Глава 12

Запуск производства в солодовне я предвкушала всю последнюю неделю и теперь, медленно проходя вдоль столов, касалась ладонью холодного металла, отмечая его безупречную чистоту. Эббот, переняв мою одержимость санитарией, ввела правило обтирать рабочие поверхности сначала щелочной водой, затем уксусом перед каждой сменой, так что в воздухе стоял резкий, щекочущий ноздри кислый дух, окончательно вытеснивший застарелый запах прокисшего солода.

В медных котлах уже закипала вторая партия рассола; у ближнего Лукас со знанием дела проверял плотность первой, опуская в воду яйцо.

— Плавает, миледи, — сообщил он, и яйцо действительно покачивалось на поверхности, выставив наружу белый пятак размером с шиллинг.

— Хорошо. Барнс, закладывайте.

Закладка первой партии прошла без сюрпризов, если не считать того, что Патрик чуть не выронил лоток с готовыми пластами, когда под ногу ему попалась крыса, невесть откуда взявшаяся и ещё более невесть куда удравшая. Парень витиевато выругался — словами, которым позавидовал бы всякий портовый грузчик, — и, поймав на себе мой взгляд, тотчас покраснел до корней волос. Эббот высказалась куда скромнее, но суть была та же, и она немедленно отправила Берна за крысоловом.

Поставщики мяса, верные своей привычке, в привезённой партии из десяти туш попытались подсунуть трёх престарелых бурёнок. Эти костлявые и жилистые туши подмешали к сочному молодняку в надежде, что в суматохе первого дня мы не станем приглядываться к качеству.

Хэнкок и мисс Эббот, впрочем, как и всегда, сработали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Они быстро осадили наглого возчика: не тратя времени на пустые препирательства, заставили его закинуть сомнительные туши обратно на солому, снабдив на дорогу парой таких замечаний, от которых у лошадей едва не завяли уши.

Так что к десяти утра первая партия уже ровно лежала на решётках, а из печей пошёл сухой, плотный жар, какой бывает только у хорошо прогретой кладки. К половине двенадцатого солодовня окончательно вошла в ритм и загудела, как слаженный улей: каждый знал своё место и справлялся с делом исправно.

Я еще раз обошла цех, прислушиваясь к мерному гулу пламени и звуку ножей, и остановилась подле мисс Эббот. Она как раз вносила в реестр время закладки, не отрывая взгляда от рабочих.

— Особо приглядывайте за первой партией, — негромко произнесла я. — Печи здесь хоть и рабочие, но нам они пока не знакомы. Проверяйте сушку вдвое чаще обычного, пока мы не приноровимся к этим топкам.

— Понимаю, миледи. Буду лично проверять решетки каждые полчаса, — отозвалась Эббот, не отрывая взгляда от записей.

Я кивнула, удовлетворенная её краткостью и убедившись, что процесс под надежным надзором, вышла из душного здания. Норт уже ждал снаружи, прислонившись к стене склада. При моем появлении он молча оттолкнулся от кирпичной кладки, привычно пристроился в паре шагов позади, и мы двинулись в сторону старой пивоварни.

На середине пути я на мгновение задержалась. Отсюда с улицы, через раскрытые ворота хорошо просматривался двор пивоварни и цех, где работа не затихала ни на минуту: несколько парней споро раскладывали на решетках нарезанные коренья. Сушка овощей тоже шла своим чередом. И вид этих полных лотков, аккуратных рядов и людей, знающих свое дело, наполнял меня тихой радостью.

Удовлетворенная увиденным, я миновала ворота и подошла к пристройке. Там Хэнкок уже успел подготовить всё необходимое. Гарри и Тоби, мои самые расторопные помощники, ждали у стола, переминаясь с ноги на ногу. А в углу, укрытые от прямого света рогожей, стояли несколько корзин кормовой свёклы.

— Начнем, — я решительно засучила рукава рабочего платья. — Первым делом надо всё хорошо отмыть.

