Глава 21

Миссис Грант, как всегда, ждала меня в холле. Она стояла у лестницы, выпрямившись и сложив руки на фартуке, поза для неё редкая и потому сразу настораживающая. Обычно экономка находилась в непрерывном движении, и теперь в её неподвижности читалось немое осуждение беспорядка, воцарившегося в хозяйстве за время моего отсутствия.

— Миледи, — она шагнула навстречу, принимая мою накидку. Затем тщательно расправила складки шерсти и одёрнула край рукава чуть резче обычного. — Мистер Дорс вернулся. Он на кухне.

— Давно он здесь?

— Не более четверти часа. — Она едва заметно поджала губы, а снизу донёсся сердитый голос Бриггса, заглушённый грохотом крышки.

— Что-то ещё, миссис Грант?

— Ничего существенного, — отозвалась она бесстрастным тоном, за которым экономки обычно прячут мелкие домашние бури. — Но Бриггс крайне расстроен. Мистер Дорс съел почти всю холодную баранину, которую повар берег для завтрашнего завтрака.

Я невольно улыбнулась.

— Передайте Дику: как закончит с ужином, пусть сразу поднимется в мой кабинет.

Она коротко кивнула и бесшумно удалилась в глубину коридора, к лестнице для прислуги. Я проводила её взглядом и начала медленно подниматься к себе, чувствуя, как усталость всё тяжелее ложится на плечи.

В спальне было тихо. Огонь в камине почти прогорел, и лишь редкие искры ещё вспыхивали в седой золе, бросая слабые отблески на полированное дерево шкафов. Джейн уже успела приготовить домашнее платье и согреть воду; над фаянсовым тазом поднимался тонкий пар. Я сбросила дорожные сапоги, с облегчением сменив их на мягкие туфли, и долго смывала с лица и рук городскую пыль, пока вода окончательно не привела меня в чувство.

Лишь переодевшись, я перешла в кабинет. Там, на небольшом столике у камина, уже ждал поднос с чаем. Я опустилась в кресло и на несколько секунд замерла, вслушиваясь в дом. После целого дня среди чужих голосов и взглядов тишина казалась почти осязаемой.

Дик явился минут через пять. Его шаги я узнала ещё на лестнице: тяжелые, размеренные, они глухо отдавались в половицах, несмотря на его явную попытку ступать тише. Затем наступила пауза у двери, решительный стук, и в кабинет вошел человек в ливрейном сюртуке темно-зеленого сукна. Сукно было грубым и Дику явно тесным: рукава не доходили до запястий, открывая старые шрамы, оставленные канатами. Башмаки с медными пряжками сидели на его ногах так, словно их хозяин привык ходить босиком по качающейся палубе, а не по коврам Мейфэра.

Он замер у порога, и по его суровому лицу было видно, что он и сам прекрасно понимает, насколько нелепо выглядит в этом наряде.

— Проходи, — я не смогла сдержать улыбку, как ни старалась сохранить серьезность.

Он пересек комнату и осторожно опустился на стул. Я придвинула к нему вторую чашку и налила крепкого горячего чая.

— Рассказывай, — велела я.

Дик говорил долго. Его рассказ был лишен тех изящных двусмысленностей, к которым я привыкла в гостиных; он излагал факты прямо, точно докладывал капитану на мостике. Я слушала, не перебивая, лишь иногда уточняя детали, пока в голове медленно проступала карта невидимых связей.

Начал он с лорда Ярмута.

— Два вечера я провел в людской, — Дик обхватил чашку широкими ладонями, грея пальцы. — Сошелся с конюхами, угощал лакеев табаком, перекинулся в карты с кучером. Народ там разговорчивый, когда принимает тебя за своего и не думает, что за словами стоит чей-то интерес.

