Глава 19

— Мисс Дэй, — я положила перед секретарём приглашения, которые час назад принесла Джейн. — Вот на эти письма ответ будет один: вежливый, но решительный отказ. Составьте его так, чтобы он не оставлял ни тени надежды на продолжение знакомства.

Я задержала взгляд на конвертах, разбросанных по столу. Сэр Хью Паттерсон предлагал прогулку в Гайд-парке «при первой удобной погоде» — прозрачный намек на уединённую беседу в экипаже. Мистер Аллан завлекал концертом в Ковент-Гардене, а капитан Дарроу в изысканных выражениях осведомлялся, не соблаговолю ли я принять его с утренним визитом. Последним лежал конверт без имени отправителя. В нём обнаружилась карточка сэра Фрэнсиса Бёрдетта с тремя строчками мелкого, бисерного почерка — он надеялся, что я найду время для «продолжения нашего вчерашнего разговора».

Поразительно, с какой скоростью мужчины начинают испытывать душевную близость к женщине, чьи доходы теперь обсуждает весь Лондон. Ещё неделю назад большинство из них не вспомнило бы моего имени без подсказки, теперь же каждый второй внезапно обнаружил в себе склонность к прогулкам, музыке и утренним визитам.

— Такой ответ вас устроит, миледи? — проговорила мисс Дэй, протягивая лист бумаги.

Я пробежалась взглядом по строчкам.

— Вполне.

После писем мы вернулись к счетам, заказам и бесконечным расчётам, а спустя два часа, разобравшись с делами в кабинете, отправились в Саутуорк.

Ещё на подъезде к солодовне, когда карета свернула в знакомый переулок, до нас донёсся привычный гул двора: скрип тележных колёс, окрики грузчиков, лай собак и чей-то хриплый смех. Во дворе Хэнкок уже принимал груз, перекрикивая возчиков, а Барнс во всё горло распекал неосторожного паренька, умудрившегося уронить кусок мяса на пол. Мэри, встретив нас в сушильном цехе, кратко отчиталась о делах и поспешила обратно к книгам. Эббот еще восстанавливалась после болезни — Моррис строго наказал ей пару дней не покидать постели, — так что Мэри сейчас работала за двоих.

Пришлось и мне задержаться в цехах дольше обычного: проверить новые поставки, пересчитать часть запасов и заодно разобраться с сушильными решётками. Я как раз проверяла состояние уже восьмой решётки, когда тяжёлая дверь приоткрылась, впуская полоску серого дневного света, и в щели показалась рыжая шевелюра Хэнкока.

— Миледи, — он чуть склонил голову, придерживая дверь плечом. — К вам человек. Уверяет, что прибыл по поручению лорда Гренвиля.

Я отдала решётку Патрику и вышла во двор, на ходу вытирая руки платком.

У ворот солодовни замер экипаж, изрядно запылённый и потрёпанный долгой дорогой. У дверцы стоял мужчина, немолодой и плотный, с обветренным лицом и прямой спиной старого военного. При виде меня он молча снял шляпу и протянул записку.

Я развернула плотную бумагу, всё ещё хранившую слабый запах сургуча:

«Леди Сандерс, приношу свои извинения за задержку и за то, что не имею возможности доставить ваш заказ лично. Надеюсь, я не ошибся в выборе. Учёные господа в Берлине поначалу отнеслись к моей просьбе с заметным недоверием, однако в конечном счёте оказались людьми обязательными. Если свёкла вас разочарует, прошу считать это издержками дипломатии. Г.»

Пока я дочитывала, мужчина уже выгружал из кареты груз: четыре туго завязанных полотняных мешочка с семенами, каждый фунтов на семь-восемь, и один мешок покрупнее, судя по форме, плотно набитый твёрдыми корнеплодами. Он бережно опустил всё это на землю у моих ног.

— Передайте лорду Гренвилю мою глубокую признательность, — проговорила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.

Мужчина коротко наклонил голову, надел шляпу и взобрался обратно в карету. Колёса со скрипом провернулись по булыжнику, и экипаж тронулся, оставив меня у ворот с четырьмя мешочками семян и одним мешком свёклы, которые сейчас стоили куда больше, чем всё серебро, выставляемое хозяйками Мейфэра к рождественскому столу.