Тоби и Гарри принялись за дело со всем рвением. Вода в тазу тотчас превратилась в мутную бурую жижу, в которой плавали обрывки корешков и комья глины; мы сменили её трижды, пока из-под слоя грязи не показались чистые, розовато-серые бока овощей.

Затем я пододвинула к краю стола тяжелую, с острыми, зазубренными краями тёрку для хрена. Гарри взялся за неё первым, и вскоре пристройку наполнил мерный, хрустящий скрежет. Свёкла медленно превращалась в бледно-розовую кашицу, от которой шёл тяжелый, сладковатый дух. Он напоминал мне одновременно и запах свежего борща, и влажную прелость, что бывает на дне забытого кухонного ведра.

— Воняет, — буркнул Тоби, морщась и оттирая со лба брызги сока.

— Это только начало, — отозвалась я, наблюдая за тем, как миска наполняется влажной массой. — Дальше запах будет еще гуще, привыкай. Нам нужно стереть всё до последнего хвостика.

Когда последняя свёкла превратилась в гору розовых ошметков, я подтянула к себе таз и расправила над ним мешок из грубого некрашеного льна. Парни вычистили миски, перекладывая кашицу внутрь, и вскоре мешок отяжелел, раздувшись и пропитавшись липкой влагой.

— Теперь жми, Гарри. Да покрепче, — распорядилась я.

Гарри, обхватив мешок обеими руками, принялся сдавливать его так, как сдавливают прачки тяжёлое бельё. Он наваливался всем телом, жилы на его шее вздулись, а розовая мутная жидкость скупо, с ленивым бульканьем потекла между пальцами в таз. С девятнадцати корней вышло немногим больше ведра вязкого сока. У него был мерзкий розовато-бурый оттенок, который в природе встречается разве что у раздавленных червей.

Этот сок я перелила в чугунный котёл и велела Патрику, пришедшему на подмогу, развести огонь. Дрова были сырые, жар шёл неровный, и это, впрочем, меня сейчас устраивало: уваривать свекольный сок на открытой печи нужно медленно, иначе он подгорит прежде, чем испарится вода, и вкус, и без того малоприятный, сделается совершенно невыносимым.

Мы с Тоби устроились на табуретах у котла, и я, вооружившись длинной деревянной лопаткой, принялась помешивать. Сок нагревался неохотно; запах, поначалу просто земляной, постепенно менялся, делался плотнее и одновременно противнее, к земляному привкусу примешивался дух варёного корнеплода, сырой свеклы, чего-то болотного, и всё это вместе оседало в воздухе пристройки так густо, что Гарри, продержавшись с четверть часа, отошёл к двери, бормоча, что ему надобно свежего воздуха, а Тоби и Патрик, перебрасываясь взглядами, явно соображали, как бы им отпроситься вслед за ним.

Известь я припасла заранее. Свекольный сок содержит слишком много органической дряни, которая темнит сироп и дает ему болотный привкус. Единственный способ — это добавить в горячую жидкость известковое молоко, чтобы оно связывало примеси. Я не знала тонкостей заводского процесса, помнила только общий принцип и приблизительные пропорции. Но принципа мне хватало, а тонкости, — подумала я, подбирая ложкой первую грязную пену, — подберём опытным путём.

Известковое молоко я добавила, когда сок уже достаточно прогрелся. Реакция последовала мгновенно. Сок потемнел до цвета крепкого табачного настоя, а на поверхность хлынула густая серо-бурая пена. Запах, до этого просто неприятный, сделался откровенно тошнотворным.

— Разрази меня гром, — пробормотал Патрик, отворачиваясь и прикрывая нос рукавом. — Миледи, ну и дрянь… Хуже, чем в сточной канаве у моста.

Тоби же, морщась и сплевывая на земляной пол, принялся за работу. Пены было много. Она вылезала из котла как живая, оседала по краям серыми комьями. Её приходилось снимать и снимать, выбрасывая в отдельное ведро, но под ней, слой за слоем, медленно проступала жидкость более светлая, янтарная, с особенным блеском, какой бывает у настоящей тёмной патоки.