Он сделал глоток крепкого чая и продолжил:

— Сам хозяин бывает дома наездами, но когда задерживается, к нему неизменно ездят трое. Один — господин в летах, лысый, всегда с тяжелой тростью. Кучер клялся, что видел его в Карлтон-хаусе, в свите принца. Второй — военный, выправка видна сразу, но мундира не носит и всегда пользуется боковой дверью. А третий — совсем молодой, рыжеватый. Слуги его не знают, но за последний месяц он являлся четырежды. Всегда глубоко за полночь и всегда уходит пешком, кутаясь в плащ.

— Рыжеватый, — повторила я вполголоса. Перед глазами тотчас встал мистер Аллан, тот самый юноша, о котором леди Уилкс отзывалась с брезгливой жалостью. Сын банкрота, который теперь по ночам обивает пороги лордов.

— Было и ещё кое-что, — продолжал Дик. — Горничные шепчутся, что его милость пребывает в дурном расположении духа. Не стесняясь прислуги, он называет мистера Аддингтона нелепым недоразумением и твердит, что скоро всё изменится. Но в какую именно сторону, того девицы не поняли. Или побоялись досказывать.

Он помедлил, глядя на пламя свечи, и его голос стал ниже:

— А у заднего двора я столкнулся с Галом.

Фарфоровая чашка в моих руках едва заметно звякнула о блюдце.

— Ты уверен, Дик? Ошибки быть не может?

— Никакой ошибки, миледи. Я помогал кучерам — дождь лил стеной, грязь по колено, и один из экипажей чуть не свернул дышло у ворот. В этой сутолоке Гал вышел через калитку. Воротник поднят, шляпа натянута на самые глаза. Но я бы его и в аду узнал.

— Он тебя заметил?

— Мазнул взглядом и пошел дальше. Для него я был лишь очередным бездельником с конюшни, промокшим до нитки.

Я медленно поставила чашку на стол. В кабинете стало слышно, как в камине осыпается пепел. Гал. Человек Форда. И этот человек совершенно спокойно покидает дом лорда Ярмута через черный ход. Я молчала, вглядываясь в темную поверхность чая. У Крайтонов Грэхем рассуждал о людях, готовых «мыслить в должном направлении». Ярмут пил за его здоровье, не скрывая одобрения. Юный Аллан мечется между Ярмутом и Грэхемом, точно связной. А некто из Карлтон-хауса обеспечивает нить к самому принцу. Всё это вдруг перестало казаться случайным. Люди, разговоры, визиты словно отдельные нити, которые кто-то медленно стягивал в один узел.

— Теперь, — я подняла взгляд на Дика, — расскажи мне про Генри Сандерса.

— Через одного знакомого я на три дня пристроился возчиком в соседний дом, — проговорил Дик, осторожно ставя пустую чашку на поднос. — Мистер Сандерс живёт незаметно, принимает гостей редко, зато сам в карете почти весь день. За три дня я насчитал не меньше пятнадцати разных адресов. Банкирская контора на Ломбард-стрит, поверенный, клуб на Сент-Джеймс… А ещё дом на той же площади. Я поспрашивал тамошнего молочника. Говорит, квартиру там снимает французский торговец по имени Леблан. Живёт тихо, из дома почти не выходит. — Дик едва заметно прищурился. — Только мистера Сандерса и принимает, причём с завидным постоянством.

В голове у меня что-то щёлкнуло, точно встала на место деталь сложного механизма. Форд на прошлой неделе упомянул, что Сандерс в бытность свою во Франции был вхож в «весьма специфические дома». Француз в Лондоне, визиты без лишних глаз — всё это слишком мало напоминало обычные торговые дела.

— Какие ещё адреса?

— Карлтон-хаус, миледи.

Я резко подняла взгляд.

— Он осмелился поехать к принцу?

— Не доезжая до парадного крыльца. Карета остановилась у ограды, и он минут пятнадцать разговаривал с каким-то господином. Извозчик с соседней стоянки приметил, что лакей у ворот того господина знает в лицо — даже не шелохнулся, когда тот подошел. — Дик помолчал, подбирая слова. — Потом они оба сели в карету Сандерса и уехали в сторону Уайтхолла.

