Глава 14

Гостиная графини Уэстморленд на Гросвенор-сквер открылась передо мной во всём своём полуденном блеске. Канделябры из чернёного серебра ловили свет высоких окон, отбрасывая на потолок золотистые отблески. На длинном столе у стены стояли в высокой китайской вазе крупные, бронзово-рыжие, с тяжёлыми головками хризантемы; одна из них, уже клонясь под собственной тяжестью, уронила лепесток на белую скатерть. У камина четыре низких столика были расставлены так, что ни одна из дам не сидела ни прямо напротив, ни прямо сбоку от другой.

Дворецкий, провозгласив моё имя, отступил на шаг. Я переступила порог и поймала в воздухе короткую заминку. Все взгляды разом обратились ко мне. Леди Олдридж задержала свой дольше прочих, оценивая поверх чашки, стоит ли вообще удостаивать меня кивком. Графиня Спенсер повернулась чуть быстрее, чем требовали приличия. А вот леди Брукс, увидев меня, едва не подавилась миндальным печеньем и торопливо прижала к губам платок, чтобы сдержать улыбку. Взгляды всех остальных, впрочем, тут же переметнулись на проём за моей спиной, где возник Дик с деревянным ящиком в руках.

Я склонилась перед графиней в положенном реверансе.

— Графиня. Прошу простить мне столь шумное вторжение.

Леди Уэстморленд, восседавшая в своём любимом кресле с золотистой обивкой и лорнетом на изготовку, перевела взгляд с меня на ящик. Повинуясь моему короткому кивку, Дик пересёк ковёр, поставил ящик у моих ног, поклонился графине так низко, что страусиное перо у миссис Палмер на голове качнулось от лёгкого сквозняка, и удалился прежним беззвучным шагом.

— Леди Сандерс, — проговорила графиня Уэстморленд, наводя лорнет на сосновые доски, — смею ли я полюбопытствовать, что скрывает сей… весьма лаконичный предмет?

— То, что я некогда имела дерзость вам обещать, графиня, — ответила я и, склонившись к ящику, отвела крышку. В воцарившейся тишине звук податливого дерева прозвучал вызывающе громко. Снимая слой плотной бумаги и вытягивая пучки соломы, ещё хранившей запах летнего поля, столь неуместный в этой надушенной гостиной, я чувствовала на своей спине десятки любопытных взглядов.

И когда я извлекла первую банку, подняв её повыше, так чтобы свет из высоких окон пронизал содержимое. В гостиной кто-то издал тихий, почти детский вздох изумления, кажется, одна из молодых дам, приглашённых графиней для счёта, позабыла о манерах. Её оплошность, впрочем, осталась незамеченной: сама леди Уэстморленд в этот миг медленно опустила лорнет. В её взгляде, прикованном к золотистому сиянию внутри банки, не осталось и тени прежней скуки.

— Леди Сандерс, — произнесла она, и впервые за всё время нашего знакомства её голос лишился привычной иронической брони, выдав искреннее ошеломление. — Помилуйте, но ведь это персики. Настоящие персики в ноябре.

— Именно так, графиня, — ответила я, выпрямляясь с лёгкой улыбкой. — И если вы соблаговолите распорядиться, чтобы подали блюдце и фруктовый нож… и, пожалуй, пару вилочек, я сниму восковую печать, и вы убедитесь, что этот сироп не содержит в себе ничего, кроме вкуса минувшего лета.

Графиня кивнула, не отрывая взгляда от банки. Лакей, безмолвный, как тень, тотчас исчез в дверях и через минуту вернулся с подносом, на котором в обрамлении кружевной салфетки лежали серебряный нож для фруктов с перламутровой ручкой, два узких блюдца тончайшего фарфора, две золочёные вилочки и небольшой графин воды на случай, если я решу промыть руки.

Восковая печать поверх пробки поддалась с тихим хрустом. Я подцепила края воска ножом, отделила его одним движением, размяла верхний слой смолы. Потом, обхватив пробку медленно повернула. Пробка скрипнула и подалась. Из горлышка вырвался тонкий золотистый запах медовой сладости, которая бывает только у спелого, не сорванного зелёным персика.

— Боже мой, — вырвалось у графини Спенсер, а леди Олдридж, кажется, перестала дышать.

Я тем временем осторожно поддела вилочкой первую половинку и выложила её на фарфор. Сироп тонкой нитью стек следом, янтарной лужицей собравшись вокруг плода. Половинка лежала, глянцевитая, упругая, с розовым отблеском у косточковой ямки, какой бывает у самых сладких сортов.

