Глава 16

— Доброго утра, миледи, — поприветствовал меня поверенный, переступая порог кабинета. В руках он привычно сжимал папку, из-под обложки которой сегодня выглядывал край свежего номера «Морнинг Пост». Чисто выбритый и аккуратный до последней пуговицы, Финч сегодня выглядел особенно собранным.

— Доброе утро, мистер Финч, — отозвалась я, отставляя пустую чашку на край стола. День выдался серым и туманным; и без крепкого кофе я едва ли нашла бы в себе силы окончательно стряхнуть остатки сна. — Что у нас сегодня?

— По вашим вчерашним поручениям, миледи. Контракт с Хейсом на ноябрь и декабрь — вот, пожалуйста, в двух экземплярах. Бумаги по солодовне — счёт за уголь, который Коллинз требует увеличить вдвое к зиме. И договор с мистером Финдли на новую партию стеклянной тары.

Я взяла перо, обмакнула в чернильницу и стала подписывать одно за другим, бегло пробегая глазами тексты, которые Финч успел прочесть до меня и которые, я знала, были выверены до последней запятой. Подписав бумаги, я отложила перо и протянула стопку обратно.

— Вот эти готовы, мистер Финч. Эти, — я указала на отдельную пачку с пустым углом для подписи, — я подпишу в пятницу во время визита к Его Высочеству. Я отбываю в Буши-парк.

— Слушаюсь, миледи.

— И ещё одно, прежде чем вы уйдёте. Нам нужен ещё один поставщик мяса. Клемен в этом месяце уже дважды попытался подсунуть нам жилистых старух, а на третьей неделе поднял цену на полпенса с фунта без всякого предуведомления. Барнс ругается, и я с ним согласна.

— Понимаю, миледи. Я завтра же отправлю Линча по знакомым на Смитфилд. У него там, как выяснилось, троюродная тётка торгует костями и знает половину гуртовщиков по именам.

— Хорошо. Что ещё?

Финч извлёк из папки сложенную «Морнинг Пост» и положил её передо мной. Несколько объявлений в правом нижнем углу были обведены карандашом.

— Линч подбирал их согласно вашему запросу, миледи. Он счёл именно эти варианты наиболее заслуживающими вашего внимания.

Я склонилась над листом. Все обведённые объявления касались продажи домов, и глядя на них, я невольно улыбнулась, вспомнив о Мэри.

За лето и начало осени у моей помощницы скопилась весьма внушительная сумма. Сюда входили не только жалованье и премии, но и доля от прибыли. В сентябре, одним из тех вечеров, когда мы сидели над гроссбухами, Мэри призналась в своём желании: она мечтала перевезти в Лондон мать и младшего брата. Мальчику вскоре исполнялось четырнадцать, и он до сих пор бегал на посылках у фермера; Мэри же вознамерилась обучить его грамоте сама. Как она выразилась со свойственной ей сдержанностью: «Раз уж я выучила грамоте Дика Дорса, то с братом уж точно совладаю».

Обретя веру в свои педагогические таланты после успехов с Диком, Мэри решила взять судьбу брата в собственные руки. Я не могла не поддержать её в этом начинании, и сама предложила Финчу отыскать для неё подходящее жильё — небольшой дом в достойном районе, непременно с торговой лавкой на первом этаже. Мать Мэри, по её словам, пекла «лучшие в Кенте пироги с дичью», и семейное предприятие виделось мне делом решённым: лавка внизу, жилые комнаты наверху и небольшой склад в задних комнатах…

Финч прервал мои размышления деликатным, едва слышным кашлем.

— Миледи, извольте взглянуть ещё на одну заметку. Я не стал её отмечать, но взял на себя смелость заранее навести справки.

Я подняла на него взгляд.

— О чём идёт речь, мистер Финч?

— О поиске места, миледи. Секретаря или компаньонки. Полагаю, это та самая особа, чьё объявление привлекло ваше внимание летом.