Подцепив краем деревянной лопатки густую каплю, я всё же решилась лизнуть липкий след: сладость была слабая, едва пробивающаяся сквозь горький привкус земли и мыльного послевкусия извести, но всё же неоспоримая.

Мы уваривали сок ещё около часа. Огонь к тому моменту уже держался ровно, Патрик приспособился подкладывать щепки по одной. Лукас и Тоби сменяли лопатки каждые десять минут, и к трём часам в котле осталось меньше половины объема. Разлив остывающий сироп в две глиняные миски, я поставила их на стол.

— Если повезёт, — сказала я, обращаясь к парням и самой себе, — к утру по краям начнут расти кристаллы. Если нет — останется патокой.

Глядя на тёмную, густеющую массу, я уже прикидывала в уме те три-четыре шага, которыми этот сироп можно было превратить в нечто пристойное. Костяной уголь для обесцвечивания, повторная варка с молоком для осветления, медленная кристаллизация в холоде… Каждый шаг требовал своего оборудования, людей и знаний, которых у меня пока не было.

Но самое главное мне требовалась другая свёкла.

Я в последний раз окинула взглядом наши миски с бурой жижей и вышла во двор. Там я нашла Хэнкока и Мэри; та осталась присматривать за сушкой овощей, пока мисс Эббот была полностью поглощена первой партией мяса в солодовне. Отдав последние указания и убедившись, что каждый на заводе знает свою задачу на ближайшие часы, я, наконец, позволила себе выдохнуть. В тесной конторке за закрытой дверью, я попыталась вернуть себе облик леди: долго, до красноты смывала с рук въедливую копоть, а затем, морщась от запаха извести, сменила рабочее платье на визитное.

Когда я, наконец, села в карету, Норт щёлкнул вожжами, и Саутуорк неохотно покатился назад со своими кирпичными заборами, грохочущими телегами, криками торговок и тяжёлым угольным дымом, ползущим над Темзой низкой серой лентой.

Дома миссис Грант встретила меня на пороге. Выражение её лица означало крайнюю степень неодобрения, которую только могли сдержать правила приличия. Она замерла, едва я переступила порог, и её ноздри мелко затрепетали.

— Миледи, от вас пахнет…

— Свёклой, миссис Грант, — отозвалась я, проходя мимо неё к лестнице.

— Это прискорбно, миледи, — донеслось мне в спину. — Ванна наверху уже готова.

Я поднялась, переоделась и во второй раз за день помылась, пытаясь вытравить из кожи запах Саутуорка. Пока я сидела перед зеркалом, Джейн вновь воевала с моей причёской, втирая в волосы розовое масло, чтобы перебить дух варёных корнеплодов. К пяти часам, в сером шёлке с чёрной отделкой — полутраур смотрелся в ложе выигрышнее глубокого чёрного, — я снова села в карету и поехала в Друри-Лейн.

Впереди ждала встреча с лондонским светом, и эта перспектива радовала меня куда меньше, чем работа у котла. Там среди сажи и пара, всё было предельно ясно и честно, здесь же предстояло три часа держать спину и улыбаться людям, чьи помыслы были куда грязнее, чем любая сточная канава Саутуорка.

Я откинулась на подушки и на секунду закрыла глаза. За окном тихая Кинг-стрит уступала место людному Стрэнду: ровный стук копыт по мостовой сменялся криками разносчиков, запахом клубники с лотков и гулом, какой бывает в Лондоне только в последние вечера Сезона, когда весь город хочет напоследок куда-нибудь выехать. Я открыла глаза, поймала в оконном стекле собственное отражение и усмехнулась. Леди Сандерс была на месте, оставалось только выпрямить спину, чтобы и остальной Лондон в этом убедился.

Уже на подъезде к Друри-лейн карета намертво встала в заторе. Ковент-Гарден в этот час напоминал растревоженный муравейник: экипажи знати здесь вязли в толпе, мешаясь с последними на сегодня рыночными телегами. Сквозь пыльное окно я видела, как огромное здание Шеридана, ярко белевшее в лучах высокого вечернего солнца, медленно вырастает над головами ругающихся возниц и разносчиков. Когда мы, наконец, доплелись до парадного входа, там оказалось не протолкнуться. Лакеи яростно бились за места у коновязи, а торговцы программками старались перекричать друг друга, пользуясь тем, что до начала спектакля оставались считанные минуты.