Карлтон-хаус. Резиденция принца Уэльского. Французский негоциант. Лорд Ярмут и человек, только что прибывший из Филадельфии, с состоянием, достаточным, чтобы одним махом закрыть долги покойного Колина и вернуть земли Бентли.

Я поднялась и подошла к окну. За холодным стеклом Кинг-стрит жила своей обычной ночной жизнью: редкие пятна фонарей, затихающий вдали стук копыт да случайная тень, скользнувшая вдоль соседнего крыльца.

— Что ещё?

— Кучера у Карлтон-хауса болтают про одного баронета… Бёрдетт, кажется. Говорят, принц в последнее время принимает его часто, — отозвался Дик, разглядывая дно своей чашки. — А ещё поговаривают — из тех же конюшен слышал, — будто в покоях Его Высочества всё чаще заходят речи о недуге короля. Дескать, Его Величество совсем плох и времени осталось немного. Вслух о таком, конечно, не кричат, но конюхам и без слов всё ясно.

Бёрдетт. Имя неприятно царапнуло память. Всего несколько дней назад я слышала его в гостиной Крайтонов. Я вернулась к столу, взяла перо и принялась чертить на листе бумаги ломаные линии, связывающие разные части Лондона.

Карлтон-хаус. Центр, где сплелись долги принца, его вечное нетерпение и его фавориты. Ярмут, чье положение позволяет ему сидеть сразу за несколькими столами. И где-то в этой тени Генри Сандерс, который наносит визиты к французскому негоцианту и делит карету с человеком из ближайшего окружения принца.

С другой стороны — партия тех, кто сейчас у власти. Люди Питта, Адмиралтейство, магистратура. Те, кого болезнь короля страшит не потерей монарха, а тем хаосом, что наступит вслед за ней. Они не питают любви к принцу и боятся перемен. Их цель — удержать страну от беспорядка, пока всё не прояснится.

— У мистера Грэхема на кухне я просидел с лакеями полвечера, — продолжил Дик. — Народ там суровый, хозяина боятся, языки на привязи держат. Но под конец, когда решили, что я задремал у огня, один парень, совсем ещё юнец, шепнул приятелю: «Моряки-то правду болтают. Вот бы герцог Кларенс правил, а не вся эта лондонская компания». Тот на него цыкнул, и оба замолкли. Но я каждое слово запомнил.

Я продолжала вести пером по бумаге. Линии переплетались, создавая путаный узор.

— У Ярмута я слышал нечто в том же роде, — добавил Дик. — Лакей сболтнул, что один отставной капитан за столом поминал, будто флот бы горой встал за Кларенса, случись такая нужда. А что до принца Уэльского, так тот на палубе ни разу в жизни не стоял и стоять не будет. — Дик пожал плечами. — Раньше они так не болтали, миледи. А теперь будто у каждого второго язык развязался. Даже у последней судомойки.

— «Любопытно», — думала я, — «пока всё это ещё не было заговором. Брожение умов, упрямые разговоры, повторяющиеся в слишком разных домах, от гостиных Мейфэра до прокуренных кухонь, чтобы счесть их просто случайностью. Но кто-то очень умело сеял эти семена, готовя почву для чего-то большего».

Принцем были недовольны многие. Одни — шёпотом за вином. Другие — громче, уже не особенно скрываясь. Флотские, люди Карлтон-хауса, провинциальные джентльмены, которым не нравилось ни нынешнее правительство, ни то, что могло прийти ему на смену. И хуже всего было то, что все они начинали прислушиваться друг к другу.

Однако вот что было важно: Генри Сандерс появился именно сейчас. С деньгами. С манерами. С визитами через черный ход к французскому торговцу и через парадный к лорду Бентли. Человек без очевидной партийной принадлежности, принятый сразу в нескольких кругах, умеющий быть своим везде. Такие люди в такое время либо очень умны, либо очень нужны кому-то конкретному.

А скорее всего и то, и другое.

— Дик, — произнесла я, — этот французский торговец. Леблан. Имя полное?