— В кабинет отнести, миледи? — поинтересовался Хэнкок, с любопытством оглядывая посылку.

— Да, эти четыре в мой кабинет, — распорядилась я, — а большой мешок в пивоварню.

Хэнкок перехватил мешок с корнеплодами, подбросил его, оценивая вес, и потащил к дверям цеха. Маленькие свертки, повинуясь его немому знаку, подхватил Том; бурча что-то себе под нос, он двинулся следом широкой походкой, старательно подражая манерам своего начальника.

Я тоже не стала долго задерживаться на сыром ветру. Зябко поёжившись, поспешила за ними. Норт привычно шёл рядом, и краем глаза я заметила на его лице мимолётную улыбку, кажется, моё нетерпение было для него слишком очевидным, как бы я ни старалась сохранять невозмутимость леди.

Во дворе пивоварни работа тоже не останавливалась ни на минуту: мужчины переносили в здание только что привезённые овощи, перекрикиваясь сквозь грохот бочек и скрип телег. Я лишь мельком оглядела эту привычную, давно ставшую почти родной суету и, придерживая юбки, быстрее пошла к пристройке.

Стоило мне открыть дверь, как следом почти сразу потянулись остальные. Тоби вошёл первым, на ходу вытирая мокрые руки о передник; за ним протиснулся Патрик, не сводивший взгляда с принесённого мешка. Последним волоча ноги, вошел Лукас с перевязанной рукой и таким выражением лица, точно его только что помиловали за минуту до казни.

— За дело, — сказала я, сбрасывая накидку на руки подоспевшему Норту.

Работа была уже знакомой, и объяснять парням, что делать, не пришлось. В помещении быстро стало жарко от растопленной печи, и сам процесс сделался почти медитативным: мы тёрли корнеплоды по очереди, затем выжимали сок через плотную мешковину. Когда пришёл час вываривать полученную жидкость, парни, обычно притихавшие в моём присутствии, вдруг разговорились, гадая, увенчается ли наша затея успехом на этот раз.

— Я палец лизнул, миледи, — негромко проговорил Патрик со знанием дела, помешивая варево. — Сок в этот раз куда слаще прежнего.

— И я приложился, — добавил Тоби, не сводя глаз с поднимающегося пара. — Вот если получится у вас, миледи, наши-то в Саутуорке все глаза повыпучивают. Где это видано, что из кореньев сладость добывать?

Примерно через полчаса тяжёлая белая пена на поверхности наконец осела. Жидкость в чане потемнела, приобретя цвет густо заваренного чая, и я приказала снять его с огня. Дала немного постоять, чтобы остатки взвеси осели на дно. Затем я зачерпнула ложкой немного сиропа, переложила в маленькую глиняную плошку и отнесла к окну. Солнечный луч, пробившийся сквозь мутное стекло, подсветил жидкость, и она блеснула чистым золотом. Я дождалась, пока капля остынет, и попробовала.

Сладость была настоящей. Чистой, лишённой той травянистой горечи и мыльного привкуса, которые преследовали меня во всех прошлых попытках. Это был не тростниковый сахар — вкус казался более мягким, глубоким, с едва уловимой, благородной земляной ноткой в самом конце. Но я знала: при должной очистке костяным углём исчезнет и она.

Я поставила плошку на стол и некоторое время просто смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё замирает от осознания победы.

— Миледи? — осторожно подал голос Тоби, застыв у печи с тряпкой в руках.

— Она самая. Это именно то, что нам нужно, — проговорила я, не оборачиваясь.

Та самая свёкла. Силезская белая. И у меня целых четыре мешочка таких семян, по три килограмма в каждом. Для человека из моего прошлого это количество показалось бы смешным. Для Англии 1801 года — более чем достаточным, чтобы начать настоящее производство.

Двенадцати килограммов хватит на несколько акров посевов. Если почва окажется подходящей, а погода не подведёт, урожай выйдет хороший. Я быстро прикидывала цифры в уме. Даже при нынешней сахаристости — шесть, максимум восемь процентов — внутри этих корнеплодов окажется больше двух тонн сахара. Половину сожрут плохие фильтры, сироп и потери при выпаривании, но даже оставшихся шести-семи сотен килограммов хватит, чтобы Лондон заговорил.

