Глава 11

Финч догнал меня на лестнице, придерживая портфель обеими руками, словно в нем лежали не бумаги, а слитки золота. В кабинете он держался безупречно, но стоило нам оказаться в карете и Норту тронуть поводья, как мой поверенный, наконец, позволил себе выдохнуть.

— Леди Сандерс, — он промокнул лоб накрахмаленным платком, и его глаза за линзами очков блеснули искренним, почти мальчишеским восхищением. — Это было… филигранно. Я сидел там и чувствовал себя зрителем в первом ряду «Друри-Лейн». Я знал, что у нас есть покровительство Его Высочества, но то, как вы разыграли этот ход…

Он сложил платок, его руки всё еще чуть подрагивали от пережитого азарта.

— Лицо Бейтса в тот момент, когда он осознал, что контроль над мясом уплыл к герцогу, а ему остались только корнеплоды… О, миледи, вы лишили его главного рычага, оставив при этом в полной уверенности, что он сохранил власть.

Я откинулась на кожаные подушки, глядя на проплывающие мимо фасады Уайтхолла. Финч был в восторге, не подозревая, что я только что провернула блеф чистой воды. Кларенс на встречу не явился. Моя записка осталась без ответа — то ли принц её проигнорировал, то ли она вовсе затерялась в недрах его канцелярии. Однако расчет оправдался: страх чиновников перед невидимым покровителем оказался сильнее личного присутствия Его Высочества. Бейтс купился на одно упоминание герцога, и это было хорошо, но Кларенс, как деловой партнер начинал вызывать у меня серьезные сомнения. Впрочем, Финчу об этом знать было пока не обязательно.

— Вы выглядели весьма убедительно, мистер Финч, — ответила я. — Ваше молчание весило больше, чем любая тирада.

Финч хотел было возразить, уже открыл рот, чтобы привычно попенять на риск, но замер, встретив мой взгляд. После чего медленно кивнул, убирая платок в карман сюртука.

— Понимаю, — пробормотал он. — Понимаю. Впрочем, в следующий раз, если вас не затруднит, предупредите меня о размахе ваших… действий. У меня сердце, миледи. Оно привыкло к тяжбам о межах, а не к штурму Адмиралтейства.

— Я постараюсь, — ответила я и чуть помедлив добавила. — До встречи с лордом Бентли осталось меньше двух часов, нам нужно решить несколько вопросов.

На Найтрайдер-стрит утро было в самом разгаре. Узкий переулок жил своей привычной, суетливой жизнью: из открытых окон судейских подворий доносился гул голосов, прерываемый резким хлопаньем тяжелых дубовых дверей. Стряпчие в засаленных париках и клерки с чернильными пятнами на манжетах сновали по мостовой, спеша закончить дела до того, как судьи займут свои места. Солнце еще не достигло зенита, но уже нещадно припекало, высушивая ночную влагу и заставляя воздух над булыжниками дрожать от тяжелого, неподвижного зноя.

В конторе Финча было значительно тише и прохладнее, чем снаружи. Поверенный привычным жестом смахнул кипу документов со стула на подоконник, бумаги взметнули облако мелкой пыли, золотившейся в косых лучах. Я опустилась на освободившееся место, чувствуя спиной жесткую спинку стула, Финч тем временем обустраивался за своей баррикадой из папок, раскладывая перед собой чистые, плотные листы бумаги.

— Итак, — начала я, стягивая лайковые перчатки. — Первое. Договор с Бейтсом. Мясо из контракта убираем полностью, овощи оставляем. Условия по объёмам без изменений.

Финч коротко кивнул и тут же заскрипел пером.

— Второе, — продолжила я, наблюдая за кончиком его пера. — Соглашение с Хейсом. Мы уступим ему кости, жилы и топленый жир по фиксированной цене за фунт. Но я хочу, чтобы плата пересматривалась каждый квартал согласно стоимости на Смитфилдском рынке. Если цена на мясные туши пойдет вверх, Хейс не должен забирать остатки за бесценок.

— Весьма предусмотрительно, — пробормотал Финч, не поднимая головы. Он строчил с такой скоростью, что я видела лишь ритмичное мелькание гусиного пера.