Я поднялась по широкой лестнице, стараясь сохранять самую ледяную невозмутимость, которая так хорошо защищает от лишних вопросов. Отдав накидку лакею, я направилась к ложе графини Уэстморленд.

Графиня уже сидела в первом ряду, обмахиваясь веером с той ленивой величавостью, которая у неё заменяла приветствие. Рядом устроилась леди Уилкс с непогашенным азартом зрительницы, только что занявшей лучшее место на петушиных боях. В глубине ложи у самого занавеса, скромно сидела некая миссис Фицпатрик, которую леди Уилкс оценивала как «безобидную, но скучную». Видимо, графиня позвала её просто для счёта.

— Вы опоздали на пять минут, дорогая, — заметила графиня, даже не взглянув на меня.

— Я была в Саутуорке, — ответила я, занимая свободное кресло.

— От вас по-прежнему пахнет Саутуорком, — вполголоса добавила леди Уилкс, наклоняясь ко мне. — Правда, весьма отдалённо.

Я ничего не ответила, лишь слегка откинулась на спинку кресла и перевела взгляд вниз.

Зал был полон. В партере теснились мужчины — студенты, клерки, мелкие торговцы, пришедшие отвести душу после тяжёлой недели. В ложах справа и слева сидели те, чьи имена леди Уилкс пересчитывала вполголоса, не прерывая собственного обмахивания. В ложе напротив сияла в алом шёлке леди Джерси, окружённая своим обычным двором. Я поймала её взгляд: она улыбнулась мне через весь зал самой широкой, ослепительной и совершенно ненадёжной улыбкой, которой встречала меня на балу.

— Она вас увидела, — пробурчала леди Уилкс.

— Я заметила.

Давали трагедию мистера Камберленда. Я даже не трудилась запомнить название, знала только, что в финале все умрут, а до тех пор нам придется слушать пафосные монологи. Трагедия шла медленно, актёры подвывали под аккомпанемент шуршащих вееров, и леди Уилкс в полутемноте ложи принялась шёпотом перечислять мне светские новости, не успевшие остыть с утра. Графиня время от времени, не поворачивая головы, коротко её осаживала, но это лишь ненадолго приглушало поток сплетен.

Посреди второго акта в соседнюю ложу, принадлежавшую графине Мортон, вошли двое мужчин. Я увидела их прежде, чем они заметили нас. Лорд Бентли в безупречном чёрном, отвесил привычный лёгкий поклон в сторону графини Уэстморленд. И Генри Сандерс.

Новый виконт был одет со сдержанным изяществом, которое отличает людей, недавно получивших титул и старающихся не выглядеть слишком старательными: угольный фрак, ослепительный шейный платок и никаких украшений, кроме простого золотого кольца на мизинце.

— Новая игрушка Лондона, — процедила леди Уилкс, едва не касаясь губами моего уха. — Графиня Мортон третий вечер таскает его по ложам. Говорят, леди Каупер приглашает его к завтраку. Леди Каупер, Катрин, вы понимаете? К завтраку!

Я кивнула. Понимала. В Лондоне приглашение к завтраку от леди Каупер значило куда больше, чем официальный патент на дворянство.

В первом антракте графиня Уэстморленд поднялась, объявив, что намерена нанести визит леди Мельбурн. Леди Уилкс, учуявшая возможность собрать свежий урожай слухов, тут же вызвалась её сопровождать. Миссис Фицпатрик осталась в глубине ложи, и я, воспользовавшись её молчаливым присутствием, вышла в общий коридор. Мне отчаянно хотелось воздуха, глотка кофе и хотя бы на пять минут оказаться подальше от шепота соседок.