Он подался вперёд, развернул газету и указал на скромный столбец в самом низу страницы:

«Молодая образованная особа, сведущая в правописании и счёте, ищет место секретаря или компаньонки при даме из почтенного общества. Прошу обращаться письменно: мисс Хелен Дэй, у миссис Хатчинс, Бернард-стрит, семь, Блумсбери» .

— Вы полагаете, это та же девушка?

— Слог и выбор выражений те же, миледи. Однако адрес переменился: прежде она проживала в Степни, ныне же в Блумсбери. Вчера утром я лично посетил дом миссис Хатчинс, дабы удостовериться, что мисс Дэй действительно там обретается. Я счёл нужным сделать это, помня о вашем прежнем интересе к сей особе.

— Вы поступили совершенно верно, мистер Финч. Благодарю вас.

Поверенный почтительно наклонил голову.

— У вас будут ещё какие-либо распоряжения, миледи?

— Пожалуй, на сегодня всё. Займитесь вопросом поставок. И передайте мистеру Линчу мою признательность — он проявляет достойное похвалы усердие.

— Непременно передам, миледи.

Финч споро собрал бумаги в папку, отвесил безупречный поклон и покинул кабинет.

Я разобрала пришедшую с утра почту, написала три коротких ответа на приглашения, отказала вежливо, но твёрдо, графине Берби в её музыкальном сборище, согласилась на обед у леди Каупер во вторник, отложила решение по двум другим конвертам на вечер. Потом позвонила в колокольчик. Через полминуты в кабинет вошла Джейн.

— Миледи?

— Скажи Норту, чтобы заложил карету через полчаса. И передай Мэри, что выезжаем сразу после, как экипаж будет готов.

— Слушаюсь, миледи.

Джейн исчезла так же бесшумно, как появилась. А спустя отмеренных полчаса карета покатила по Кинг-стрит, потом вывернула на Стрэнд и оттуда — через Чансери-лейн и Хай-Холборн — к Лэмс-Кондуит-стрит. Лондон в ноябре был мрачным и сырым; на крышах лежал тонкий, ноздреватый налёт инея, у пристаней Темзы дымился туман, торговцы устрицами выкрикивали свой товар у каждого угла. Мэри сидела напротив меня, сложив руки в перчатках на коленях, и, насколько я могла заметить из-под прикрытых ресниц, едва сдерживала волнение.

Адрес, который я выбрала, оказался домом в ряду из шести таких узких — в три этажа, с лавкой на первом этаже и парадной дверью сбоку, выходившей в небольшой коридор и сразу к лестнице наверх. Хозяин, отставной офицер по фамилии Прескотт, продавал дом из-за переезда в Бат и был готов к разумному торгу.

Мы прошли с ним по всем этажам. Лавка внизу довольно просторная, с прилавком вдоль одной стены и широкой витриной на улицу, со старой печью в углу, которая, по словам Прескотта, «работала исправно двадцать лет, ещё при моей покойной супруге». Жилые комнаты на втором этаже — две спальни, маленькая столовая, чистенькая кухня в задней пристройке, прилепившаяся к узкому дворику, где умещался только колодец и сарай для угля. Третий этаж — мансарда с двумя комнатушками и слуховым окном. В цокольном этаже — погреб и кладовая.

Мэри ходила по дому молча. Я заметила, как у неё в какой-то момент на щеках проступил румянец от сдержанного восхищения, какое у людей вроде неё означает, что они уже всё для себя решили, но ещё не позволяют себе в этом признаться вслух.

В кухне она, наконец, заговорила:

— Миледи, мама здесь сможет печь. Печь хорошая. И кладовая прямо под кухней — это удобно, муку и сало она будет хранить в холоде.

Я молча кивнула, проводя рукой по выскобленной столешнице, а у меня перед глазами на секунду проступила другая кухня — деревянный стол, бабушкины руки в муке, запах ванили и пирогов в печи. «Не торопись, внученька. Тесто спешки не любит». Дед бы прищурился сейчас своими светлыми глазами и сказал бы Мэри коротко: молодец, девка…

— Мистер Прескотт, — обратилась я к хозяину, который ждал нас у двери, — за сколько вы готовы расстаться с домом?

