Глава 23

День отъезда выдался как никогда промозглым. Небо висело низко, тёмно-серое, как отсыревшее сукно, и из него сочилась не столько вода, сколько какая-то всепроникающая взвесь, оседавшая на лице мокрой плёнкой и забиравшаяся под воротник прежде, чем успеваешь его поднять. Масляные фонари на столбах Кинг-стрит еще горели тусклым, размытым золотом, хотя часы на соседней колокольне давно пробили восемь. И в этом жёлтом свете суетились слуги: кряхтя от натуги, затягивали кожаные ремни, увязывая тяжелые дорожные сундуки на крыше и запятках кареты.

Я стояла на крыльце и смотрела на эту суету с чувством, которое предпочла бы себе не называть. Малодушие — слово крайне неудобное, особенно когда дело уже решено, а лошади переступают с ноги на ногу в ожидании выезда.

Но навязчивая мысль упрямо напоминала, что там, за моей спиной, в кабинете, сейчас тепло. Там камин, который миссис Грант неизменно разжигает к половине восьмого, и глубокое кресло у окна, где можно сидеть часами, созерцая лондонскую морось из-за стекла. За все те месяцы, что я провела в этом арендованном доме, я не прочла ни одной книги. А ведь здешняя библиотека была весьма недурна по нынешним временам: среди корешков темной телячьей кожи наверняка отыскались бы такие раритеты, о которых прежде я только слышала.

Но собрав волю в кулак, я запахнула пеллис поплотнее, проверяя, надежно ли прикрывает шею лисий мех, и сошла по ступеням к карете. Возле распахнутой дверцы топталась Джейн. Бедняжка судорожно прижимала к груди плетеную дорожную корзину с моим несессером и страшно нервничала. Это чувствовалось по тому, как она вздрагивала при каждом резком окрике Норта и испуганно озиралась, не зная, куда деть свои озябшие руки. Первая поездка в роли официальной горничной — тяжелое испытание для простой лондонской девчонки.

Конечно, я предпочла бы взять с собой Мэри. Она знала все мои привычки, умела молчать именно тогда, когда нужно и никогда не суетилась в дороге. Но вчера к вечеру она раскашлялась, что стало ясно: никакого Норфолка, только постельный режим и куриный бульон.

— Джейн, — негромко окликнула я девушку, направляясь к карете, — поставь корзину на сиденье и забирайся сама. Нечего мокнуть под этой изморосью.

— Да, миледи. — Она испуганно охнула и торопливо полезла в спасительный полумрак экипажа, едва не запутавшись в собственной нижней юбке.

Дик тем временем занялся багажом, наваливаясь всем телом на кожаные ремни и проверяя, надежно ли сидят каретные сундуки. Закрепив последний узел, он спрыгнул на брусчатку, глухо ударив дорожными сапогами по мокрому камню. И собирался уже занять место на козлах и взять вожжи, как вдруг замер, вглядываясь в тёмный переулок.

Проследив за его взглядом, я увидела, как из плотной туманной завесы быстро вышел человек в темном плаще. Не произнося ни слова, он протянул Дику прямоугольный сверток и тут же растворился в холодной сырости утра. Дик Дорс, сдвинув густые брови к переносице, взвесил неожиданную ношу на ладони, развернул кусок промасленной рогожи, под которой обнаружилась деревянная коробка, и быстрыми шагами направился ко мне.

— Миледи, — негромко произнес он, протягивая шкатулку темного орехового дерева с простой латунной защелкой. — Это просили передать вам.

В ту же секунду меня обожгло острой вспышкой дежавю. Перед глазами отчетливо встал тот вечер, когда Форд точно таким же бесцеремонным образом передал мне записку о нашей встрече. Внутри всколыхнулось глухое раздражение: эта манера распоряжаться из тени и посягательство на мои планы откровенно злили. Мысленно я уже приготовилась увидеть в коробке очередной завуалированный приказ. Я молча приняла шкатулку, поднялась в карету, опустилась на сиденье напротив притихшей Джейн и рывком откинула латунную защелку.

Внутри, в плотном гнезде из темно-зеленого сукна, лежал пистолет. Кремнёвый, дорожный, с укороченным восьмигранным стволом и ухватистой рукоятью из мореного ясеня. Никакой дамской чеканки, перламутровых инкрустаций или золоченых накладок, какими любят хвастаться щеголи в Сент-Джеймсе. Это было серьезное оружие — чистая работа лондонского мастера, сделанная для того, чтобы спасать жизнь, а не украшать каминную полку.

Под стволом обнаружилась аккуратно сложенная вчетверо записка. Я развернула плотную бумагу.