— Третье. Солодовня в Саутуорке. До сих пор бумаги были оформлены на имя Мэри Браун, но теперь в этом нет нужды. Поскольку виконт мертв и я числюсь вдовой, то имею право распоряжаться своей собственностью. Переоформите солодовню на меня. И все прочие контракты, которые проходят через Мэри, тоже нужно постепенно перевести, но это не к спеху, сначала солодовня.

— Леди Сандерс, — Финч поднял голову, — для переоформления понадобится согласие мисс Браун и подтверждение из банка «Куттс». Кроме того, если вы хотите вести дела от своего имени, следует открыть личный счёт.

— Именно так. Подготовьте бумаги, которые мне нужно будет подписать.

Больше часа мы провели в лихорадочной, но слаженной работе. Финч извлекал из шкафов тяжелые папки с прежними контрактами. Я диктовала новые условия, он записывал, задавая короткие, точные вопросы. Каким бы растерянным он ни казался в Адмиралтействе, здесь, среди своих бумаг и конторских книг, Финч преображался: движения его стали скупыми, голос твердым, а перо летало по бумаге с быстротой, за которой я едва успевала следить.

Ровно без пяти два в дверь коротко постучали. В щель просунулась рыжеватая голова клерка, чей вид выражал крайнюю степень почтения, смешанную с испугом.

— Мистер Финч, — прошептал он, — карета лорда Бентли у крыльца.

Граф вошел минуту спустя. Движения его были скупыми и уверенными; он на ходу смахнул с набалдашника трости невидимую пыль и окинул кабинет внимательным взглядом. Темно-синий суконный сюртук сидел на нем безупречно, жилет был застегнут на все пуговицы, несмотря на жару. Весь его облик выражал ту самую деловую сосредоточенность, которая отличает людей, привыкших распоряжаться временем как самым дорогим капиталом.

— Леди Сандерс. Мистер Финч, — он отвесил краткий поклон.

Бентли опустился в кресло, положив трость на колени. Одним едва заметным жестом он отклонил предложение чая и сразу перешел к сути дела:

— Полагаю, вы ждете известий о нашем соглашении. Что ж, новости вас порадуют.

Я лишь молча кивнула, сохраняя беспристрастное выражение лица.

— Мистер Генри Сандерс, — Бентли произнес это имя с особенным весом, который он придавал только по-настоящему удачным сделкам, — проявил себя джентльменом слова. Он подтвердил готовность возвратить земли Лонг-Эйкр и возместить упущенную выгоду за все годы незаконного владения. Мои поверенные уже составляют акт. Более того, — граф позволил себе тень улыбки, — он выплатит сумму, превышающую наши расчеты. Весьма щедрый жест для человека, вступающего в права владения имением, которое Колин обременил долгами.

— Я помню условия нашего уговора, милорд, — напомнила я.

— И я свой не забыл, — подтвердил Бентли. — Двадцать тысяч фунтов вашего приданого будут возвращены вам в полном объеме, как мы и договаривались. Должен признаться, новый виконт произвел на меня доброе впечатление. Он осведомлен в делах не хуже управляющего, обходителен и, что я ценю превыше всего, не пытается хитрить. Жаль, что он прибыл в Лондон к концу сезона, когда большая часть света уже разъехалась по поместьям, и знакомств ему завязать толком не удалось. Я пригласил его в свою ложу в Друри-лейн на закрытие сезона. Вы ведь будете?

— Да, — ответила я. — Графиня Уэстморленд уже прислала мне приглашение в свою ложу.

— Превосходно.

Бентли поднялся, давая понять, что беседа окончена. Он откланялся без лишних церемоний, но уже в дверях обернулся:

— Должен признать, миледи, мистер Генри Сандерс выглядит куда более достойным титула виконта Роксбери, нежели ваш покойный супруг. На редкость благоразумный молодой человек.

Дверь за ним закрылась. Я слышала, как шаги графа затихают на лестнице, как стучит его трость по мостовой и, наконец, грохочет, удаляясь, карета. В кабинете стало тихо, но имя, брошенное графом напоследок, всё еще висело в воздухе.

