Глава 13

Следующие несколько недель оказались до странности тихими. Лондон пустел стремительно, будто кто-то невидимой рукой вытягивал знать за пределы городской черты: одни уезжали в свои поместья, другие на воды в Бат или Танбридж, третьи просто исчезали в неизвестном направлении. Графиня Уэстморленд отбыла в своё имение в Нортгемптоншире, сухо простившись со мной запиской в четыре строки, из которых явствовало, что она ждёт меня к себе непременно, как только позволят обстоятельства, однако без меня вполне обойдётся. Леди Уилкс уехала с племянницей в Брайтон, где, по её собственному признанию, намеревалась «подышать морским воздухом и разобраться в делах мисс Брэдли, у которой кавалеры плодятся быстрее, чем кролики у фермера».

Сезон завершился так, как обычно и завершаются лондонские сезоны: к середине июля городские особняки закрывались один за другим, на окнах появлялись полотняные чехлы, из труб переставал идти дым, а мостовая Мейфэра, ещё недавно забитая каретами с гербами, становилась просторной и тихой. Лакеи собирали дорожные сундуки, кучера ругались у конюшен из-за подвод, и только торговцы, оставленные без покупателей, провожали отъезжающие кареты мрачным взглядом.

Я, впрочем, этому опустению была только рада.

Дела двигались быстрее, когда никто не требовал от меня присутствия на утреннем шоколаде у леди Каупер или партии в вист у миссис Фицпатрик. Перезаключение соглашения с Интендантством прошло почти гладко, если не считать одной неприятной подробности: бумаги, на которых должна была стоять подпись Его Высочества, вернулись от Финча с пустым углом, где предполагался автограф герцога Кларенса. Его Высочество, как выяснилось после трёхдневных розысков через канцелярию, отбыл в Бушy-Хаус к миссис Джордан и своим многочисленным потомкам, оставив в городе секретаря, который с похвальной откровенностью сообщил Финчу, что записка на имя Его Высочества лежит в стопке неразобранной корреспонденции, и разбирать её, судя по всему, будут не раньше октября.

— То есть он её вовсе не читал, — уточнила я, глядя на Финча поверх чайной чашки.

— Именно так, миледи, — отозвался тот, смущённо протирая очки краем платка. — Секретарь выразился весьма деликатно, но суть именно такова.

Я едва сдерживала смех добрых пять минут. Блеф, который я провернула в кабинете Бейтса, опираясь на имя Кларенса как на каменную стену, стоил теперь ровно столько, сколько стоила эта стена в действительности. Его Высочество, плативший мне тем, что его имя значилось в патенте, о самом патенте забыл тотчас же, как получил обещание доли от прибыли, и теперь пребывал где-то между оленями Виндзора и юбками миссис Джордан, совершенно не интересуясь ни сушёным мясом, ни флотом, ни тем более моей скромной особой. Финч, впрочем, обещал привезти бумаги на подпись самолично, когда Его Высочество соблаговолит вернуться к сентябрьским скачкам в Ньюмаркете, и я этим обещанием удовлетворилась.

Переоформление солодовни на моё имя заняло почти две недели. В банке «Куттс и Ко» на моё имя открыли отдельный счёт, и когда я впервые увидела цифру двадцати тысяч фунтов, выписанную аккуратным почерком конторщика в банковской книге, у меня на секунду сжалось в груди. Двадцать тысяч фунтов собственного приданого, которое отец отдал Колину и которое Колин растратил на Лидию, вернулись ко мне таким кружным путём, что поверить в это было труднее, чем в любую из небылиц, сочинённых обо мне в газетах.

Встреча Бейтса с братом Эдвардом, которую я организовала в начале августа, прошла так, как я и рассчитывала. Эдвард приехал из Кента с образцами грубого хлопкового холста, пахнувшего свежим прядильным маслом и Бирмингемом, и разложил их перед интендантом с уверенностью человека, который знает цену своему товару. Бейтс, до того сухо-вежливый, подержал в руках тугой кусок ткани, потёр угол между пальцами, просипел «а сколько ярдов в неделю?» и, услышав ответ, впервые за всё время нашего знакомства расплылся в улыбке. Они ударили по рукам на пороге Адмиралтейства, и Эдвард, уезжая обратно в Кент на почтовом дилижансе, сжал мои руки с такой благодарностью, что я едва не расчувствовалась.