Впрочем, тишины не было и здесь. Коридор гудел, лакеи лавировали в толпе с подносами, дамы пересмеивались у зеркал, а мужчины, вопреки всем правилам, дымили сигарами у боковых выходов. Я едва успела сделать несколько шагов, как сквозь этот гул ко мне целенаправленно двинулись сразу двое.

— Леди Сандерс, — произнесла леди Джерси, возникая рядом так, словно её перенесло сюда сквозняком. — Какое удовольствие. Я думала, вы проведёте этот вечер в Ньюгейте, где, говорят, у вас теперь собственная камера, снабжённая обоями и канделябрами.

Вокруг засмеялись. Смех был половинчатый, как бывает в подобных случаях: громче, чем нужно, у тех, кто хотел подольститься, и тише, чем нужно, у тех, кто не понимал, смеяться или нет.

— Обоев там нет, леди Джерси, — отозвалась я, улыбаясь ей той же улыбкой, которой она улыбалась мне через зал. — Канделябры, впрочем, имелись. Один. С огарком.

— Какая непритязательная роскошь.

— Я нашла её вполне уместной, — отозвалась я с легким наклоном головы. — При таком освещении трудно принять желаемое за действительное.

Леди Джерси на мгновение прищурилась, словно примеривая этот ответ на себя, но тут рядом с ней, словно из той же щели, возникла леди Эстер Стенхоуп в тёмно-зелёном, и ещё одна дама, которую я, кажется, видела на балу у леди Каупер, но чьё имя выпало у меня из памяти.

— Леди Сандерс, — Эстер взяла меня за локоть с деланной фамильярностью, которая была у неё вместо учтивости, — вы совершенно отказываетесь страдать, как полагается страдать вдове. Это даже неприлично.

— Мне обещали, что будет неприлично в любом случае, — отозвалась я. — Я решила хотя бы выбрать, каким именно способом.

Леди Джерси рассмеялась, и в этот раз смех был искренний.

— Она мне определённо нравится, — сообщила она безадресно. — Пойду посмотрю, остался ли Мельбурн в живых после разговора с моей Уэстморленд.

И уплыла, унеся за собой пёструю свиту. Эстер, впрочем, задержалась.

— Вы, кажется, собирались в буфет? — осведомилась она тоном, которым обычно приглашают на дуэль. — Позвольте составить вам компанию.

Составить компанию мне, однако, не пришлось. Мы едва успели миновать тяжёлую бархатную портьеру, отделявшую коридор от лестницы, как наткнулись на лорда Бентли и Генри.

Бентли поклонился, как всегда, с неизменным благожелательным достоинством, которое не покидало его ни на балах, ни в конторах. Пока он обменивался светскими любезностями с Эстер, я наблюдала за Генри. Новый виконт был само очарование. Он рассыпался в изящных комплиментах её тёмно-зелёному наряду, умело поддерживая ту искру безумного интереса, которая всегда горела в глазах Эстер. Для неё он был «новой игрушкой», а он, казалось, наслаждался этой ролью, демонстрируя безупречные манеры.

— Леди Сандерс, — Бентли, наконец, перевёл взгляд на меня, — полагаю, представлять вам родственника вашего покойного мужа нет нужды.

Генри обернулся. Превращение было мгновенным. Улыбка, предназначенная Эстер, не исчезла, но словно подёрнулась инеем, став плоской и безжизненной. Он склонил голову в безупречном поклоне и произнёс с тошнотворной учтивостью, которую обычно берегут для нелюбимых тётушек:

— Леди Сандерс. Рад видеть вас в свете. Как вы находите спектакль?

— Утомительным, — честно ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Совершенно согласен, — отозвался он.

Его голос был безупречно вежлив и безупречно краток. В самом уголке рта задрожал едва заметный намёк на то, что этот разговор ему докучает и он стоически терпит моё присутствие лишь из врождённого благородства. Генри очень старался, чтобы это выглядело именно так для всех случайных свидетелей. Я видела, как он ловит отражение нашей группы в зеркалах и косится на лорда Элдона, застывшего у буфета. Перед всем залом он разыгрывал роль терпеливого опекуна при чудаковатой и не вполне приличной вдове.

