сейчас. Лучше уже не будет.

— Будет-будет, — Ива снова качнула бедрами, приподнялась, опустилась, снова приподнялась. — Еще как будет.

В этом же весь смысл!

Торвальд не шевелился, позволяя ей выбирать амплитуду и темп, но Ива чувствовала, как напрягается, каменея в усилии, его большое тело. Только руки двигались медленно и ласково, гладили Иву по груди, по животу, по бедрам. И так же медленно, тягучими неспешными движениями, Ива раскачивалась, прислушиваясь к давлению и толчкам внутри себя. Черт его знает, куда с такими размерами доставал Торвальд, может, до солнечного сплетения — но доставал очень правильно.

— Боги, Ив. Пожалуйста… — Торвальд прикусив губу, окаменел, вдавливая пальцы ей в ягодицы почти до боли. — Ив…

— Что? — изобразив на лице самую убедительную наивность, на которую была способна, Ива наклонилась и длинно, влажно лизнула его в шею. Огромное тяжелое тело откликнулось дрожью, и это было совершенно фантастическое ощущение — чувствовать, как слабое, ничтожное прикосновение заставляет Торвальда то застывать гранитной статуей, то дрожать, словно лист на ветру. Упершись ладонями в плечи, Ива вылизывала горячую кожу, прикусывала, снова вылизывала, спускалась поцелуями от челюсти к груди, губами ощущая, как грохочет, колотится сердце, и снова поднималась, сжимала зубами то мочку, то нежную, чувствительную кожу за ухом. Торвальд, вцепившись руками в борта кровати, сжимал их так, что Ива явственно слышала скрип, но держался, отвечая только короткими, осторожными толчками. Она словно раскачивалась на сонных ленивых волнах, и каждая волна растекалась по телу золотым пьяным медом. Ива тонула в нем, погружаясь все глубже, в жаркую золотую тьму, захлебывалась ею. Застонав, Ива насадилась до упора, сжимая бедра Торвальда, словно бока коня — раз, еще раз, еще. Торвальд, секунду помешкав, подхватил темп, и сонный летний прибой сменился штормом. Золотые волны сомкнулись над головой, Ива коснулась дна, оттолкнулась от него и взлетела к сияющему белому свету. Где-то далеко она слышала высокий длинный вскрик, ему вторил тяжелый хриплый стон, и кто же это, кто же это… Ах да. Это они.

Ива безвольной куклой осела на Торвальда, поцеловала в подбородок, в шею — и получила такой же мягкий поцелуй в макушку.

— Отдыхай, — осторожно прижимая Иву к себе, Торвальд перекатился на бок и опустил обмякшее, полное сладкой неги тело на кровать. — Вот, укройся.

Подцепив одеяло, он набросил жесткую душную шерсть на Иву и поднялся, приглаживая взлохмаченные волосы.

— Ты куда?

— Сначала к ручью схожу. А потом воду поставлю — скоро ты есть захочешь.

— А ты?

— А я уже хочу, — Торвальд, небрежно порывшись в груде одежды, надел сначала подштанники, потом теплые плотные штаны. Ива бездумно наблюдала, как он переступает по полу своими длиннющими фотомодельными ногами, как натягивает яркую шерстяную рубашку, накидывает на плечи куртку. Пахнуло ледяным холодом, хлопнула дверь.

Ива прикрыла глаза. В голове было тихо и пусто, а тело полнилось сытым счастливым звоном. Есть не хотелось, хотелось свернуться клубочком и уснуть, но дрыхнуть, когда другие работают, было совестно. Опустив ноги на пол, Ива нашарила ботинки, сунула в них босые ступни и зябко поджала пальцы. Меховая подкладка выстыла и, кажется, забирала тепло, а не дарила его.

Нужно, наверное, обувь поближе к огню ставить. Или не нужно? Торвальд свою не ставит…

Возиться с одеждой не хотелось. Ива подняла лежащую на кровати нижнюю рубаху Торвальда и вдохнула знакомый запах. После безумного вчерашнего дня светлая тонкая ткань изрядно пропиталась потом, но противно почему-то не было. Наоборот. Запах казался приятным, даже притягательным. Ива, просунув голову в ворот, опустила на себя рубаху, расправила мягкие складки. Подол, у Торвальда достигавший середины бедра, болтался у Ивы ниже колен, а рукава пришлось подкатать раза в два.

— Ива?!

Торвальд стоял на пороге, вытаращив глаза. А мир за его спиной сверкал, словно бриллиант. Охнув, Ива метнулась к двери и высунулась наружу. То, что еще днем было влажным, рыхлым снегом, теперь застыло, вспучилось сияющим лакированным великолепием. Мороз, ударивший после дождя, сковал воду, утопив реальность в хрустальном, мерцающем свете. Сияли снежные холмы, глянцево блестели облитые льдом деревья, топорщили жесткие стеклянные лапы сосны.

— Боже! Торвальд, ты только глянь! — Ива выскочила за порог, но тут же была перехвачена стальной рукой.

— Сдурела?! Куда в рубахе? — Торвальд зашвырнул ее обратно, словно котенка, и с грохотом захлопнул дверь. — Совсем ополоумела?!

Подхватив Иву на руки, как мешок с картошкой, Торвальд промаршировал через комнату и сгрузил ее на кровать. — Укройся! И не высовывайся! Ты зачем мою рубаху надела?

— Просто… — растерялась Ива. — А тебе что, жалко?

— Почему жалко? Нет… — симметрично растерялся Торвальд. — Но она же… мужская.

— И что?

— У тебя есть своя. Женская. Есть же? — Торвальд покосился на лежащую в углу пеструю кучу тряпья.

— Есть. Тебе неприятно? — Ива понимала все меньше, но идея надеть без спроса чужую рубашку хорошей уже не казалась. — Не любишь, когда твою одежду берут? Извини, я не подумала…

— Нет-нет, мне не жалко, — тут же вскинул руки Торвальд. — Если тебе нравится — бери! Только… она мужская.

— Ну да. Просторная, удобная, — Ива встала и развела руки, позволяя во всей красе оценить рубаху оверсайз. — По-моему, очень миленько.