— Катрин, — негромко произнес он, уже взойдя на подножку кареты, — за матушку не беспокойся. Я убедил её оставить мысль о поездке к тебе и напомнил ей, что долг матери — быть рядом с дочерью в тягостные минуты. И если она продолжит настаивать на переезде в Лондон, я немедля отправлю её в Грантэм-холл.

— Лидия больна?

— Сестра притворяется больной, — буркнул Эдвард. — И притворяется дурно, но Грантэм справляется. Он человек твердых правил, а северный климат отлично охлаждает пыл. Хотя в последнем письме Томас жаловался, что Лидия изводит его капризами и отказывается даже выходить к обеду, ссылаясь на «несносную слабость».

— Она в положении? — наконец догадалась я.

Такая поспешность меня удивила, впрочем, оно было и к лучшему: теперь Лидии будет просто некогда строить козни.

— Да. И пишет нам раз в неделю, а письма эти столь полны желчи и жалоб на скуку, что я после их прочтения теряю покой до самого вечера. Но матушка, полагаю, предпочтет кентскую тишину обществу нашей сестры в её нынешнем расположении духа.

Я кивнула, обняла брата и проводила карету взглядом до самого поворота на Пикадилли. Эдвард — глава рода и мой неожиданный единомышленник — оказался куда лучшим союзником, чем я смела надеяться ещё несколько месяцев назад…

Август прошёл в делах, которых было столько, что дни сливались в одну длинную ленту с запахом прокипячённого рассола, горячего металла и прогретого солнцем кирпича. Производство на пивоварне и в солодовне работало в две смены. Мисс Эббот, которой я доверила учёт, превратилась из скромной помощницы в строгую распорядительницу, от одного взгляда которой мужики в цеху выпрямлялись и принимались работать вдвое быстрее. Моррис обустроил свою аптекарскую в Саутуорке и лечил рабочих так же обстоятельно, как прежде лечил подагру у кентских сквайров, отличие состояло лишь в том, что в Саутуорке пациентов было в двадцать раз больше, а поводов — от ожогов до порезов, от прострелов в спине до сорванной кожи на пальцах — куда разнообразнее.

С Хейсом я потратила на налаживание линии «сухого бульона» три долгих недели. Вываркой костей и жил в его пивоварне занимались рабочие, привыкшие варить портер, и мои требования: безукоризненная чистота котлов, промывка щёлоком перед каждой закладкой, смена передников каждый день, общая кухня для работников и обязательный горячий обед в середине смены, поначалу вызвали у управляющего Хейса такое изумление, что тот дважды переспрашивал, не шутит ли миледи. Сам Хейс, впрочем, ни разу не возразил. Он наблюдал за мной с непроницаемым вниманием, записывал мои распоряжения в маленькую чёрную книжечку и исполнял их буквально, словно проверяя некую гипотезу, которую держал при себе. Результат, впрочем, говорил сам за себя: к концу августа первые партии выпаренного бульона, растёртого в плитки и пересыпанного солью, были упакованы в промасленные холщовые мешочки — я велела Эдварду прислать партию грубого хлопкового полотна специально для этой цели, а Моррис подсказал рецепт состава для пропитки: льняное масло с примесью воска и смолы, дешёвое, удобное в работе и не пропускающее влагу.

Мешочки были моим маленьким изобретением, и я ими гордилась больше, чем всем прочим. В каждый помещалась порция на одного матроса: горсть сушёного мяса, жменя овощной смеси и плитка бульонного концентрата. Варёный объём — половина котелка горячей похлёбки, готовой за десять минут.

Бейтс, явившийся в цех на первую приёмку, не поленился притащить с собой адмирала Грея, чьи золотые шитые эполеты смотрелись в нашей солодовне так же уместно, как павлин в курятнике. Он молча наблюдал за приготовлениями, а отведав похлебки, сказал только одно:

— Берём всё, что можете произвести, леди Сандерс.

С тех пор заказы шли непрерывно. «Неукротимый» ушёл в плавание с полным трюмом наших мешочков. Следом «Беллона», потом «Агамемнон». Письма, которые Бейтс передавал мне через Финча, содержали сдержанные, но недвусмысленные похвалы: матросы приняли нововведение благосклонно, офицеры с осторожным оптимизмом, а один из капитанов написал лично, благодаря за «провиант, кой не требует от корабельного врача отпаивать команду известью с ромом на третьей неделе плавания».