Генри… Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы расположить к себе даже Бентли — человека, который мерил людей исключительно мерой их полезности. И теперь этот «человек чести» приглашен в ложу Друри-лейн.

Генри Сандерс действовал с пугающей эффективностью, и я не могла решить, что тревожит меня сильнее: его возможная опасность или то, что он действительно может оказаться тем безупречным джентльменом, роль которого так искусно исполнял…

Сухой стук документов о столешницу — Финч выравнивал края бумаг — прервал мои мысли.

— Что ж, мистер Финч, на сегодня это всё, — произнесла я, поднимаясь. — Подготовьте бумаги к четвергу.

— Разумеется, миледи. Я пришлю клерка с копиями, как только закончу сверку.

Я уже направилась к выходу, но у самого порога обернулась. Финч в это время старательно укладывал бумаги в кожаную папку, его движения были привычно неторопливы.

— Мистер Финч, еще одно. Вам надобно подыскать помощника.

Он поднял голову, явно озадаченный моим замечанием.

— Работы скоро прибавится. Вы не справитесь один.

— Я наведу справки в Линкольнз-Инн, — кивнул поверенный. — Подыщу толкового молодого человека…

— В последнем номере «Морнинг Пост» было объявление, — перебила я его. — Девушка ищет место секретаря. Пишет, что сведуща в счете и грамотном ведении переписки.

Финч опешил. Он замер, переводя взгляд с бумаг на меня, словно сомневался, правильно ли расслышал слова.

— Девушка? — переспросил он осторожно. — В качестве секретаря в контору на Найтрайдер-стрит? Миледи, это…

— Это смелость, мистер Финч. Женщина, решившаяся открыто заявить о своих умениях в лондонской газете, знает цену своим способностям и не боится предубеждений. Такая решительность стоит десяти рекомендательных писем. Пригласите её к себе. И известите меня о дне и часе, я желаю присутствовать при разговоре.

— Как прикажете, леди Сандерс. Я отыщу тот номер газеты и напишу этой особе в ближайшие дни.

— Благодарю.

Я натянула перчатки, взяла ридикюль и спустилась к карете. Норт уже ждал у открытой дверцы, придерживая её с каменным лицом.

— В Саутуорк, — распорядилась я, усаживаясь на разогретое солнцем сиденье.

Дорога через Лондонский мост отняла добрых сорок минут. Июньское пекло выгнало на улицы толпы: тяжелые фуры, груженные тюками и бочками с элем, тянулись к Смитфилду бесконечной вереницей, замирая в заторах. Карету то и дело потряхивало на выбоинах, а в приоткрытое окно залетала едкая пыль. Мимо, едва не зацепив нашу ступицу, прогрохотала телега угольщика, оставив на лакированном дереве серый налет.

У ворот пивоварни Хэнкок навалился плечом на тяжелую створку, пропуская подводу. Завидев мою карету, он сорвал шапку и шагнул навстречу, вытирая пот со лба.

— Миледи, привезли… корнеплоды доставили.

— Вижу, Хэнкок, — я вышла из кареты, наблюдая за разгрузкой.

Мой помощник подходил к делу со всей строгостью: каждый мешок прошел через весы, прежде чем содержимое высыпали на расстеленную под навесом рогожу. А затем, ворча под нос, Хэнкок принялся откидывать в сторону крупные грязные корнеплоды — кормовую свеклу.

— Оставь их, Хэнкок, — остановила я его, не дав начаться грозной тираде о нерадивых поставщиках. — И добудьте мне тёрку для измельчения хрена. Такой, какими пользуются повара в хороших домах.

— Тёрку, миледи? — он озадаченно воззрился на кучу свеклы.

— Тёрку, Хэнкок.

Он кивнул и ушёл, забрав с собой мальчишку-посыльного, а я направилась к кухне. Есть хотелось нестерпимо, с утра я проглотила только тосты и яйцо, и желудок давно уже напоминал о себе урчанием, которое в приличном обществе сочли бы за непристойность.