— Жак Леблан. Или Жан — кучер точно не разобрал.

— Долго он в Лондоне?

— Говорят, с лета. Может, чуть раньше.

С лета. Примерно тогда же, когда в порту высадился Генри.

Я отложила перо. Листок был испещрён именами и ломаными линиями, и я вдруг поняла, что бумага слишком ненадёжное пристанище для подобных мыслей. Я поднялась, подошла к камину и бросила лист на тлеющие угли.

Несколько мгновений ничего не происходило, лишь края бумаги начали быстро поникать и темнеть. Затем из-под неё вырвался тонкий язычок пламени; он нехотя лизнул чернила, бумага судорожно скрутилась и в короткой яркой вспышке превратилась в невесомый черный пепел.

— Ты хорошо сработал, — сказала я, не оборачиваясь.

Дик лишь едва слышно выдохнул, принимая сказанное как должное.

— Иди отдыхай. На сегодня всё.

Позади раздался шорох одежды — Дик выпрямился, а затем послышались его тяжелые, но осторожные шаги. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Я ещё некоторое время стояла у камина, вслушиваясь в шум дождя за стеклом. Три линии, тянущиеся из темноты. Карлтон-хаус с его вечным безденежьем и опасным нетерпением. Люди правительства и Адмиралтейства с их страхом перед грядущим хаосом. И это тихое, бесформенное пока недовольство тех, кто желал бы перемен, сам толком не зная, к чему они приведут.

А Генри Сандерс ходил между ними всеми, и никто, кажется, не догадывался о его истинных маршрутах, за исключением, может быть, Форда.

Я задула свечу. Кабинет погрузился в густую темноту; лишь угли в камине ещё тлели тусклым красным светом. Я ещё секунду постояла у камина, а затем вышла из кабинета и поднялась к себе.

Утром следующего дня мисс Дэй явилась в кабинет ровно в восемь. Мы обе держались с подчёркнутой сдержанностью, словно прошлого разговора вовсе не было. Шарлотта заняла своё место, и лишь лёгкий шорох бумаги нарушал тишину комнаты.

— Вот эти три, — я придвинула к ней плотные конверты. — Нужно составить ответы. Сэру Уотсону напишите холоднее обычного; полагаю, он достаточно умён, чтобы понять причину. Мистеру Фенни — сухо и нейтрально, не утруждая себя лишними объяснениями. Капитану Брауну ответьте предельно вежливо, но окончательно — так, чтобы не оставить ему ни малейшего повода для новой переписки.

Пока она скрипела пером, я принялась за остальную почту. Счёт от стекольщика на Стрэнде за партию банок для консервов порадовал, цена осталась приемлемой. Эдвард прислал из Кента целых два листа, исписанных убористым почерком: он обстоятельно докладывал о делах мануфактуры и вскользь упомянул, что матушка в добром здравии и поглощена подготовкой приданого для какой-то соседской барышни. Последнее известие было особенно ценным, оно сулило покой от её наставлений по меньшей мере на месяц. В самом низу стопки нашлась записка от Финча. Мой поверенный был, как всегда, краток: человек в Эдинбурге найден, письмо в Шотландию отправлено с утренней почтовой каретой.

Я отложила бумаги и взяла чистый лист.

Расчёты по расширению дела я набрасывала быстро, не заботясь о красоте почерка. На бумагу ложились цифры: объёмы закупок сырья, расходы на новые котлы и сушильни, ожидаемая прибыль, если удастся удержать флотский контракт, и расходы на новых рабочих. Страница скоро превратилась в рабочий черновик, совершенно нечитаемый для постороннего взгляда — строки шли вкривь, зачёркивания громоздились друг на друга, а на полях теснились вопросительные знаки там, где требовалось мнение Финча.

— Мисс Дэй.

Она подняла голову, отложив перо. Я же протянула ей исчерканный листок.