С Фордом я за все эти недели не виделась ни разу. Он не приезжал с визитами, не присылал записок, не возникал на тех редких светских вечерах, куда я являлась ради поддержания связей. Это молчание тревожило меня сильнее, чем тревожил бы любой его новый манёвр: я слишком хорошо помнила его оценивающий взгляд в гостиной, и слишком хорошо понимала, что такие люди не отступают, а выжидают.

С Генри Сандерсом я, напротив, сталкивалась регулярно, хотя и всегда по касательной. Мейфэрские салоны опустели лишь к середине августа, и до этого мы дважды оказывались на одних и тех же малых вечерах: у леди Фостер и у графини Станли. Он держался безупречно. Кланялся мне с почтительной сдержанностью, какую и полагает родственнику, обменивался двумя-тремя фразами о погоде и отходил, не задерживая. Расположение лондонской знати он завоёвывал с той же эффективностью, с какой дрессировщик приручает лошадь: щедрые пожертвования в приход, своевременная уплата долгов покойного кузена, тактичная сдержанность в разговорах о женщинах и деньгах. К началу сентября его приняли в «Уайтс» — клуб, куда Колина в последние месяцы перестали впускать даже на порог.

Мои соглядатаи, которых Дик держал в ежовых рукавицах, приносили мне отчёты раз в неделю. Генри Сандерс, согласно этим донесениям, дважды в неделю посещал некую Люси Райт — певичку из третьеразрядного театра на Друри-лейн, державшую квартиру на Мэрилебон-роуд. Один вечер в неделю играл в карты — всегда в «Уайтсе», всегда по умеренным ставкам, всегда с той же компанией пожилых торийцев, которые его и рекомендовали. Раз в две недели отправлял письма в Бостон и Филадельфию, на имя некоего мистера Рамзи и некоей миссис Уитни, вероятно, делового партнёра и кузины. Завтракал неизменно одинаково: варёные яйца, жареный бекон, гречневые оладьи с патокой, кукурузный хлеб и кофе, сваренный по-американски — крепкий и с молоком. Наша английская чайная церемония его, очевидно, не прельщала.

Интересно, подумала я однажды вечером, сидя у себя в кабинете и перечитывая очередной отчёт, — читает ли Форд его американскую корреспонденцию? Скорее всего, читает. Магистрат Боу-стрит с его осведомителями в каждом почтовом отделении Лондона не мог упустить возможности заглянуть в письма человека, прибывшего из колоний и тесно связанного с Францией. И наверняка, Генри об этом знает и пишет то, что хочет, чтобы Форд прочёл, — разговоры о ценах на табак, о видах на урожай хлопка, о семейных делах, оставляя настоящие дела для иных, более надёжных каналов. Что за каналы, оставалось только гадать.

Дик к середине августа совершенно поправился. Шов, наложенный мной в ту страшную ночь, зажил ровной розовой полосой. А благодаря Мэри, которая взяла на себя его обучение с упорством терьера, гоняющего крысу, Дик научился сносно разбирать написанное. Он по-прежнему читал по складам, шевелил губами и краснел, когда натыкался на длинное слово, но уже мог разобрать адрес на конверте и прочесть короткую записку без посторонней помощи. Писать пока не брался — утверждал, что пальцы у него «для пера не приспособлены», и, судя по тому, как он держал гусиное перо, это было близко к истине.

Секретаря Финч нанял, но не ту девушку, на которую я указала ему. Девушка, подавшая объявление в «Морнинг Пост», не ответила на его записку ни через три дня, ни через неделю. Финч, озадаченный молчанием, съездил по указанному в газете адресу в Степни и вернулся озадаченный ещё сильнее: хозяйка меблированной комнаты сообщила, что жиличка съехала неделю назад, не оставив никакого нового адреса и не забрав даже собственной шали, висевшей на гвозде у двери.