Я ещё раз посмотрела на мешочки с семенами, прикидывая, сколько земли потребуется под первый посев.

Саутуорк отпадал сразу. Здесь не было ни места, ни подходящей почвы. Свёкла любит лёгкий грунт, без лишней сырости, и память Катрин тут же подсунула лучший вариант — Норфолк. Супесчаные почвы, хорошие урожаи, реки и каналы, по которым баржа с корнеплодами обойдётся куда дешевле бесконечных телег на разбитых дорогах.

Часть урожая придётся оставить на семена. Свёкла — культура двухлетняя, и без собственного семенного фонда всё предприятие останется зависимым от поставок с континента. Сегодня Гренвиль сумел раздобыть эти семена, но рассчитывать, что подобная возможность будет всегда, я не могла. А когда торговцы тростниковым сахаром поймут, к чему всё идёт, получить такой материал станет значительно труднее.

Я задумчиво провела пальцем по краю глиняной плошки.

Впрочем, земля и семена были лишь частью проблемы. Если дело действительно пойдёт, одной пристройкой за солодовней уже не обойтись. Понадобятся котлы, помещения под выпаривание и сушку, фильтры, склады для жома и сиропа. А главное — люди, уголь и деньги, причём деньги немалые.

В кабинет я перебралась уже с бумагами и плошкой сиропа в руках. Мысли о свёкле не отпускали. Я записывала цифры, тут же их перечёркивала, считала заново; постепенно расчёты начали складываться в таблицу, которая с каждой новой строкой выглядела всё менее безумной и всё более реальной…

— Миледи.

Голос прозвучал негромко, но настойчиво. Я подняла голову, в дверях стояла мисс Дэй.

— Миледи, половина пятого. Вы сегодня приглашены к графине Уэстморленд на шесть.

— Да, чуть не забыла, — пробормотала я, потирая висок.

Бумаги отправились в ридикюль вместе с карандашом. Я накинула на плечи пелисс, крикнула Норту, и спустя четверть часа карета уже катила к Кинг-стрит, а у меня в голове всё ещё перемешивались расчёты по свёкле, стоимость котлов и предстоящий вечер у графини.

Дома меня ждала горячая ванна и приготовленное Джейн платье — тёмно-синее бархатное, с узкой кружевной отделкой у выреза. Достаточно нарядное для закрытого собрания у графини Уэстморленд, но без показной роскоши, которая выглядела бы там неуместной. Я быстро смыла с себя запахи Саутуорка, переоделась, заколола волосы и почти сразу снова отправилась в путь…

Дом графини Уэстморленд был освещён ровно настолько, чтобы дать понять: здесь ждут, но никого не торопят. Дворецкий принял мою накидку и, не тратя времени на лишние церемонии, провёл через холл коротким путём, которым, по всей видимости, обычно пользовались свои и в не знакомую голубую гостиную, где графиня обычно принимала визитёров, а дальше, в небольшую комнату в глубине дома.

Здесь всё выглядело куда менее официально: низкие кресла вокруг круглого стола, ещё несколько стульев вдоль стен, камин с хорошо разгоревшимися дровами, чайный прибор и маленькие блюда с печеньем и засахаренными фруктами. Вместо ярких канделябров — лампы с молочными абажурами, разливавшие мягкий рассеянный свет, в котором лица казались спокойнее, а разговоры сами собой делались откровеннее.

Дам собралось около десяти. Часть я уже знала: леди Уилкс оживлённо беседовала с леди Чатэм, а леди Мельбурн стояла у камина с бокалом вина; лёгкая ирония, казалось, вообще не сходила с её лица. Остальные приветствовали меня со сдержанной любезностью, которая означает не столько тепло, сколько признание: вас приняли, а значит, вы заслужили право здесь находиться.

Графиня Уэстморленд принимала гостей, сидя в кресле у камина, как всегда, с лорнетом на колене и чашкой чаю в руке. При моём появлении она лишь слегка наклонила голову, давая понять, что моё опоздание замечено, но прощено.