— Перепишите это начисто. Цифры и порядок строк сохраните в точности, но уберите мои пометки. Там, где стоят вопросительные знаки, оставьте пустое место, я заполню его позже. Нужно, чтобы это выглядело как деловой документ, а не как наброски портного.

Она взяла лист и пробежала по нему взглядом сначала быстро, ухватывая суть, а затем медленнее, будто выстраивая структуру будущего текста в уме.

— Будет исполнено, миледи.

— Я вернусь поздно вечером, — сказала я, поднимаясь и поправляя складки платья. — Когда закончишь, скажи Норту, чтобы отвез вас в Сауторк.

— Хорошо, — отозвалась секретарь и вернулась к работе, я же поспешила к выходу.

Дик уже ждал у крыльца. Дождь к этому часу немного утих, сменившись мелкой лондонской моросью, которая не промочит насквозь сразу, но за полчаса пропитывает одежду липкой, неистребимой сыростью. Он молча придержал дверцу, и я забралась в спасительный полумрак кареты.

— В Саутуорк, Дик.

Карета тронулась и медленно покатилась, чавкая грязью. Откинувшись на подушки, я принялась перебирать в уме то, что потребуется для устройства новых сушилен и установки котлов.

Как ни странно, Хейс оказался весьма дельным партнером. В отличие от герцога Кларенса, чьё имя в нашем предприятии служило лишь вывеской и весомым аргументом для чиновников, Хейс вникал в каждую мелочь. Он вёл счета скрупулёзно, не пытался лукавить и часто вносил предложения, за которыми чувствовался опыт практического человека. Две недели назад он известил меня, что выкупил здание старой пивоварни по соседству с Таббсом. Хейс намеревался расширить производство сухого бульона, но у меня созрел план поинтереснее. И теперь, когда бумаги о совместном производстве были наконец скреплены подписями, пришло время обсудить устройство дел на месте.

Хейс ждал меня у ворот. Вопреки погоде он был без шляпы, в простом рабочем сюртуке с закатанными рукавами — человек, который явно проводит дни среди чанов и мешков не ради праздного любопытства. Рядом с ним переминался управляющий с вечно озабоченным видом и следами мела на обшлагах.

— Леди Сандерс, — Хейс склонил голову в кратком приветствии.

Он отступил, освобождая проход во двор, и мы прошли внутрь. Здание оказалось просторнее, чем я ожидала: длинное, с высоким сводчатым потолком и окнами под самой крышей. По каменному полу гуляли сквозняки, гоняя пыль. Пахло сырой известью и духом пустого строения, который воцаряется, когда старые чаны уже вывезли, а новые котлы ещё не заняли свои места.

— Полагаю, здесь и будет устроено основное производство, — произнесла я, оглядывая пространство.

Хейс молчал, наблюдая. Это качество я в нём уже успела оценить. Он умел слушать, не пытаясь вставить слово, пока собеседник не закончит мысль. Управляющий, стоявший чуть поодаль, торопливо раскрыл папку с листами чертежей.

— Здесь будем замешивать тесто, — тем временем продолжила я, — плотное, упругое, более крутое, чем на хлеб. Здесь поставим столы и будем раскатывать в тонкие листы, в треть дюйма толщиной, и резать полосами примерно четверть дюйма шириной, не шире. Это важно: слишком толстые полосы не просохнут равномерно, слишком тонкие будут крошиться.

Хейс чуть наклонил голову.

— Отваривать?

— До полуготовности. Это принципиально. Если доварить — при сушке слипнутся и сломаются. Если не доварить — после сушки будут жёсткими, как гвозди, и никакой кипяток их не возьмёт за разумное время. Нужна точная середина — минут пять в кипящей воде, не больше.

Управляющий что-то пометил.

— После варки — сушка, — добавила я, подходя к дальней стене. — Вдоль всей этой стороны поставить стеллажи. Длинные, в три яруса. Решётки нужны с мелкой ячеёй, иначе лапша просто провалится вниз. Печи потребуются небольшие, по три-четыре на каждое помещение. Жар должен быть ровным и низким, и никакого открытого огня вблизи полок. На выходе мы должны получить твёрдую полоску: берёшь её двумя пальцами, сгибаешь и она должна с хрустом переломиться.