— Исчезла, миледи, — развёл руками Финч, возвращая мне «Морнинг Пост» с обведённым красным объявлением. — Хозяйка говорит, что девушка была молчаливая, плату вносила исправно, по вечерам писала какие-то бумаги. А однажды утром вышла и не вернулась. Вещи оставила, кроме самых необходимых. Хозяйка уже успела и рассердиться, и испугаться, и перепродать её пяльцы соседке.

Я долго смотрела на обведённое объявление, пока Финч неловко переминался у двери. Что-то в этой истории мне не нравилось. Молодая женщина, достаточно образованная, чтобы подавать объявление в столичную газету, и достаточно одинокая, чтобы снимать комнату в Степни, не исчезает просто так. Либо она нашла себе место раньше, чем до неё дошла записка Финча, — в таком случае ответить могла бы и из вежливости, — либо с ней что-то случилось. И то и другое означало, что моя небольшая попытка помочь смелой особе оказалась напрасной, а её исчезновение добавилось к списку загадок, на которые у меня не было ответов.

— Наймите парнишку, — в конце концов сказала я. — Молодого, грамотного, без связей, но с рекомендациями. Выучите его сами. Через год у вас будет свой клерк.

Финч так и сделал. Парнишка, которого он привёл в контору, был сыном разорившегося нотариуса из Ковентри, грамотный и робкий, с такими аккуратными ногтями, каких я не видела ни у одного взрослого мужчины в Лондоне. Звали его Джозайя Линч, и за первую же неделю он переписал начисто стопку документов, над которыми Финч бился три дня. Решение оказалось удачным, хотя я всё ещё жалела о пропавшей девушке.

К концу октября Лондон начал оживать. Погода испортилась, пошли сырые туманы с реки, дни сделались короткими и серыми, а вечерами приходилось зажигать свечи уже в пять пополудни. В окнах соседних особняков снова появился свет: слуги, приехавшие вперёд хозяев, сдирали с мебели полотняные чехлы, проветривали комнаты, носили уголь и растапливали камины, чистили медные дверные молотки и скребли ступеньки крыльца так, что прохожим приходилось обходить их по мостовой. На Кинг-стрит, в доме номер двенадцать, уже третий день горели окна — вернулись лорд и леди Кэмпбелл из Шотландии. У соседей справа, в восьмом, вчера разгрузили четыре подводы багажа, и миссис Грант, по своему обыкновению знавшая всё раньше остальных, доложила, что «молодая миссис Сент-Джон прибыла с детьми и кормилицей, а старший мастер Сент-Джон, надо полагать, присоединится на будущей неделе».

Я сидела в кабинете, глядя в окно на серое небо, из которого моросил мелкий дождь, и думала, что лондонский сезон — это, по сути, приговор, отсроченный на полгода. Светская жизнь, от которой мне удалось отдохнуть четыре благословенных месяца, возвращалась с неотвратимостью прилива, и вместе с ней возвращались все те, чьего внимания я предпочла бы избежать: леди Олдридж со своим ядовитым языком, лорд Ярмут со своей шахматной многоходовкой, Ричард Форд со своим свинцовым взглядом и невысказанной ценой, которую мне всё равно придётся рано или поздно заплатить. А также возвращалась необходимость являться в ложу Друри-лейн, принимать визиты, отдавать визиты и улыбаться людям, которым я предпочла бы никогда не улыбаться.

От этих не слишком радостных размышлений меня отвлёк негромкий стук. В кабинет вошла Джейн, присев в книксене и держа в руках серебряный поднос с утренней почтой и чайником, над которым поднимался лёгкий пар.

— Миледи, почта пришла. И миссис Грант велела подать чай, потому что вы, сказала она, с семи утра сидите за столом и ничего не ели.

— Миссис Грант всегда права, — пробормотала я, отодвигая бумаги. — Поставь.

Джейн поставила поднос и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Я налила себе чаю, обожглась о край чашки, отставила её на блюдце и принялась разбирать конверты.

Приглашение от миссис Фицпатрик — дружеское чаепитие в ближайший четверг. Приглашение от леди Эндерсон — «интимный музыкальный вечер» на будущей неделе, причём слово «интимный» в её исполнении означало не менее сорока персон. Приглашение от графини Уэстморленд — возвращение в Лондон и визит в ложу. Ещё одно приглашение, от лорда и леди Кэмпбелл, — пятничный обед. И, наконец, последний конверт, при виде которого я невольно поморщилась: плотная бумага с тиснёным охотничьим рогом, адрес, выведенный размашистым почерком, который я не узнала, но безошибочно отнесла к мужскому.