— Полторы тысячи фунтов, миледи. С печью, со ставнями, с подвалом. Без мебели — мебель я забираю в Бат.

— Хорошо. Мой поверенный, мистер Финч, оформит сделку в течение этой недели.

Прескотт записал адрес Финча, мы попрощались, я обещала прислать поверенного завтра. Спускаясь по узкой лестнице обратно к карете, Мэри впервые за всё утро улыбнулась детской, предвкушающей радостью, которой я в ней до сих пор не видела.

— Миледи, — произнесла она, когда мы садились в карету, — я даже не представляю, как маме об этом написать. Она не поверит.

— Не пиши. Привези и покажи её новый дом со всей обстановкой. Это будет лучше.

Мэри тихо и радостно засмеялась, явно предвкушая эту встречу.

Я велела Норту направить экипаж к Грейт-Рассел-стрит. Дом номер семнадцать находился всего в десяти минутах пути, и я хотела заодно навестить мисс Эббот, чьё внезапное недомогание не на шутку меня обеспокоило.

Карета остановилась, и я, не дожидаясь помощи, вышла на мостовую. Подойдя к знакомой двери, я негромко постучала. Спустя мгновение замок щёлкнул, створка отворилась, и я застыла на пороге.

Передо мной стоял Хэнкок — мой старший мастер и правая рука мисс Эббот. А из-за его спины осторожно выглядывала вихрастая макушка мальчугана лет пяти.

При виде меня Хэнкок смертельно побледнел, рука его судорожно вцепилась в дверную ручку.

— Миледи… — выдохнул он, и в его голосе послышался неприкрытый страх. — Вы здесь? Что-то случилось на производстве?

— Ничего не случилось, Хэнкок, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя про себя уже терялась в догадках. — Я лишь зашла осведомиться о здравии мисс Эббот.

— Миссис… — поправил он едва слышно и виновато опустил голову.

Я молчала ровно столько, сколько требовалось, чтобы переварить эту короткую поправку.

— Миссис… миссис Хэнкок? — медленно переспросила я, приподняв бровь.

— Да, миледи. Прошу прощения за моё отсутствие в цеху — у меня сегодня законный выходной. За производством присматривает Барнс, он человек надёжный. Я… я намеревался выйти, но Элис совсем занемогла, и я не решился оставить её одну.

— Отчего же вы не известили меня, Хэнкок? — спросила я ровным голосом. — По какой причине вы сочли нужным скрывать ваш брак?

Хэнкок поднял на меня полные тревоги глаза.

— Хозяева редко одобряют подобное, миледи. По обыкновению, если двое работников вступают в брак, одному из них приходится искать иное место. А у меня сын, и у миссис тоже теперь… нам необходимы оба жалованья.

— Послушай меня, Хэнкок, — произнесла я мягко, видя, как он встревожен. — У меня нет таких правил, и я не намерена их вводить. Если этот союз принёс вам счастье — я могу лишь искренне за вас порадоваться.

Он медленно и судорожно выдохнул. Я видела, как плечи его, прежде напряжённые, наконец расслабились.

— Благодарю вас, миледи. Я этого не забуду.

Я перевела взгляд на мальчишку. Тот уже выбрался из тени и теперь стоял в коридоре, обхватив отцовскую ногу обеими руками. Серые серьёзные глаза рассматривали меня с прямым любопытством, какое позволяют себе только дети.

— Это ваш сын?

— Да, миледи. Эдди. Ему пошёл шестой год. Его мать… — Хэнкок запнулся, и взгляд его снова упал на половицы. — Она умерла от родильной горячки пять лет назад. Ох, простите мне мою грубость, миледи! Что же это я держу вас на пороге… Проходите, прошу вас, проходите в дом.

Едва оказавшись внутри, я невольно замедлила шаг. В прихожей было по-настоящему уютно. Пахло свежевыпеченным хлебом и, кажется, ванилью. Стены, некогда обшарпанные и хранившие следы многолетней сырости, теперь были выкрашены в тёплый цвет охры. На полу, скрывая старые щербатые доски, лежала новая дорожка в красно-коричневую полоску. У самого входа на маленькой дубовой вешалке висели детские варежки, а в углу примостился короб, полный детской обуви.