Я почувствовала, как внутри у меня поднимается азарт, который всегда появляется, когда я понимаю правила чужой партии. Раз он решил поиграть в снисходительность перед публикой, мне стоило немного изменить декорации.

— Виконт, — произнесла я с мягкой улыбкой. — Я как раз размышляла: стоит ли мне благодарить вас за то, что вы столь предприимчиво скупили долги моего покойного мужа, или же выразить соболезнования? Ведь теперь эти векселя — ваша забота, а они, говорят, пахнут не лучше, чем Саутуорк в июле.

Генри на долю секунды сбился с ритма. Маска «терпеливого родственника» треснула, а Эстер, стоявшая позади, кажется, затаила дыхание.

— Благодарить не за что, — натянуто ответил Генри, и я заметила, как побелели его пальцы, сжимавшие набалдашник трости. — Это был мой семейный долг. Честь фамилии выше денег.

— Разумеется, — согласилась я с глубочайшим сочувствием. — Честь — это так дорого… особенно когда её приходится выкупать у лондонских ростовщиков. Впрочем, я уверена, что в ваших надежных руках эти бумаги рано или поздно обратятся в прибыль. Это, должно быть, ваше американское дарование? В Бостоне, как мне говорили, умеют извлекать выгоду из любого сора.

— Я из Филадельфии, — процедил он, и в голосе его на миг мелькнуло неприкрытое, злое раздражение. Он больше не выглядел снисходительным, он выглядел разъяренным.

— Какое упущение с моей стороны, — я виновато наклонила голову, ни на секунду не отводя взгляда. — Я вечно путаю эти ваши колонии. Примите мои извинения, милорд.

Бентли, не меняясь в лице, но с едва заметно дрогнувшим уголком рта, взял Генри под локоть и деликатно увёл в сторону буфета. На прощание граф бросил мне короткий взгляд, в котором я неожиданно прочла нечто подозрительно похожее на одобрение.

Эстер же за моей спиной хмыкнула.

— А вы куда злее, чем кажетесь, Катрин. Кажется, вы только что заставили нашего американца подавиться собственной важностью.

— Я просто не люблю, когда мне делают одолжение своим присутствием, — отозвалась я, провожая их взглядом. — И терпеть не могу, когда притворство называют учтивостью.

Эстер рассмеялась и, сказав, что ей надобно найти Гренвиля, упорхнула прочь. Я осталась одна посреди гудящего коридора. Перевела дух, чувствуя, как мелко дрожат пальцы после этой стычки, и пошла было к буфету, когда Гренвиль возник передо мной сам.

— Леди Сандерс, — он склонил голову, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Надеюсь, вы не избегаете меня нарочно.

— Напротив, милорд, — я улыбнулась ему, на этот раз совершенно искренне. — Я искала случая вас поблагодарить.

— За что?

— За моё спасение на приёме у леди Джерси, — негромко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Тогда… у меня не было возможности поблагодарить вас должным образом.

Я намеренно не упомянула ни Ньюгейт, ни мистера Форда, ни расследование. Здесь было слишком много ушей, но Гренвиль понял меня без уточнений: на мгновение его веки дрогнули, как у человека, которому, наконец, назвали верный пароль. Он посмотрел на меня долго и внимательно так, как в театральном коридоре смотреть не полагается, и этот взгляд словно отсёк нас от гудящего вокруг театра.

Голоса у буфета, звон упавшего стекла, шарканье туфель по паркету, мелькание лакейских ливрей — всё это отошло на задний план, став невнятным шумом. Пространство сузилось до расстояния вытянутой руки, когда Гренвиль сделал полшага ближе. Жест был рассчитан: он сократил дистанцию ровно настолько, чтобы я почувствовала его дыхание и слабый запах одеколона. Он явно хотел, чтобы я знала: этот шаг сделан намеренно.

— Было бы прискорбно, — произнёс он вполголоса, и этот низкий тон, вибрирующий под шумом толпы, предназначался только мне, — если бы Лондон потерял столь умную женщину из-за глупости одного покойного виконта.