Я вскрыла его и пробежала глазами. Приглашение на охоту в Норфолк, в поместье некоего лорда Диксона, на вторую неделю ноября. Трёхдневная охота на куропаток и фазанов, бал в субботу, экипаж присылается за счёт хозяина. Подпись: «с искренним уважением, Х. Диксон, барон Хэмфриз». Имя мне ничего не говорило, но тиснёный рог и дорогая бумага говорили сами за себя.

Я положила конверт на стол и тяжело вздохнула.

— Ну, началось, — пробормотала я вслух, обращаясь к пустой комнате и к самшитовому кусту за окном, которому, как и прежде, не было дела ни до моих тревог, ни до моих охот.

Три минуты я позволила себе посидеть неподвижно, глядя на стопку приглашений и прикидывая, какие из них можно отклонить без светских последствий, а какие придётся принять. Потом решительно отставила чашку, позвонила Джейн и велела передать Норту, чтобы закладывал карету. В Саутуорке меня ждали: партия мяса к осмотру, новый рецепт рассола, который Эббот хотела обсудить, и разговор с Коллинзом о запасах угля на зиму — старый истопник с прошлой недели пророчил мне, что ноябрь будет лютый, и требовал удвоить заказ.

Я поднялась из-за стола, одёрнула платье и собиралась уже выйти в прихожую за накидкой, когда внизу оглушительно хлопнула входная дверь. Послышался возбуждённый женский голос, узнаваемый с первой же ноты, затем возмущённый голос миссис Грант, пытавшейся, видимо, доложить о визите по всем правилам, и, наконец, стремительный топот каблуков по лестнице — топот, который я также узнала мгновенно.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

— Катрин! — вскричала леди Уилкс, влетая в комнату в облаке мокрого крепа, дорожной пыли и лавандовых духов. — Дорогая моя, я умирала без вас! Четыре месяца! Четыре проклятых месяца в обществе моей племянницы и её бесконечных кавалеров, из которых ни один не стоит пули, потраченной на его приглашение!

Она бросилась ко мне и заключила в объятия прежде, чем я успела сделать шаг навстречу. От неё пахло дождём и дорогим парфюмом; страусиное перо на её шляпке, качнулось у моего виска и безжизненно повисло.

— Леди Уилкс, — выдохнула я, высвобождаясь из её хватки, — вы насквозь промокли. Дайте мне хоть на вас взглянуть.

— Потом, потом! — отмахнулась она, стряхивая с накидки капли воды прямо на ковёр миссис Грант, которая, застыв на пороге, провожала эти капли взглядом, обещавшим леди Уилкс тысячу мелких неприятностей в будущем. — Сначала новости! У меня их столько, что если я не выложу хотя бы половину, я лопну прямо у вас в кабинете, и миссис Грант придётся отмывать обои.

Миссис Грант оскорблённо выпрямилась.

— Чаю, миссис Грант, — поспешно распорядилась я. — И чего-нибудь к чаю. Леди Уилкс явно с дороги.

— Прямо от заставы, — подтвердила леди Уилкс, сбрасывая накидку на спинку кресла, несмотря на то что кресло было обито светлым шёлком. — Кучер чуть лошадей не загнал. Я сказала ему: либо вы довезёте меня до Кинг-стрит за час, либо я сама возьму поводья, и он предпочёл первое. Катрин, вы должны немедленно услышать о миссис Пардью.

— Кто такая миссис Пардью?

— Да какая разница, кто такая миссис Пардью! Главное, что она сделала! — Леди Уилкс опустилась в кресло, которое я ей указала, и с ходу, не переводя дыхания, принялась рассказывать.

Миссис Пардью оказалась некоей провинциальной вдовой, снимавшей дом в окрестностях Брайтона на все лето. Она устраивала у себя журфиксы, на которых, по словам леди Уилкс, было скучнее, чем на похоронах викария, зато подавали превосходный пунш, и именно за этим пуншем миссис Пардью однажды объявила, что приняла предложение руки и сердца от некоего капитана Ловелла, в три раза моложе её и в десять раз беднее. Капитан оказался авантюристом из Плимута, и через неделю после свадьбы сбежал с половиной её украшений и полным банковским вкладом на Ямайку, оставив несчастной миссис Пардью только долги и письмо на пятнадцати страницах, в котором объяснял ей, что любит её вечно, но обстоятельства, увы.