Затем я отрезала ножом от лежавшей на блюдце половинки тонкий ломтик, наколола на вилочку и поднесла ко рту.

Получилось. Мякоть держала форму, сироп не засахарился, ваниль улеглась ровной нотой и не перебивала вкус. Я медленно прожевала… да, это был тот самый персик. Спелый, медовый, с кислинкой у косточки.

— Графиня.

Леди Уэстморленд приняла блюдце с медлительной торжественностью, неторопливо отрезала ломтик, наколола на вилочку, поднесла ко рту и закрыла глаза. Леди Олдридж по правую руку от нас замерла с приоткрытым ртом. Графиня Спенсер вытянула шею. Миссис Палмер, полагаю, в этот момент думала о собственной кладовой.

Прошло долгих пять секунд. Графиня прожевала, проглотила, открыла глаза и посмотрела на меня так, словно видела впервые.

— Леди Сандерс.

— Графиня?

— Я имею удовольствие знать герцогиню, чьи оранжереи в Уилтшире обслуживают шестеро садовников из самого Прованса. В прошлом декабре персики с её лучших деревьев подавали к столу принца Уэльского, и мне довелось их пробовать. Так вот, Катрин… ваш несравненно лучше.

Леди Олдридж на этих словах поперхнулась и закашлялась в кружевной платок. Графиня Спенсер подалась вперёд так резко, что чуть не уронила лорнет. А миссис Палмер выпрямилась в кресле и принялась неприлично облизывать губы.

— В ящике ещё пять бутылей с персиками, графиня. Храните их в холоде, погреб подойдёт, и к Рождеству вы сможете наслаждаться летними дарами.

— Дорогая, — произнесла графиня вполголоса, — вы понимаете, что только что вручили мне редкость, которой я распоряжусь по собственному усмотрению?

— Разумеется. Ваши гости будут весьма удивлены.

Пока графиня распоряжалась лакею убрать ящик и открытую банку в холодную кладовую, а вторую половинку персика нарезать тонкими ломтиками для всех присутствующих, чтобы каждой досталось по вилочке, я сидела в кресле, глядя на янтарный остаток сиропа на блюдце, и вспоминала, чего мне стоила эта сладкая взятка.

Началось всё с тары. На стеклодувном заводе в Саутуорке мастер по фамилии Финдли — рябой шотландец с обожжёнными бровями и тяжёлым акцентом — рассмеялся мне в лицо, когда я нарисовала ему форму банки карандашом на обороте счёта. «Мадам, — сказал он, — у меня в жизни никто не заказывал стекло с горлом такой ширины. Это бутыль или ведро?» Я объяснила, для чего. Он перестал смеяться, надолго задумался, потом буркнул, что попробует, но за брак платить я буду. Я согласилась. Пять дней ушло на отжиг. Из тридцати заготовок до меня доехали пятнадцать, остальные, как мрачно сообщил Финдли, «лопнули прямо в печи, потому что у них горлышко, как у кашалота, и тонкая стенка не держит».

Пробки разыскал Финч у виноторговца на Стрэнде. Кора португальского дуба, говорил он, лучшая в Лондоне, и обошлась она в кругленькую сумму, потому что виноторговец, увидев Финча, который никогда раньше у него не бывал, заломил цену на треть выше обычной, а Финч, к моему стыду, не торговался. Впрочем, я не слишком пеняла ему на расточительность, все мои силы и внимание в те дни отнимал сахар, ставший для меня настоящим проклятием.

Я переработала свой свекольный сироп три раза, в трёх разных вариантах очистки, с разной концентрацией извести и разной степенью повторной варки. К середине августа я добилась того, что по краям миски у меня действительно начинали расти мелкие, серовато-жёлтые кристаллы. На вид это был сахар. На вкус горькая, землистая мерзость с едва уловимой сладостью, которую забивало мыльное послевкусие извести. Увы, эта свёкла была годна лишь на корм скоту; выжать из неё что-то путное не помогла бы и алхимия. Нужны были другие семена, белые силезские, которые сейчас, я надеялась, лежали в дорожной шкатулке Гренвиля где-то на пути из Берлина.

Признать поражение оказалось труднее, чем я думала, поэтому к Греггу в Лаймхаус я ехала, как идут покупать чужой хлеб, когда свой ещё не испёкся. Десятифунтовая голова лучшего тростникового сахара, серовато-белая, завёрнутая в плотную синюю бумагу с выжженным клеймом «Д. Г. сыновья», обошлась мне в одиннадцать шиллингов. Я расплатилась и мысленно скрипнула зубами: одиннадцать шиллингов за то, что у меня самой скоро должно было стоить по два пенса за фунт.