— Садитесь, Катрин, — сказала она, указывая на свободное кресло справа. — Мы как раз говорили о короле.

Тема была такой же обыкновенной для этого собрания, как погода — для любого другого. Я взяла чашку, которую поднесла горничная, и устроилась в кресле.

— Говорят, в Виндзоре снова неспокойно, — произнесла дама в сером, которую я знала как леди Персиваль, жену одного из лордов Адмиралтейства. — Моя племянница служит при дворе и пишет такие письма, что я читаю их дважды, чтобы убедиться, что правильно понимаю.

— Что же она пишет? — осведомилась леди Мельбурн без особого интереса, но с точностью интонации, которая означает: продолжайте, я слушаю внимательно.

— Что король несколько дней подряд приказывал подавать к обеду одно и то же, не понимая, что уже ел. Что разговор с ним невозможен — он начинает одно, заканчивает другим. Что врачи ходят туда-сюда, но никто не говорит вслух то, что очевидно всем.

— Очевидно, — отозвалась графиня Уэстморленд сухо, — ещё не значит допустимо к обсуждению.

— Именно поэтому мы и говорим об этом здесь, — заметила леди Чатэм.

Это был один из тех обменов репликами, в которых главное — не что сказано, а как. Никто не произнёс слова «регентство». Никто не назвал имени наследника. Но все в комнате понимали, о чём речь, и всем было неспокойно по разным причинам.

— Принц Уэльский, — начала леди Мельбурн, — в качестве регента — это отдельная история. Я знаю его слишком давно и слишком хорошо, чтобы питать иллюзии.

— Карлтон-хаус, — вздохнула леди Персиваль.

— Карлтон-хаус, долги, Мария Фицгерберт и Корнуоллис, — подтвердила леди Мельбурн. — Страна заслуживает большего. К сожалению, большего у неё нет.

В этом месте я молчала и пила чай. Говорить о принце Уэльском в присутствии женщин, каждая из которых знала его лично и имела на этот счёт выстраданное мнение, было занятием, требующим осторожности. Я слушала и откладывала в голове — не слова, а интонации. Тревогу леди Персиваль, которая была настоящей. Усталое раздражение леди Мельбурн, знавшей принца слишком хорошо. Холодную сдержанность графини, не позволявшей себе оценок, которые могли бы вернуться к ней с неудобной стороны.

— На континенте, между тем, — произнесла дама, которую я знала как леди Стэнхоуп — тётку Эстер, — дела не становятся лучше. Мир с Францией обсуждают уже несколько месяцев, но Бонапарт никогда не соглашается на условия, которые не дают ему преимущества. Амьенский договор, если его подпишут, продержится ровно столько, сколько ему понадобится, чтобы перестроить армию.

— Он ведёт себя уже не как консул, — заметила леди Чатэм. — Скорее как человек, примеряющий корону.

— Разница между ними обычно невелика, — буркнула леди Мельбурн. — Особенно во Франции.

Разговор плыл дальше — к Парламенту, к последним дебатам о земельном налоге, к новым законам об огораживании, которые гнали крестьян с земель быстрее, чем Лондон успевал их принять.

— Работные дома переполнены, — заметила леди Персиваль, размешивая сахар в чае. — Моя знакомая занимается благотворительностью в Ист-Энде и уверяет, что некоторые дети там не умеют даже написать собственного имени.

— Зато карманы выворачивают с поразительной ловкостью, — проговорила леди Мельбурн, не поднимая глаз от бокала.

По комнате прошёл тихий смешок.

— Это перестаёт быть забавным, — произнесла графиня Уэстморленд. Она поставила чашку на блюдце с коротким стуком, который у неё заменял раздражение. — Лондон растёт слишком быстро. И бедность растёт вместе с ним.

— На фабриках уже жалуются, что невозможно найти толковых мальчишек для счетов и накладных, — вставила леди Чатэм. — Один умеет считать, но пьёт. Второй трезв, но цифр не различает.

— В Пруссии этим начали заниматься ещё несколько лет назад, — заметила я, поставив чашку на стол. — Выяснилось, что человек, умеющий читать и считать, реже приносит неприятности и лучше понимает, чего от него требуют.