— Как понять, что партия вышла верной? — осведомился Хейс.

— По звуку и по излому. Если ломается чисто — готово. Если гнётся или крошится в пыль — значит, либо недосушили, либо перекалили.

Он кивнул и прошёл вдоль стены, явно примеривая размеры будущих стеллажей. Управляющий семенил следом, не выпуская карандаша.

— Хранение, — сказала я. — Вот это самое уязвимое место. Лапша боится сырости. Упаковка должна быть плотно закрытой.

— Ящики?

— Деревянные, из сухой доски, с плотно пригнанными крышками, вощёные изнутри. Это обойдётся дороже мешковины, зато надёжнее убережёт товар.

Хейс остановился у окна. Дождь снаружи припустил сильнее, и по булыжной мостовой двора побежали мутные ручьи.

— Одно крыло под варку и сушку, — произнёс он, размышляя вслух, — второе под хранение и укладку.

— Да, нужно разделить потоки. Сырая мука и готовый продукт не должны быть в одном помещении. И ещё. — Я повернулась к нему. — Мука сильно пылит. В помещении, где замешивают тесто, нельзя держать открытый огонь. Мучная пыль горит.

Хейс резко поднял взгляд.

— Это не преувеличение, — добавила я спокойно. — На мельницах именно так и горят. Достаточно одной искры. Помещения нужно разделить: замес в одном конце, котлы в другом, а между ними каменная перегородка, не тоньше кирпичной кладки.

Он молчал секунду, обдумывая услышанное, затем обернулся к управляющему.

— Переделать чертёж. Перегородку возведём здесь.

Управляющий вздохнул, перехватил карандаш и склонился над папкой.

Следующие полчаса мы провели за бумагами, разложив их прямо на пустом ящике у стены. Хейс задавал короткие, точные, лишенные праздного любопытства вопросы; управляющий едва успевал вносить правки. Я объясняла, и постепенно в пустоте заброшенной пивоварни начинало проступать нечто осязаемое: ряды котлов, геометрия стеллажей и надежный заслон складских стен.

— Когда заложим пробную партию? — спросил Хейс, когда на чертеже не осталось свободного места.

— Слово за вами. Как только плотники закончат со стеллажами и каменщики положат последний кирпич в перегородку — можно приступать. Начнем с малого, фунтов с двухсот, чтобы проверить качество и просушку. Скорректируем жар в печах и тогда уже выйдем на полный объем.

— Декабрь, — произнес он коротко, прикидывая что-то в уме. — Успеем.

— В таком случае людей стоит подыскивать уже сейчас. Раскатывать тесто и нарезать полосы дело не хитрое, но требующее терпения. Нам нужны те, кто не станет спешить в ущерб качеству.

Уже у ворот, накидывая плащ и чувствуя, как влажный воздух Саутуорка липнет к лицу, я остановилась.

— Знаете, мистер Хейс, если всё это удастся, английская армия вскоре начнёт питаться лучше половины лондонских клерков. Главное, чтобы они не начали требовать к этому обеду ещё и накрахмаленные салфетки.

Хейс сдержанно хмыкнул, и в этом коротком сухом звуке было больше понимания, чем в десяти светских комплиментах.

Оставив его за чертежами, я поспешила к зданию солодовни, стараясь не слишком сильно заляпать подол дорожной грязью. Мысль о том, что я планомерно превращаю англичан в общество любителей быстрой еды, изрядно меня развлекала. Если дело выгорит, историки будущего будут долго гадать, почему дух империи начала девятнадцатого века так подозрительно пахнет сушеной лапшой.

Тем временем я уже добралась до солодовни и сразу направилась к ящику с сухими дрожжами, которые я заготовила из прокисшего солода. Настало время на деле доказать пользу этого продукта леди Уилкс и прочим гостьям, которых я пригласила к себе завтра на вечерний чай.