Кухня помещалась в пристройке у дальней стены пивоварни — закопчённая комната с низким потолком, огромной плитой и запахом варёного лука, который, казалось, пропитал здесь всё, включая кирпичи. Миссис Пратт возилась у котла, помешивая что-то длинной деревянной лопаткой. При виде меня она обтёрла руки о фартук и присела в неуклюжем книксене.

— Миледи…

— Миссис Пратт, налейте мне похлебки, если, конечно, осталось.

— Как же иначе, миледи, — отозвалась женщина, поспешно зачерпнув из котла густой стью — мутновато-желтый, с оранжевыми дисками моркови и разваренным в пюре горохом.

Она подала мне теплую глиняную чашу. Я подхватила с края стола ломоть ячменного хлеба и вышла во двор. Стью был простым и горячим; я ела на ходу, прихлебывая прямо через край. Рабочие, уже привыкшие к моим странностям, лишь кивали, не отрываясь от дел, а кто-то из первых разделочников даже позволил себе едва заметную приветливую улыбку.

У печей меня перехватил Коллинз. Старый истопник стоял, привалившись к закопчённому кирпичу, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с ворчливым неодобрением, которое он приберегал для особых случаев.

— Миледи, — просипел Коллинз, — вы опять с миской по цеху ходите. Присядьте хоть на минуту, а то ведь подавитесь на ходу.

— Некогда, Коллинз. Как печи?

— Пыхтят, куда денутся, — буркнул он, мгновенно переключаясь на своё, и полез к заслонке, из-за которой дохнуло таким жаром, что я инстинктивно отступила на шаг.

— Мне сегодня понадобится Патрик в солодовне, — произнесла я, когда гул пламени немного утих. — Управитесь здесь без него?

— Да, миледи. Ступай, парень, — он мельком взглянул на притихшего Патрика, — присмотришь там, раз хозяйка велит.

— Хорошо.

Я двинулась дальше по цеху. У столов несколько раздельщиков работали с новой партией. Взглянув на темные, почти багровые пласты с толстыми желтыми волокнами, я едва слышно выругалась. В этот раз туши коров были весьма почтенного возраста.

— Это мясо потребует особого внимания, — произнесла я, останавливаясь у стола. — Волокна слишком грубые. Если не освободить мясо от жил с должной тщательностью, продукт будет негоден. Позаботьтесь, чтобы ножи были хорошо наточены.

— Да, миледи, — отозвался мужчина, бросив короткий взгляд на жесткий отруб. — Старая скотина, верно, своим ходом до бойни еле дошла.

Я прошла дальше, к сушильным рамам. Здесь двое парней в фартуках аккуратно раскладывали готовые ломтики. Работа требовала почти аптекарской точности: куски не должны были соприкасаться, чтобы воздух свободно гулял между ними. Я задержалась на мгновение, глядя, как ловко они выдерживают дистанцию в два пальца.

— Хорошая работа, — произнесла я.

Парни заулыбались, задвигались быстрее, а я, доев последний кусок хлеба, вернулась к кухонной пристройке.

— Благодарю, миссис Пратт, было превосходно, — я вернула пустую миску на стол и, наконец, направилась в контору.

В комнате было тихо, лишь Мэри сидела за столом, сосредоточенно вписывая что-то в свою тетрадь. Завидев меня, она тут же отложила перо и поспешно встала.

— Миледи, вы уже здесь.

— Давно ты приехала? — спросила я, расстегивая верхние пуговицы платья.

— Около часа назад. Мисс Эббот почти сразу ушла к мастеру — на разделке затупились ножи, нужно было отдать в точку. Еще она хотела распорядиться насчет хлеба на завтра для рабочих и заглянуть к портнихе. Нам ведь нужна форма для новых людей.

Я кивнула, проходя за перегородку, и начала раздеваться. Тонкое визитное платье, пропитанное городской пылью, отправилось в шкаф. Вместо него я достала свое рабочее облачение — простое платье из плотного темно-синего льна. Волосы я просто перехватила лентой, туго затянув их на затылке.

— Мэри, я ухожу в солодовню, если что-то понадобится, отправь Томми.