Леди Мельбурн лениво приподняла бровь.

— Какая неожиданно практическая разновидность милосердия.

— Самая долговечная, — отозвалась я. — Люди редко вкладывают деньги в то, что не приносит пользы.

После этих слов в комнате на секунду стало тише. Даже графиня Уэстморленд посмотрела на меня внимательнее поверх лорнета.

— Вы предлагаете школы для детей мастеровых? — переспросила леди Чатэм.

— Я предлагаю хотя бы задуматься об этом, — ответила я осторожно. — Начать с Лондона. Несколько школ при приходах — как уже делается кое-где, — но с обязательным чтением и счётом. Это не роскошь, а вопрос порядка. Люди, которых с детства не приучили ни читать, ни понимать простейших вещей, куда легче поддаются отчаянию и дурным разговорам.

— Это потребует денег, — заметила леди Стэнхоуп.

— Денег и правильных покровителей, — подхватила леди Уилкс. — Но если показать, что подобные школы действительно приносят пользу, желающие поддержать это найдутся. Особенно среди тех джентльменов в Парламенте, которым надоело слушать разговоры о лондонских беспорядках.

— Приходские школы уже существуют, — возразила леди Персиваль скорее задумчиво, чем споря.

— Существуют, — согласилась я. — Но далеко не везде и не для всех. А учат там порой чему угодно, кроме действительно нужных вещей.

Графиня Уэстморленд, молчавшая всё это время, произнесла:

— Подайте прошение. Напишите его грамотно, с цифрами и примерами, и покажите мне прежде, чем куда-либо направлять. Я укажу, кому его следует адресовать.

Это был не вопрос и не предложение — это было распоряжение, сформулированное в форме совета. Я наклонила голову.

— Благодарю вас, графиня.

Разговор переключился на другое — на новые законы о торговле, на цены на хлеб, которые вели себя в этом ноябре непредсказуемо, на то, что какой-то лорд в Парламенте на прошлой неделе произнёс речь такой длины и такой туманности, что стенографист, по слухам, уснул на середине и никто этого не заметил. Леди Мельбурн прокомментировала это с такой точностью, что в комнате засмеялись.

Потом большая часть дам потянулась в соседнюю столовую, где накрывали к обеду, и я воспользовалась этой перестановкой, чтобы оказаться рядом с леди Уилкс, которая задержалась, поправляя что-то в брошке.

— Те трое, — произнесла я тихо, — что были на музыкальном вечере, прислали мне сегодня утром приглашения. Вы их хорошо знаете?

— Достаточно, — отозвалась она, не поднимая взгляда от брошки. — Паттерсон — новоиспечённый баронет, деньги сделал на мануфактурах в Бирмингеме, но всё уже промотал, потому что пытается жить так, будто они у него всё ещё есть. Аллан — сын банкрота, наследство маленькое, нрав непростой, с теми, кто ниже по положению, груб, с теми, кто выше — елейно любезен. Дарроу возможно самый опасный из трёх, потому что совсем не дурак, просто абсолютно без совести. Служил в Индии, привёз оттуда некоторые привычки, которые здесь считались бы неприемлемыми, если бы кто-нибудь удосужился навести справки.

— А кто такой лорд Торстон?

Леди Уилкс наконец справилась с брошкой и подняла на меня взгляд.

— Кузен Эрскина, старшего партнёра Куттса. Малозначительный человек с хорошими связями — самое опасное сочетание, потому что сам по себе он никому не интересен, а его знакомства используют все, кому не лень.

— Спасибо, — сказала я.

— И беседы, которые они ведут в других компаниях, — добавила леди Уилкс, понизив голос, — не из тех, при которых я хотела бы присутствовать. Паттерсон бывает у Грэхема. Аллан, насколько мне известно, встречался с Ярмутом как минимум трижды за последние два месяца.

Я кивнула и больше не задавала вопросов.

В столовой стол был накрыт на десять персон — скромно и хорошо одновременно: белый суп с гренками, холодная запечённая курица, рыба в кисло-сладком соусе, несколько видов сыра и яблочный тарт, пахнущий корицей и подгорелым маслом так вкусно, что леди Мельбурн немедленно попросила рецепт. Разговор за столом стал легче — о модах, о недавних премьерах, о том, что зима обещает быть холодной, потому что перелётные птицы в октябре торопились как-то особенно нервно.