На следующее утро в солодовне эта синяя бумага была содрана, а сама голова оказалась под молотком. Барнс, заглянувший на шум, только хмыкнул, заявив, что «миледи лупит сахар, как мясо, любо-дорого посмотреть». Когда обломки, наконец, растворились в горячей воде и сироп закипел, я влила в него взбитые белки — по два на каждую кварту. Миссис Пратт только крестилась, глядя, как на поверхность всплывает грязно-серая пена. Этот белок вытягивал из тростникового сахара пыль, остатки жмыха и сажу — всё то, что оседает в нём на колониальных заводах.

Мы снимали пену шумовкой, пока жидкость не посветлела. Последнюю фильтрацию я делала через костяной уголь, который с боем выторговала у аптекаря на Чипсайде. Тот долго шипел, что «эта вещь не для домашних опытов, а для серьёзной химии», но в итоге уступил полфунта.

Сироп в итоге получился цвета бледного янтаря, не кристальной прозрачности, но чистый. Едва он остыл, пришло время персиков. Их Дик привёз из Кента, отыскав небольшую оранжерею мистера Уитли близ Дартфорда. За пять гиней тот отгрузил корзину отборных плодов: шестьдесят две штуки, аккуратно переложенные лавровыми листьями. Привезли их к утру, ещё хранящими ночную прохладу, и мы с Мэри тут же принялись за дело.

Работа в солодовне закипела сразу в четыре руки. Персики ошпаривали в кипятке секунд по десять — этого хватало, чтобы кожица сходила одним движением, а мякоть оставалась плотной. Мы половинили их, удаляли косточки и выкладывали на чистое холщовое полотно. Мэри работала так, словно от каждого персика зависела её жизнь, и к полудню перед нами лежало сто двадцать четыре безупречных золотистых половинки.

Их тут же стали укладывать в банки, по шесть-семь штук в каждую. Заливали горячим сиропом, оставляя дюйм воздуха под горловиной, после чего я лично вбивала размягчённые в кипятке пробки. Сверху слой воска со смолой по рецепту Морриса, и вот уже готовая партия перекочевала в большой медный чан на кухне. Дно которого мы выстлали сеном, чтобы стекло не билось о медь, и начали медленно нагревать воду.

Тут-то и произошло то, чего я боялась больше всего.

Я держала под рукой большой термометр Долланда — единственный из лондонских приборов, который я считала честным. Вела температуру вверх мучительно медленно, через каждые двадцать минут добавляя в чан горячую воду из чайника. Сто восемьдесят градусов по Фаренгейту. Сто девяносто. Двести. Двести десять.

И тогда раздался тот самый звонкий щелчок.

— Ох! — вскрикнула Мэри.

Через секунду в чане расплылось мутное янтарное облако. Одна из бутылей не выдержала. Я успела только подумать «не лопнули бы остальные», как раздался второй удар — еще одна бутыль раскололась пополам.

Я зажмурилась. Тринадцать осталось из пятнадцати. Тринадцать. Чёртова дюжина, которая в моей прошлой жизни была суеверием, а в этой обернулась чистой статистикой производства.

Когда чан остыл, мы извлекли уцелевшие банки. Они были прекрасны: сироп чистый, точно светлый мед, половинки фруктов золотистые и целые. Пронумеровав каждую, я составила их в погреб и дала себе слово: к будущему лету у меня будет не тринадцать банок, а двести.

— Дорогая, — раздался голос графини Уэстморленд, возвращая меня из прохлады погреба в залитую солнцем гостиную, — вы совершенно ушли в свои мысли.

Я моргнула, выпрямилась в кресле и поняла, что графиня смотрит на меня с лёгкой улыбкой, ожидая ответа.

— Прошу прощения, графиня. Задумалась.

Леди Уэстморленд кивнула и снова поднесла к губам бокал. По гостиной уже двигался лакей с серебряным подносом, разнося крошечные блюдца с тонкими, полупрозрачными ломтиками персика. Леди Олдридж приняла свою порцию, не сводя с блюдца жадного взгляда. Графиня Спенсер, получив свой ломтик, тут же поднесла его на вилочке к свету и рассмотрела на просвет, как драгоценный камень. Миссис Палмер, не дожидаясь приличной паузы, отправила свою долю в рот и теперь сидела с прикрытыми глазами и совершенно блаженным выражением лица. В комнате воцарилась тишина: все сосредоточились на вкусе.