— Я справлюсь, будьте спокойны, — с улыбкой проговорила Мэри и потянулась к перу.

Я же подхватила сверток с чистой льняной тканью, которую выделила миссис Грант, и вышла во двор. После прохлады конторы тяжелый, влажный воздух Саутуорка показался особенно душным. Патрик уже ждал во дворе, переминаясь с ноги на ногу, а у ворот я приметила Лукаса. Молодой раздельщик, явно довольный тем, что закончил со своей партией мяса раньше срока, скучал, привалившись к стене и лениво обстругивая какую-то щепку.

— Лукас, ты тоже пойдешь со мной, — бросила я на ходу.

Парень встрепенулся, выронил щепку и споро зашагал следом. Норт, как всегда, молчаливой тенью замыкал наше шествие. И вскоре мы пересекли заваленную тюками Стони-лейн, и уже через несколько минут подошли к солодовне.

Едва я отворила тяжелую дверь, в лицо пахнуло застоявшейся кислятиной. Не задерживаясь, я прошла в дальний угол, где в тени, укрытые рогожей, стояли бочки с остатками забродившего солода. Откинув рогожу, я наклонилась и зачерпнула ковшом верхний слой жидкости. В нос тотчас ударило кислым, дрожжевым духом, таким густым, что Норт за моей спиной крякнул и отступил.

— Лукас, вернись в пивоварню, — скомандовала я, засучивая рукава. — Возьми у Мэри ведро кипячёной воды. Еще мне нужны отруби, фунтов пять, самые дешёвые, и сухой хмель, если найдётся. А ты, Патрик, — я кивнула помощнику Коллинза, — разведи огонь в малой печи. Жар должен быть слабый и ровный, чтобы рука терпела у самого входа.

— Сделаю, миледи, — отозвался Патрик, привычно оценивая объем дров.

Пока Лукас бегал за припасами, я развернула сверток миссис Грант и принялась процеживать забродившую жидкость через сложенную втрое ткань в большую глиняную миску. Лен мгновенно пропитался мутной, остро пахнущей влагой. На ткани осталась кашица из солодовых хлопьев и дрожжевой пены, которую я аккуратно собрала ложкой в отдельную плошку. Цеженая жидкость в миске была мутной, желтоватой, с тяжёлым кислым духом, от которого щипало глаза, но именно в ней, в этой неприглядной жиже, жили дикие дрожжи, крепкие и злые от долгого брожения.

Спустя несколько минут Лукас вернулся с мешочком отрубей и пригоршней сухого хмеля, завёрнутого в обрывок газеты.

Я высыпала отруби в миску с процеженной жидкостью и принялась вымешивать массу руками, подливая понемногу тёплой воды, пока не получилась густая, вязкая масса. Отруби впитывали дрожжевую влагу жадно, разбухали, и тесто под пальцами становилось всё более упругим. Хмель я растёрла в ладонях в мелкую крошку и вмешала в общую массу, он послужит консервантом и не даст лепёшкам протухнуть.

Запах стоял сокрушительный. Кислое, бражное — оно заполняло солодовню так плотно, что, казалось, воздух можно было черпать ложкой. Норт дышал ртом, стараясь не морщиться, а Патрик держался у печи, видимо, решив, что у огня его нос в большей безопасности.

Когда тесто стало однородным, я разделила его на куски, раскатала каждый ладонями в тонкую лепёшку толщиной в палец и разложила на чистые доски, присыпанные мукой. Получилось восемнадцать штук бледных, влажных, остро пахнущих хмелем и кислым солодом.

— Патрик, задвинь доски в печь. Заслонку не закрывай, жар должен быть слабый, едва тёплый. Лепёшки должны высохнуть, а не испечься. Если перегреешь, дрожжи погибнут, и вся работа насмарку. Проверяй каждый час, переворачивай. К утру они должны стать сухими и ломкими, как сухарь.

— А ежели раскрошатся? — парень с сомнением покосился на лепёшки.

— Тем лучше.