Я ела, слушала и думала о Форде. Завтра утром напишу ему записку — короткую и без подробностей. Сообщу, что была у Крайтонов, что слышала разговоры у стола и кого именно видела, и что для первого раза этого достаточно. Пусть решает, что с этим делать. Моё дело — сообщить.

— Катрин, — позвала леди Уилкс из-за стола, — вы совершенно ушли в себя. Леди Чатэм спрашивает, будете ли вы в Норфолке.

Я вынырнула из мыслей.

— В Норфолке?

— На охоте у Диксона, — пояснила леди Чатэм. — Мне говорили, что он приглашал вас. Барон Хэмфриз, поместье Стоукли. Это очень приятное место, я там бывала несколько лет назад. Куропатки там действительно замечательные.

Я вспомнила конверт с тиснёным охотничьим рогом.

— Приглашение я получила, — ответила я. — Буду.

— Прекрасно, — просияла леди Чатэм. — Значит, увидимся. Диксон устраивает прекрасный стол, и его кларет — это нечто совершенно особенное. Мистер Чатэм говорит, что таких подвалов нет больше нигде к северу от Темзы.

Обед подошёл к концу так же неторопливо, как начался. Дамы стали прощаться — сначала леди Персиваль, которой нужно было успеть к детям, потом леди Чатэм со своим экипажем, потом остальные, по двое и по одной. Леди Мельбурн задержалась на несколько минут, обменявшись с графиней Уэстморленд чем-то вполголоса — коротким, острым, вызвавшим у обеих сдержанную усмешку, которая бывает только у людей, очень долго знающих друг друга.

Я прощалась последней.

— Вы хорошо держались сегодня, — произнесла графиня, пока дворецкий подавал накидку. — Про школы правильно сказали.

— Благодарю вас, графиня.

— Пишите прошение. — Она повернулась и пошла обратно в гостиную. — И, леди Сандерс, — добавила она, не оборачиваясь, — вы в следующий раз можете говорить немного раньше.

Дверь за ней закрылась с едва слышным щелчком. Дворецкий проводил меня через притихший холл и безмолвно распахнул парадный вход.

Стоило тяжёлым дверям распахнуться, как в лицо ударил холодный влажный воздух. После натопленной гостиной, ноябрьская сырость ощущалась почти болезненно. Я на секунду задержалась на ступенях, натягивая перчатки и глядя, как огни уличных фонарей расплываются в пелене мелкого дождя.

Норт уже ждал у крыльца, удерживая лошадей. Козлы были накрыты промасленным холстом, с которого лениво стекала вода. Завидев меня, он спрыгнул на мостовую и распахнул дверцу экипажа.

Я устроилась в карете и, едва дверь захлопнулась, откинулась на холодные подушки. Карета качнулась, колёса заскрипели по мокрой мостовой, и Лондон медленно поплыл за запотевшим стеклом. Мысли тоже постепенно возвращались к привычному: записка Форду, семена, земля в Норфолке, прошение о школах, разговор с Финчем.

Мерная качка и шорох дождя по крыше усыпляли, так что остановка на Кинг-стрит показалась неожиданно скорой.

Норт распахнул дверцу, и я поспешила к крыльцу, придерживая тяжёлый бархат подола. В холле было тепло; пахло воском, сухими травами и чем-то печёным с кухни — домашний уют Кинг-стрит после сырого вечера всегда действовал почти успокаивающе.

Я уже развязывала ленты пелисса, предвкушая наконец тишину и горячий чай, когда заметила миссис Грант. Экономка стояла у лестницы слишком прямо для обычного вечера и нервно теребила край передника.

— Миледи, прошу прощения. Мисс Дэй и доктор Моррис уже больше часа находятся в вашем кабинете. Я дважды осведомлялась, не нужно ли им чего-либо, однако меня попросили не беспокоить.

Я остановилась.

— В моём кабинете?

— Да, миледи.

— Хорошо, — ответила я после короткой паузы. — Я разберусь.