Дверь в гостиную была приоткрыта, и я успела заметить ещё больше перемен. Вместо прежних выцветших лохмотьев на окнах красовались шторы из плотного зелёного сукна. На диване лежало покрывало в клетку и две подушки. Кресла у камина были перетянуты свежей тёмно-синей обивкой в мелкий рубчик. Между ними стоял добротный дубовый стол на резных ножках — вместо того шаткого и поцарапанного, что я помнила.

— У вас здесь хорошо, Хэнкок, — произнесла я.

— Благодарю, миледи, — отозвался он, и в его голосе послышалась гордость, смешанная с тревогой. — Миссис Хэнкок сейчас наверху. Она с самого рассвета пыталась подняться, чтобы идти в солодовню, и мне с большим трудом удалось уговорить её остаться в постели.

В этот момент с верхней площадки лестницы донёсся знакомый голос — приглушённый простудой, но совершенно безошибочный:

— Бил, кто-то пришёл?

— Это миледи, Элис, — ответил Хэнкок, поспешно шагнув к подножию лестницы.

Послышался сдавленный возглас, а затем осторожный скрип ступеней. Миссис Хэнкок — я заставляла себя теперь думать о ней именно так — спускалась медленно, кутаясь в тяжёлую шерстяную шаль. Она была бледнее обычного, и лишь лихорадочный румянец горел на её щеках. Увидев меня, Эббот замерла и тут же залилась жгучей краской.

— Миледи… прошу нас простить… мы…

— Оставьте извинения. Скажу лишь, что я искренне рада за вас двоих. Надеюсь, ты нашла здесь своё счастье.

Элис коротко, с нежностью взглянула на мужа. Хэнкок замер у лестницы с той же сосредоточенностью, с какой обычно проверял утреннюю поставку, а маленький Эдди крепко держался за его руку.

— Да, миледи. Так оно и есть, — голос Элис дрогнул.

— Что ж, теперь я вижу, что ты в надёжных руках, — сказала я негромко. — Выздоравливай. Хэнкок, мы ждём вас завтра на производстве, но только если супруге к утру станет легче.

— Ей станет лучше, миледи. Я за этим прослежу.

— А я за ним, — поправила Элис сверху и впервые за весь разговор улыбнулась.

Я кивнула им всем троим и вышла на крыльцо. Мэри последовала за мной в молчании, бережно прикрыв за нами тяжёлую дверь. Экипаж ждал у самой обочины; Норт, неподвижно застывший на козлах, лишь слегка шевельнул вожжами, завидев нас. Мы заняли свои места, дверца захлопнулась с сухим щелчком, и маленький мир на Грейт-Рассел-стрит остался за нашими спинами.

— Миледи, — произнесла Мэри после долгой паузы, когда колёса кареты уже мерно застучали по мостовой, — я даже не догадывалась. Никто на солодовне ничего не знал.

— Никто и не должен был знать, Мэри, — отозвалась я, глядя в окно на серую, окутанную туманом улицу. — Счастье любит тишину.

Я постучала в перегородку.

— Норт. Бернард-стрит, дом семь, Блумсбери.

— Слушаюсь, миледи.

Дом миссис Хатчинс на Бернард-стрит оказался именно таким, каким я его себе и представляла: скромный трёхэтажный особняк, в которых обычно находят приют приличные незамужние дамы по вполне умеренной цене. Хозяйка — седая женщина в строгом чёрном чепце и с внушительной связкой ключей у пояса — открыла нам сама. Услышав, что мой визит к мисс Дэй носит сугубо деловой характер, она смерила меня внимательным взглядом. Беглого осмотра моей накидки, перчаток и упоминания имени оказалось достаточно, чтобы суровое лицо миссис Хатчинс смягчилось: она сочла, что к её жиличке, наконец, пожаловала гостья должного круга.

— Третий этаж, миледи. Комната направо. Только постучите перед входом, мисс Дэй у меня воспитанная.