Он выдержал паузу, давая мне время прочувствовать вес сказанного, и добавил ещё тише:

— И столь красивую. Хотя последнее замечание, вероятно, неуместно в нынешних обстоятельствах. Я прошу вас меня простить.

Слово «красивую» он произнёс так, что последовавшее извинение выглядело лишь вежливой рамой, в которую он намеренно вставил запретное признание. Я не отступила, любая светская манерность сейчас показалась бы мне фальшивой. Мы оба знали, на каком краю я стояла всего несколько дней назад, и оба знали, кто именно меня от него оттащил.

— Я прощаю вас, милорд, — отозвалась я, поймав себя на том, что мой голос стал чуть глуше.

Гренвиль медленно выпрямился, и между нами снова легла положенная тень светской дистанции. Но я успела заметить, как он коротко, почти незаметно провёл большим пальцем по ободку собственной трости. Этот жест, выдававший скрытое напряжение, понравился мне больше самих слов: человек, так тонко рассчитавший эффект, теперь сам проверял, не перешёл ли он грань.

— Вы ведь, как я слышал, не намерены покидать Лондон в этом сезоне? — спросил он с привычной светской лёгкостью, за которой теперь явственно сквозило сожаление.

— Не намерена, — ответила я, заставляя себя вернуться к деловой интонации. — Запускаем новую линию на производстве. Это требует моего ежедневного присутствия.

— Весьма жаль, — произнёс Гренвиль, и в этой короткой реплике снова прорезалась теплота, которую я уже начинала узнавать. — Графиня Мортон звала меня в своё поместье в Суррее в июле. Собирается небольшое общество, обещают прогулки на реке и лучший крыжовенный крем в Англии. Я надеялся, что смогу рассчитывать на встречу с вами там. Но производство, разумеется, важнее.

— Куда важнее, — подтвердила я. — А что до вас, милорд? Полагаю, вы тоже намерены сменить столичную пыль на свежесть загородных парков?

— Мне придётся сменить её на нечто менее приятное, — небрежно бросил он. — Меня отправляют с дипломатическим поручением в Берлин. На шесть недель, а возможно, и дольше.

— Берлин.

Я на секунду замерла, сохраняя на лице прежнее выражение. Берлин. От него до Силезии пара дней пути… а именно там, если мне не изменяла память, уже пытались делать сахар из свёклы. Без особого успеха, кажется: очистить толком не смогли, но саму свёклу уже получили.

Я едва удержалась от того, чтобы схватить Гренвиля за рукав.

— Милорд, — произнесла я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, — у меня к вам странная просьба.

Он поднял бровь.

— Странная?

— Крайне странная. Если вас не затруднит, не могли бы вы привезти мне из Пруссии семена свёклы. Белой силезской так она называется. Говорят, её разводят там какие-то прусские помещики. Я заплачу за любые издержки.

Гренвиль замер. Потом медленно, недоверчиво, переспросил:

— Семена?

— Семена, милорд.

— Свёклы?

— Именно.

Несколько секунд он смотрел на меня с выражением, которое бывает у человека, ожидавшего услышать одно и услышавшего совершенно другое. Потом лицо его дрогнуло, и он негромко и коротко рассмеялся, удерживая этот смех в рамках приличий, но вполне искренне.

— Леди Сандерс, — произнёс он, отсмеявшись, — я был уверен, что меня уже невозможно удивить. Оказалось, я глубоко заблуждался. Самая удивительная женщина из всех, кого мне довелось знать, стоит передо мной и просит привезти ей… семена свёклы.

— Белой силезской, милорд. Это важно.

— Белой силезской, — повторил он, словно пробуя фразу на вкус. — Что ж, привезу. И, если позволите, немецкий ботанический каталог в придачу. Вдруг вам понадобится.

— Буду признательна.

— Вы понимаете, что мне будет любопытно узнать, зачем они вам?