— А мисс Бертрам, — продолжала леди Уилкс, едва миссис Грант успела поставить на столик поднос с чаем и тарелкой с кексами, — мисс Бертрам, наконец-то, помолвилась с этим нудным мистером Коллинзом из Шропшира, помните, я вам о нём рассказывала? Тот, что коллекционирует мхи. Так вот, он сделал ей предложение прямо над гербарием, и она сказала «да», потому что, видите ли, третий сезон без помолвки — это уже беда.

Я слушала, улыбаясь и отхлёбывая чай, и чувствовала, как кабинет с его серыми тенями и сырым воздухом наполняется той особой энергией, которую леди Уилкс вносила с собой куда угодно: в гостиную, в экипаж, в, вероятно, собственную могилу, если доведётся.

— Но это всё мелочи, — леди Уилкс понизила голос и подалась вперёд, и страусиное перо ожило, пусть и не без труда. — Настоящий скандал — Грэхемы. Вы помните лорда Грэхема, того самого, который голосовал против вашего билля?

— Прекрасно помню. Трижды вдовец.

— Уже четырежды, — сверкнула глазами леди Уилкс. — Четвёртая жена его скончалась в августе, в Шотландии, при обстоятельствах, которые местный коронер описал как «внезапные и неясные». Пресса молчит, но в графстве шепчутся, что дело нечисто. Её родня пытается добиться эксгумации, но родня у неё небогатая, а лорд Грэхем пэр, так что пока только шепчутся.

— Боже мой.

— Вот именно. И ещё, — леди Уилкс подхватила кекс, откусила половину и продолжила с набитым ртом, — лорд Ярмут весь август провёл в Бате, где пил воду и играл в карты, и где, по моим сведениям, проиграл семь тысяч фунтов некоему мистеру Прайсу, о котором никто толком ничего не знает, кроме того, что он появляется в игорных домах с сундуком золота и исчезает оттуда с тем же сундуком, но потяжелевшим. Адмирал Грей после истории с вашим мясом стал совершенно невыносим — рассказывает о сушёной говядине на каждом приёме, куда его приглашают, и дамы, которые прежде его боготворили, теперь прячутся от него за колоннами. Герцогиня Девонширская сильно сдала. Её видели на скачках в Аскоте, и она, говорят, держалась за руку сестры, чтобы не упасть. А герцог Кларенс, представьте, всё лето провёл в Бушy с миссис Джордан и их выводком, говорят миссис Джордан снова ждёт ребёнка. Восьмого, если я правильно считаю.

— Седьмого, — машинально поправила я.

— Как скажете, дорогая, я в его потомстве путаюсь… — фыркнула она и продолжала, подцепляя второй кекс, — главное, ради чего я, собственно, к вам и примчалась, не заезжая домой, а прямо с заставы. Генри Сандерса везде принимают, как принимали бы наследника престола. Его затащили в три клуба, пять салонов и одну весьма закрытую компанию, в которой состоят люди, не называющие вслух своих имён. Лорд Бентли отзывается о нём с такой теплотой, будто нашёл родного сына. А графиня Уэстморленд — она вернулась, кстати, на прошлой неделе, — пригласила его в свою ложу на премьеру в Друри-лейн. В свою ложу, Катрин. Вы понимаете, что это значит?

Я молча кивнула. Понимала слишком хорошо.

— Так что, — леди Уилкс откинулась в кресле и посмотрела на меня с торжествующим вниманием, чтобы убедиться, что произвела нужный эффект, — готовьтесь, дорогая. Сезон обещает быть весёлым. И вы, — она ткнула пальцем в мою сторону, как судья, выносящий вердикт, — будете в самом его центре, хотите вы того или нет.

Я посмотрела на приглашение лорда Диксона, лежавшее на столе, потом на три других конверта, потом на леди Уилкс, которая с торжествующим видом доедала третий кекс, и поняла, что Саутуорк сегодня подождёт.

— Ещё чаю, леди Уилкс?

— Непременно. И расскажите же наконец, как вы тут без меня.