Спустя некоторое время миссис Палмер открыла глаза, посмотрела на свою опустевшую вилочку и с завистливым вздохом сказала, обращаясь скорее к самой себе:

— Если бы у меня была такая бутыль на Рождество, я бы выбирала, кого пригласить, очень тщательно. И гордилась бы этим выбором весь год.

— Признаться, — заговорила графиня Спенсер, поставив на столик тарелку, — я не думала, что доживу до дня, когда буду пробовать свежий персик в ноябре. Леди Сандерс, скажите, ваш покойный супруг знал о ваших… талантах?

Вопрос был задан тоном, в котором любопытство сплеталось с женским сочувствием, какое полагается выказывать вдовам, особенно если вдова молода и хороша собой. Я улыбнулась с приличествующим смирением.

— Боюсь, графиня, мой покойный супруг этими талантами интересовался ровно настолько, насколько они приближали его к карточному столу. Поскольку ни персики, ни сушёное мясо к нему не приближали, талантов он, увы, не заметил.

В гостиной раздался дружный, но сдержанный смех, так смеются дамы, когда вдова, шутящая о покойном муже, шутит хорошо, но при этом не нарушает рамок.

— Бедняга, — пробормотала миссис Палмер, и в её устах это слово прозвучало как высшая ругань.

Графиня Уэстморленд, выдержав паузу ровно той длины, какая отделяет один разговор от другого, и постучала ноготком по краю чашки.

— Кстати о приличествующих рамках, — произнесла она, и тон её стал чуть суше. — Дорогая, у меня для вас одно предложение. Точнее, одно приглашение.

— Слушаю, графиня.

— Видите ли, у нас в городе есть определённое… общество. Не клуб в мужском смысле слова, разумеется, но и не салон. Скорее, кружок. Полтора десятка дам, собирающихся раз в две недели у меня или у леди Мельбурн поочерёдно. Без мужчин. Без чая, что обыкновенно подаётся для гостей.

Леди Олдридж за её спиной заметно выпрямилась. В её глазах мелькнула досада, было ясно, что вопрос её собственного участия в этом кружке был решён отрицательно много лет назад.

— И каков же повод для таких… уединенных встреч? — осведомилась я.

— Обмен сведениями, — графиня Уэстморленд выдержала паузу. — Сведениями, которыми не принято делиться ни в светских гостиных, ни в супружеских спальнях, ни даже в исповедальнях. Дамы, имеющие честь посещать эти собрания, порой осведомлены о состоянии пэрства и карточных долгах парламента лучше, чем министерство финансов. И, что куда важнее, им ведомы имена тех прелестниц, чьё существование должно оставаться тайной для обманутых жён… до тех пор, пока мы не сочтём нужным просветить последних.

— Смею ли я спросить, чьё общество мне предстоит разделить, если я приму ваше приглашение?

— Имена я назову вам, дорогая, лишь в том случае, если почтенное собрание одобрит вашу кандидатуру. Скажу одно: леди Уилкс одна из нас. И, признаюсь по секрету, именно она первой упомянула ваше имя ещё в июне. Так что в случае успеха благодарите её, но не раньше, чем переступите порог.

Я невольно улыбнулась. Многое в поведении леди Уилкс за последние месяцы вдруг обрело смысл: её внезапные визиты, настойчивость и та щедрость, с которой она делилась сплетнями именно тогда, когда мне это было необходимо. Она присматривалась.

— Существует лишь одно правило, — продолжила графиня, и голос её стал холоднее. — Оно нерушимо. Ни единое слово, обронённое в стенах кружка, не должно их покинуть. Ни в частном письме, ни в случайной беседе, ни даже в подушку любимого человека, если таковой у вас однажды появится. Первое же нарушение влечёт за собой исключение. Без объяснений. Навсегда.

— Я в полной мере осознаю важность подобной осмотрительности, графиня.

— В таком случае наберитесь терпения. Решение будет принято к исходу следующей недели. До тех пор храните молчание.

— Вы можете на меня положиться.

— Я на это искренне надеюсь.

В этот момент, повинуясь какому-то неуловимому жесту хозяйки, в гостиную вошёл лакей. На его подносе позванивал хрустальный графин с тёмно-золотистым ликёром. Леди Уэстморленд едва заметным движением брови велела разлить напиток по крошечным рюмкам, тем самым закрывая доверительную часть разговора.

— Дамы, — объявила она, когда серебро и хрусталь замерли на столах, — у нас сегодня двойной повод. Персики леди Сандерс — это раз. И второе, — графиня подняла свою рюмку, — некое известие, полученное мною вчера. Полагаю, вам всем стоит услышать его прямо сейчас.