Остатки солода, которые не пошли в дело, мы вынесли во двор. Вонь от них стояла такая, что Лукас отворачивался и дышал ртом, а Норт, выкатив последнюю бочку на тачку, буркнул, что от этой дряни дохнут даже крысы. Я велела вывезти всё на пустырь за складами и закопать подальше от пивоварни, чтобы запах не тянуло обратно через стены.

Когда мы вернулись в пивоварню, солнце уже висело низко, заливая двор косым рыжеватым светом. Рабочие заканчивали смену, но в цехах работа не затихала: Коллинз обходил печи, проверяя тягу и подбрасывая дрова, чтобы ровный сухой жар держался до самого утра.

В конторе Мэри всё ещё сидела над тетрадью, а мисс Эббот стояла рядом, указывая пальцем на какую-то строчку. При виде меня обе подняли головы.

— Всё исполнено, миледи, — мисс Эббот шагнула навстречу. — Ножи у мастера, к утру будут остры как бритвы. И с портнихой договорилась: форма для новых людей будет готова к следующему четвергу, ткань я выбрала самую прочную.

— Благодарю, мисс Эббот. На вас всегда можно положиться, — с улыбкой проговорила я, проходя за перегородку. Там я снова переоделась. Появляться на Кинг-стрит в рабочем платье было бы неразумно: в моём доме в любой час мог объявиться очередной гость, будь то леди Уилкс с новыми сплетнями, графиня с наставлениями или, не приведи Господь, снова Форд. Тонкое визитное платье, чуть помятое, но всё еще элегантное, быстро вернуло мне подобающий вид.

И спустя десять минут, попрощавшись с мисс Эббот и кивнув Хэнкоку, который уже проверял запоры на воротах, мы вышли к карете. Мэри забралась первой, прижимая к себе тетрадь, я устроилась напротив.

Экипаж тронулся, и мерный стук копыт по булыжной мостовой Саутуорка отозвался привычной дрожью в коленях. За окном проплывали тесные, закопченные улицы южного берега; июньский вечер в этой части города был тяжелым и пыльным. Воздух здесь, зажатый между глухими стенами складов, всё еще хранил жар ушедшего дня, приправленный густым запахом речного ила.

Когда мы выехали на Вестминстерский мост, в окна ворвался свежий ветер с Темзы. Река, отливающая расплавленным свинцом под низким вечерним солнцем, казалась запруженной лесом мачт и такелажа. На севере над горизонтом уже поднималась сизая дымка угольного смога, но здесь, над водой, небо оставалось прозрачным, нежно-лавандовым.

Чем ближе мы подбирались к Кинг-стрит, тем разительнее менялся город. Грохот портовых телег сменился легким перестуком щегольских кабриолетов и тихим шелестом шелковых зонтиков. На углах улиц торговки выставляли корзины с первой садовой земляникой, и этот сладкий, почти одуряющий аромат на мгновение перебивал запах конского навоза и пыли.

Когда Норт осадил лошадей у нашего парадного, было уже начало восьмого. Тени от кованых решеток вытянулись во всю ширину мостовой, рисуя на камнях причудливые черные узоры. Я тронула задремавшую Мэри за плечо, та вздрогнула, прижала тетрадь к груди и сонно заморгала.

— Приехали. Ступай к себе, приведи себя в порядок. Встретимся в столовой через час, — сказала я, понимая, что нам обеим нужно смыть с себя пыль Саутуорка.

Мэри благодарно кивнула и побрела к дверям, где её уже встречала миссис Грант. Я же задержалась у кареты. Вечерний воздух был удивительно свежим, с тонким ароматом цветущей липы из Сент-Джеймсского парка и едва уловимой горечью угольного дыма из дальних кварталов.

Я смотрела на чинные фасады Кинг-стрит, на золотистые отблески солнца в окнах соседних особняков и на неспешных прохожих. Здесь всё казалось спокойным и бесконечно далёким от душных палат Интендантства, от пыльных, заваленных бумагами контор Докторс-Коммонс и, тем более от кислых паров солодовни и тяжёлого жара печей Саутуорка.

День был длинным и суматошным, но, глядя на заходящее солнце, я понимала, что в целом он был весьма неплохим. Довольно улыбнувшись своим мыслям, я, наконец, поспешила к дому.