«Норфолк в ноябре бывает непредсказуем. Ф.»

Я некоторое время всматривалась в эти строчки и размашистую подпись «Ф» внизу. Затем спрятала записку в карман пеллиса, вынула пистолет из гнезда и взвесила его на руке. Баланс оказался безупречным — рукоять легла в ладонь как влитая, не смещая центр тяжести. Я привычным движением отвела курок на полувзвод, быстро осмотрела полку и ствол, затем навела пистолет в пустой угол кареты и осторожно спустила курок. Пружина сработала мягко, с сухим щелчком.

Дик всё еще стоял у открытой дверцы кареты, и удивленно наблюдал за моими манипуляциями. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но сделала вид, что не замечаю этого замешательства.

— Хорошая вещь, миледи, — произнес он наконец, оценивающе качнув головой. — Не салонная пугалка для воришек. Из такой пуля бьет наповал футов на тридцать, не меньше.

— Да, — согласилась я. — Вещь хорошая. Передай Норту, чтобы трогал.

Дик коротко кивнул, отступил и глухо захлопнул дверцу кареты. Оставшись в полумраке зашторенного экипажа, я неторопливо вернула пистолет в темно-зеленое гнездо шкатулки и на секунду задержала пальцы на темном дереве рукояти.

Форд не принадлежал к числу тех людей, кто совершает широкие жесты ради красивого эффекта или светской драмы. И если он счел нужным прислать дорожный пистолет — значит, в его представлении оружие действительно могло понадобиться. Не «на всякий случай» в том расплывчатом смысле, какой вкладывают в это понятие робкие обыватели, а вполне конкретно. Вывод напрашивался не самый приятный, но игнорировать предупреждение было бы непростительной глупостью.

Захлопнув крышку, я убрала коробку под сиденье и откинулась на кожаную спинку. Через секунду карета вздрогнула, Норт крикнул на лошадей, и колеса, чавкнув лондонской грязью, покатились на север.

Мимо проплывали парадные фасады Мейфэра, запертые лавки с плотно задёрнутыми ставнями, редкие прохожие под громоздкими зонтами из промасленной ткани да встречные экипажи, аккуратно разъезжающиеся на перекрестках. Напротив меня, свернувшись комочком на диване и обхватив руками дорожную корзину, устроилась Джейн. Бедняжку начало укачивать с первых же миль, и теперь она безуспешно боролась со сном. Глаза её то и дело закрывались, а голова склонялась набок.

Стоило нам миновать заставу Ислингтон, как городские мостовые кончились. Дома вокруг стали приземистее, грязнее и темнее, а между кирпичными стенами всё чаще мелькали дощатые заборы и унылые пустыри. Колеса провалились в глубокую глинистую колею, разбитую тяжелыми телегами, и карету ощутимо трясло, несмотря на уложенные под спину шерстяные подушки.

Наконец и эти предместья остались позади — как-то незаметно, без торжественного прощания. В какой-то момент вдоль дороги потянулось обычное пахотное поле — голое, чёрное, с редкими остатками жнивья, торчащими из раскисшей от бесконечных дождей земли. Вороны сидели на нем так плотно, стая к стае, что в туманной дымке казалось, будто сама земля под ними шевелится.

Мерный, усыпляющий стук колес и серое однообразие за окном странно убаюкивали, уводя мысли совсем в другую сторону. Глядя на эту унылую равнину, я поймала себя на том, что думаю о деде.

Это была даже не оформленная мысль, а скорее внезапное воспоминание из прошлой жизни, пришедшее через физическое ощущение оружия под сиденьем. На мгновение мне почудился резкий, сухой запах ружейного масла, нагретого пластика и пороховой гари, который я чувствовала, когда его жесткая, сухая ладонь поправляла мне локоть. Мне было лет пятнадцать. Мы стояли у воды, у мелкой речушки с тихим перекатом, а на противоположном берегу Сашка и Димка расставляли на старых ивовых пнях пустые жестяные банки.

— Смотри, — негромко говорил дед, удерживая мое плечо и заставляя ровнее держать тяжелый приклад. — Смотри не на мушку. На то, куда целишься. Туда смотри.

Выстрел из старой «двустволки» оглушал, отдача резко била в плечо, и каждый раз после этого в ушах стоял тонкий, навязчивый звон, от которого хотелось долго трясти головой.

— Ещё раз, — повторял дед, протягивая мне два новых патрона с тугими пластиковыми гильзами.

Мальчишки на том берегу обидно ржали, крича, что девчонкам только из рогатки стрелять.