Гостьи переглянулись и притихли. Леди Олдридж, насторожившись, отставила свою чашку. Графиня Спенсер слегка подалась вперёд.

— Лорд Грэхем, — произнесла леди Уэстморленд, — покинул Шотландию и направляется в Лондон. Эксгумация назначена на конец ноября. Палата лордов раскачивается нехотя, но всё же раскачивается. Шепот из графства достиг ушей одного герцога — чьё имя я оставлю при себе. Герцог направил весьма недвусмысленное письмо коронеру, и теперь у бедняги выбор: поступить так, как ему советовали прежде, либо прислушаться к новым веяниям. Третьего пути, как вы понимаете, нет.

Леди Олдридж издала тот же придушенный звук, что и в начале моего визита, но теперь в нём слышалось почти благоговейное предвкушение.

— Однако, — мягко продолжила графиня, — это лишь начало. Вчера же ко мне попала записка из Бата от одной доброй приятельницы, чей супруг служит в Адмиралтействе. Представьте себе: лорд Ярмут, проиграв за лето семь тысяч фунтов мистеру Прайсу, на прошлой неделе занял ещё пять у одного ростовщика с Лоуэр-Темз-стрит под залог… — она сделала глоток, — под залог собственного особняка в Грин-парке.

По гостиной прошёл шорох, а леди Брукс издала короткий вздох.

— Иными словами, — сухо подытожила графиня, — наследник дома Хертфордов, надежда тори и правая рука Питта, ныне формально не владеет крышей над собственной головой. Его супруга, разумеется, пребывает в счастливом неведении.

— Боже мой, — прошептала графиня Спенсер.

— И последнее на сегодня. Помните ли вы миссис Лесли? Ту самую, что в прошлом сезоне явилась к Девонширам в пурпурном шёлке и имела неосторожность опрокинуть пунш на леди Каупер?

— Мы помним её платье, — отозвалась миссис Палмер, чьи глаза азартно блеснули.

— Так вот, миссис Лесли неделю назад отбыла из столицы якобы «на воды». Однако ни в Бате, ни в Брайтоне её не дождались. Поговаривают, её видели на пакетботе, идущем во Францию, в обществе некоего капитана, чьё имя в порядочных гостиных не произносят. Если слухи верны, муж узнает об этом ровно через две недели, когда в Сити перестанут принимать его векселя.

В гостиной стало тихо так, как становится тихо после хорошей сплетни — когда все уже услышали, но никто не решается заговорить первой.

— И в свете всего этого, — продолжила графиня Уэстморленд, подняв свою рюмку, — я предлагаю выпить. За леди Сандерс, чьи персики напомнили нам, что свежесть в Лондоне всё ещё возможна. И за то, чтобы все мы дожили до зимы, не увидев своих имён в утренних газетах.

Дамы подняли рюмки. Я подняла свою. Тёмно-золотистый ликёр оказался ореховым, крепким, с густой медовой нотой; он медленно стек по горлу тёплой нитью.

Когда рюмки опустели, графиня едва заметным кивком подала знак. Лакей понял без слов и распахнул двери в малую столовую, где уже ждал лёгкий перекус: холодный паштет, тонко нарезанная ветчина, белый хлеб, сливочное масло на льду. И надо отдать графине должное — небольшое блюдо с тонко нарезанными ломтиками моих персиков, которыми она пожелала угостить дам ещё раз.

Гостьи потянулись к столу с умеренной медлительностью, какую предписывает этикет. Я уже собиралась последовать за ними, но графиня удержала меня, коснувшись моего локтя.

— Дорогая, — сказала она вполголоса, когда мы остались одни, — лорд Бентли упомянул в беседе со мной, что считает вас самым ценным приобретением этого сезона. Более того, он заявил, что если бы Парламент допускал женщин к своим креслам, он лично выдвинул бы вашу кандидатуру.

Я подняла бровь.

— Граф Бентли?

— Именно. И вы, полагаю, догадываетесь, что человек его положения не бросает подобных слов на ветер.

— Я догадываюсь, графиня.

— Хорошо. — Она отпустила мою руку и чуть смягчила тон. — И ещё одно. Вопрос с вашим участием в нашем кружке, будем считать, решен. Я не стала объявлять об этом при всех, но… не спешите меня благодарить.

— Графиня?

— Поверьте, леди Сандерс, сегодня я вам ничего не дала. Я лишь не стала мешать вам взять то, что и так по праву ваше.