Я поблагодарила, и мы с Мэри двинулись по узкой лестнице наверх. Ступени были скрипучими, отполированными до блеска многими поколениями жильцов. На каждой площадке слабо светилась одинокая свеча в жестяной жирандоли, и в её тусклом круге проступали нумерованные двери.

На третьем этаже я остановилась перед дверью с цифрой пять, написанной чёрной краской прямо по дереву, и постучала.

— Войдите, — раздался изнутри чуть хрипловатый голос.

Я открыла дверь.

Комната была крошечная — едва ли больше платяного шкафа в доме на Кинг-стрит. У окна, затянутого ситцевой занавеской, стоял стол, и на нём, аккуратной геометрией, лежало всё хозяйство мисс Дэй: стопка светло-серой бумаги в четверть листа, простая глиняная чернильница, гусиное перо с расщепом и небольшой ножик для починки перьев. У дальней стены узкая кровать, прикрытая расправленным серым одеялом. В изголовье небольшой сундук из тёмной сосны, окованный по углам железом. На стене над кроватью гвоздь, на гвозде серый шерстяной плащ.

У стола сидела молодая женщина лет двадцати, с тёмно-русыми, гладко причёсанными волосами, разделёнными на прямой пробор, в простом тёмно-зелёном платье с высоким воротничком. Увидев меня, она поднялась резко, отодвинув стул так, что тот скрипнул по полу.

— Мисс Дэй?

— Да. — Она быстро оглядела меня с ног до головы, и я успела заметить в её взгляде быструю оценку. — Чем могу служить?

— Меня зовут леди Сандерс. Это моя компаньонка мисс Браун.

— Прошу. — Она пододвинула мне единственный стул, сама опустилась на край кровати, расправив юбку, а Мэри встала у двери, стараясь занимать как можно меньше места.

— Мисс Дэй, — начала я, — летом мой поверенный получил ваше объявление в «Морнинг Пост» и написал вам. Вы не ответили. Когда он приехал по адресу в Степни, хозяйка сообщила, что вы съехали и не оставили нового адреса. Вчера он увидел ваше новое объявление. Я хотела бы поговорить с вами.

— Я приношу свои извинения, мадам, что не ответила тогда. У меня возникли неотложные… дела, и мне пришлось спешно уехать.

— Расскажите мне о себе, мисс Дэй. Где вы научились грамоте?

— Моя мать служила кухаркой у леди Бирмс, в её поместье в Беркшире. Госпожа была вдовой, у неё была дочь, мисс Кэролайн, моя ровесница. Леди Бирмс позволила мне учиться вместе с мисс Кэролайн у её гувернантки. Я выучилась читать, писать, считать, немного французскому и музыке. Потом, когда мне было пятнадцать, экономка взяла меня в помощницы — она готовила меня в свои преемницы. Через два года я уже писала под диктовку самой леди Бирмс её корреспонденцию.

— Как вы оказались в Лондоне?

— Леди Бирмс вышла замуж в третий раз. Новый муж — джентльмен из Йоркшира, со своими порядками. Он распустил половину старой прислуги. Мы с матерью оказались на улице. Мать вернулась в свою деревню, я… я не хотела.

— Понимаю.

— Я приехала в Лондон, — продолжила мисс Дэй, складывая руки на коленях. — Долго искала место, потом работала у одной дамы, но вскоре её сын сократил содержание, и я снова оказалась без места.

Я слушала её, не перебивая, и одновременно думала о своём.

Мэри в секретари не годилась. Она прекрасно справлялась с гроссбухами и отчётами, но под диктовку писала по-прежнему медленно и с ошибками, и манерам, которые требовались от секретаря, сопровождающего меня на визитах, она так и не выучилась — это было не её виной, просто она выросла в другой среде. Да и производство в Саутуорке захватило её целиком: она считала лучше любого мужчины-приказчика и в ведении дел не уступала самой Эббот. Ещё несколько месяцев и из неё получится вторая управляющая. Заставлять её при этом ещё и сидеть в моём кабинете, разбирать приглашения было бы и нерационально, и попросту жестоко.

А вот мисс Дэй была другого склада.