— Узнаете, милорд, когда я сама буду понимать это достаточно хорошо, чтобы рассказ…

— А я-то полагала, — раздался за моим плечом знакомый звонкий голос, — что вы оба тут обсуждаете русского царя или в крайнем случае, дела Адмиралтейства.

Эстер Стенхоуп стояла в двух шагах, с бокалом пунша в руке и той самой ревнивой улыбкой, которую я уже видела у неё на балу.

— Боюсь разочаровать вас, леди Эстер, — отозвался Гренвиль, не оборачиваясь и не меняя тона, — мы обсуждали ботанику.

— Ботанику, — леди Эстер перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло нечто среднее между любопытством и пренебрежением. — Как много увлечений у леди Сандерс.

— По крайней мере, они избавляют от скуки, леди Эстер, — отозвалась я с самой безмятежной из своих улыбок. — А это куда полезнее, чем искать повод для остроумия там, где его нет.

Эстер моргнула, открыла рот, закрыла, посмотрела на Гренвиля, на меня, снова на Гренвиля и, не найдя достойного выхода, процедила:

— Надеюсь, ваше увлечение… полезными вещами не помешает вам посетить Суррей. — Или ваши обязательства в Саутуорке окажутся важнее?

— Боюсь, они окажутся важнее, леди Эстер, — ответила я.

— Какая жалость, — произнёс Гренвиль, и взгляд его, скользнувший с меня на Эстер, был тем вежливым, холодным взглядом, каким графиня Уэстморленд осаживала миссис Палмер. — Впрочем, леди Эстер, я уверен, вы найдёте чем заняться в Суррее и без леди Сандерс. В ваших талантах занимать себя я не сомневался никогда.

Эстер вспыхнула, я видела, как густая краска залила её шею и открытые плечи над вырезом зелёного шёлкового платья. Гренвиль практически прямым текстом назвал её навязчивой.

— Как вы любезны, Гренвиль, — выдохнула она сквозь зубы.

Я услышала, как за дверью зазвенел колокольчик, призывавший публику обратно в ложи. Резкий звук оборвал затянувшийся момент.

— Мне пора, — сказала я. — Графиня Уэстморленд не любит ждать. Милорд. Леди Эстер.

Гренвиль поклонился и чуть коснулся моих пальцев губами над перчаткой. Жест был для этого душного коридора совершенно излишним и потому совершенно обдуманным. Эстер проводила меня взглядом, в котором ревность мешалась с обидой. Я ушла, не оборачиваясь, зная, что обе эти эмоции будут стоить мне в будущем немалой цены, но сейчас у меня не было ни сил, ни желания с ними считаться.

В зале Друри-Лейн тем временем возобновился спектакль. После гулкого коридора тишина ложи, нарушаемая лишь декламацией со сцены, показалась почти осязаемой. Свечи в канделябрах у рампы чадили, наполняя воздух запахом горячего воска. Актёр в центре сцены подвывал о несчастной любви, а его возлюбленная заламывала руки так энергично, что, казалось, вот-вот вывихнет плечо.

Я села на своё место и почти не слушала. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гренвиля и его короткое «привезу».

Я думала о том, что это был последний театральный вечер сезона. Уже к следующей субботе остатки знати, ещё торчавшей в Лондоне, разъедутся по загородным поместьям. Город опустеет, огни в ложах потухнут, и у меня, наконец, появится возможность выдохнуть и заняться тем, ради чего я всё это затеяла.

Спектакль тянулся еще добрых полчаса. В партере кто-то громко зевнул, леди Уилкс снова принялась шелестеть веером. Наконец, когда герои на сцене принялись обмениваться предсмертными клятвами, графиня, не поворачивая головы, вполголоса заметила:

— Вы чем-то довольны, дорогая.

Я не стала скрывать улыбку.

— Кажется, да.

— Это опасное состояние, — графиня на мгновение замерла. — Обычно оно предшествует крупным неприятностям.

— Я на них рассчитываю, графиня, — отозвалась я, глядя, как актер на сцене падает на колено в финальном жесте отчаяния.

Она коротко фыркнула, и тяжелый занавес пошёл вниз, отсекая нас от бутафорских страстей.