— Зачем мне всё это? — буркнула я тогда. Я не спрашивала — констатировала, с упрямым раздражением подростка, которого заставляют тратить каникулы на скучное и непонятное занятие.

Дед тогда не рассердился. Он вообще никогда не повышал голоса, только становился тише, и от этой его тишины всегда делалось не по себе.

— Попадать ты обязана с первого раза, — произнёс он, глядя на речной перекат. — Второго раза у тебя может просто не быть.

Тогда, в пятнадцать лет, я не слишком вдумалась в его слова. Лишь упрямо кивнула, загнала патроны в стволы, защелкнула ружье и выстрелила — попала, потому что внутри всё кипело от злости, а злость, если её правильно обуздать, иногда помогает с прицелом. Жестянка с грохотом улетела в кусты, а мальчишки на том берегу сразу заткнулись.

Оружие я так и не полюбила. Стреляла я хорошо, но относилась к этому навыку точно так же, как к умению держаться на воде или вправлять вывихнутый сустав: полезное ремесло, инструмент, о котором не вспоминаешь и не думаешь, пока в нем не возникнет крайняя нужда.

Мысли о прошлом постепенно истаяли, оставив после себя лишь глухую грусть. За окном тянулся всё такой же бесконечно однообразный пейзаж: плоские унылые поля, раскисшие от непрекращающихся дождей обочины и редкие безликие деревья, уходящие в серую мглу. Стук колёс постепенно слился с тусклым однообразием за стеклом. Очертания мира перед глазами начали размываться, и я сама не заметила, как соскользнула в вязкое забытье.

Прошло несколько долгих часов, прежде чем резкий толчок кареты на глубокой выбоине вырвал меня из этого оцепенения и вернул в сырую реальность. За окнами уже плотно сгустились сумерки. Кони, хрипя и выбиваясь из сил, вынесли наш экипаж к первому приличному ночлегу.

Почтовый трактир назывался «Белый олень» и был виден издалека. В густых, навалившихся на дорогу сумерках большие масляные фонари над воротами горели особенно ярко, раскачиваясь на ветру и дрожащими пятнами отражаясь в глубоких лужах булыжного двора. Вскоре карета с грохотом вкатилась под арку, и тотчас со всех сторон навалился привычный шум большой придорожной станции: звяканье сбруи, фырканье уставших лошадей, зычный голос хозяина, распекавшего мальчишек-грумов, и чьи-то пьяные выкрики из распахнутого окна второго этажа.

Когда Дик открыл дверцу, в лицо немедленно ударил влажный воздух постоялого двора. Я сошла на мокрый булыжник, и Дик, заслоняя нас от налетевшего с ветром дождя, поспешил указать дорогу к главному входу, над которым горел фонарь.

В прихожей трактира, насаженные на железные крюки, уже сохли чьи-то мокрые плащи. Из распахнутых дверей общей залы тянуло крепким элем, табачным дымом и пряным паром подогретого вина, а откуда-то из глубины кухни неслось благоухание жареной баранины — запах шел сытный, с дымком, и мой желудок немедленно напомнил о себе. С самого Лондона я толком ничего не ела.

Пока Норт уводил коней и устраивал карету под навес, Дик, не теряя времени, переговорил с трактирщиком. Комнаты нашлись на втором этаже, в дальнем крыле, подальше от шумной общей залы. Для себя я выбрала небольшой, но чистый номер с камином, в котором уже вовсю разгорались угольные брикеты. Повинуясь моему короткому кивку, Дик немедленно снял и соседнюю, смежную комнату для себя и Норта — в этих местах, отрезанных от Лондона ночной темнотой, охрана должна была находиться за тонкой деревянной перегородкой, на расстоянии одного окрика.

Джейн, окончательно разбуженная суетой и теплом, помогла мне снять отсыревший пеллис. Мой несессер уже стоял на полу, и девчонка принялась распаковывать то, что потребуется на ночь, осторожно двигаясь по незнакомому помещению.

— Пусть подадут ужин сюда, Джейн, — распорядилась я, опускаясь в кресло у очага. — Вниз мы не пойдем. И спроси у служанки горячей воды для умывания.

— Да, миледи. Я сейчас всё устрою, — тихо отозвалась она и выскользнула за дверь, у которой, скрестив руки на груди, уже заступил на дежурство Дик. Норт же остался внизу — проследить за сменой лошадей на утро и переговорить с местными насчет состояния дорог в сторону Норфолка. Из-под половиц глухо доносился гул трактира: нестройные голоса, взрывы хохота, чьи-то затянувшиеся споры и характерный стук оловянных пивных кружек о дубовые столешницы.