Я смотрела на неё — на её тёмно-зелёное платье с высоким воротничком, на прямую посадку, на сложенные на коленях руки, на собранную и цепкую внимательность, с какой она выдерживала мой взгляд. Дочь кухарки, выученная вместе с хозяйской дочерью, конечно, могла усвоить кое-какие манеры. Но чтобы вот так, не потупляя глаз перед титулованной дамой, отвечать без нервной торопливости, без подобострастия и без панибратства, для этого одного гувернёрского курса было мало. Мисс Дэй держалась как человек, выросший в этом мире, а не как тот, кому в нём позволили краем погреться.

Что-то она скрывала. Это было ясно по запинке перед словом «дела», по тому, как у неё на секунду дрогнула губа, по выученной с детства осанке, которой не бывает у бедных, по чистоте её рук и по тому, что в этой крошечной комнате не нашлось ни единого личного предмета, ни единой памятной вещицы.

Возможно, она от кого-то пряталась. Возможно, у неё была какая-то старая, неприятная история, в которую я собиралась вляпаться по уши, не зная при этом и половины обстоятельств, и всё же, я не могла иначе.

— Мисс Дэй, у меня к вам предложение, — заговорила я, принимая решение. — Мне нужен секретарь, который будет вести мою переписку, разбирать почту, отвечать на приглашения, писать под диктовку и сопровождать меня на некоторых визитах. Жалованье — сорок фунтов в год плюс стол и комната на Кинг-стрит, если вам будет угодно жить у меня, либо стол и пять шиллингов в неделю на жильё, если предпочитаете оставаться у миссис Хатчинс. Месяц пробной службы, если мы не подойдём друг другу, расходимся без обиды.

Несколько секунд мисс Дэй молчала, не сводя с меня взгляда. По её лицу было видно, как в голове у неё перебираются и взвешиваются возможные ответы; губы её при этом оставались неподвижными, и только пальцы, сложенные на коленях, едва заметно сжались.

— Сорок фунтов, миледи? — произнесла она наконец, медленно, словно проверяя цифру на слух.

— Сорок.

— Это… очень щедро.

— Это столько, сколько мне нужно, чтобы вы работали у меня и не искали другого места, — отозвалась я, наблюдая за её лицом.

Она опустила голову, и вдруг на одно короткое мгновение, на её лице мелькнуло то, чего я у неё в этой комнате ещё не видела: глубокая, болезненная усталость, какая накапливается у человека, долго державшегося из последних сил и наконец получившего возможность расслабить плечи. Это длилось секунду, не больше. Потом мисс Дэй снова подняла голову, и лицо её было по-прежнему собранным и спокойным.

— Я согласна, миледи.

— Хорошо. — Я кивнула, поднимаясь со стула. — Тогда завтра, в восемь утра, на Кинг-стрит, дом четырнадцать.

— В восемь буду, миледи.

— Вы остаётесь у миссис Хатчинс?

— Если позволите, да. — Она помедлила, подбирая слова. — Я… привыкаю. Хочу присмотреться, прежде чем перебираться окончательно. Если, конечно, к концу испытательного месяца вы сочтёте, что я подхожу.

— Разумно, мисс Дэй. — Я улыбнулась ей ободряющей улыбкой. — Мисс Браун, — повернулась я к Мэри, по-прежнему стоявшей у двери, — мы уходим.

Мисс Дэй поднялась следом и опустилась в книксене, но спина оставалась прямой, а голова лишь слегка склонилась.

— Миледи, — произнесла она, выпрямляясь, — благодарю вас.

— Завтра в восемь, мисс Дэй.

Мы вышли из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Спустившись, я попрощалась с миссис Хатчинс, оставив ей на прощание шиллинг «за беспокойство», что хозяйка приняла с величайшим достоинством, опустив монету в карман своего чёрного фартука одним отработанным движением.

Карета ждала у обочины. Норт, заметив нас, тут же подобрал вожжи, подавая знак, что готов к выезду. Мэри села первой, я следом.

— В Саутуорк, Норт.

— Слушаюсь, миледи.