Вскоре служанка принесла большой кувшин, от которого валил пар, а следом за ней Джейн внесла поднос. Еда была простой, но обильной: сочное жаркое из говядины, ломоть свежего хлеба, кусок плотного овечьего сыра и кувшин подогретого эля, сдобренного мускатным орехом и имбирем.

Я ела медленно, глядя на то, как огонь пожирает угли. Коробку темного дерева я поставила на стол, прямо рядом с подносом — не убрала в дорожный сундук, хотя это, пожалуй, было бы разумнее. Что-то внутри меня требовало держать подарок Форда под рукой.

Джейн тем временем хлопотала у кровати. Она аккуратно расправила простыни, а затем достала из угла длинную медную грелку на деревянной ручке. Насыпав в неё из камина горячих углей, принялась неторопливо водить ею между простынями, выгоняя скопившуюся в постели сырость трактирного номера.

— Вода остывает, миледи, — негромко проговорила она, убирая грелку. — Позволите помочь вам умыться?

— Я сама, Джейн. Ступай, принеси себе ужин из кухни и устраивайся.

— Благодарю вас, миледи. Постель теплая, я проверила, — робко улыбнулась она.

После сытного ужина и горячего чая щеки Джейн порозовели, а в глазах появилась сонная, сытая истома. Спустя полчаса, когда с вечерними заботами было покончено, я задула свечи и легла в постель. Джейн устроилась у двери на узком деревянном топчане, натянув одеяло до самого подбородка и почти мгновенно уснула.

Я же лежала с открытыми глазами, глядя на темные дубовые балки, прорезавшие побеленный потолок, по которому плясали багровые отсветы угасающего очага. Чужой дом, чужая кровать, монотонный, доносящийся снизу гул голосов и глухой стук кружек — всё это медленно растворялось, превращаясь в рваный сон, в котором Большая Северная дорога странным образом переплеталась с заросшими берегами моего детского ручья, пока чей-то осторожный стук в дверь и утренний холод окончательно не развеяли остатки дремоты.

Выехали мы еще затемно. Трактирный двор в предрассветный час был неуютен. Большой масляный фонарь у ворот сильно коптил на холодном ветру, конюший мальчишка зевал так самозабвенно, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть, и только кони вели себя деловито, мерно пофыркивая в холодный воздух белыми облачками пара. Ночью ощутимо подморозило: лужи на булыжниках подёрнулись тонкой корочкой льда, и подковы разбивали её с сухим хрустом, громким в предутренней тишине.

Джейн явилась к карете в плотном шерстяном капоре, надвинутом почти до самого носа, и с выражением стоического смирения на бледном лице. Дик в последний раз обошел экипаж, проверяя натяжение постромок, переговорил о чем-то вполголоса с Нортом, который уже занял свое место на козлах и подобрал вожжи, после чего коротко кивнул мне и помог подняться в карету.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, и начался новый отсчет дорожных миль. Наступившее утро так и не принесло солнца, оно лишь сменило ночную тьму на свинцовую хмурь. Весь этот бесконечный день пролетел под ровный стук колес и шорох непрекращающегося дождя. Рассвело по-настоящему, лишь на исходе следующих суток пути, когда наш экипаж наконец миновал границы графства и за мутным стеклом окна появился подлинный, суровый Норфолк.

Он не был похож ни на что, что мне доводилось видеть прежде. Это были не пологие, поросшие лесом холмы Хертфордшира и не хмурые каменистые пастбища, тянувшиеся вдоль тракта накануне. Здесь земля оказалась плоской, как суконный стол, и эта бесконечная плоскость простиралась во все стороны до самого горизонта, нигде не прерываясь и не давая взгляду зацепиться ни за что, кроме полусгнивших деревянных изгородей, да редких перелесков вдалеке. Торфяные поля лежали тёмные, выработанные, кое-где ещё покрытые блеклой жёлтой щетиной жнивья. Осушительные канавы вдоль обочины были доверху полны чёрной, кажущейся маслянистой стоячей воды.

Позже за окном мелькнули всадники. Их было трое. Они двигались далеко в поле, едва различимые сквозь пелену тумана. Лошади шли неторопливым шагом, а впереди них по мокрому жнивью рассыпалась пестрая рыжевато-пегая масса — целая свора гончих собак. Охота. Я провожала их глазами, пока силуэты окончательно не растворились в дымке, и поймала себя на мысли, что поместье уже близко: столь обширные охотничьи угодья не могли располагаться далеко от господского дома.

Моя догадка подтвердилась буквально через двадцать минут. Дорога круто свернула вправо, огибая раскисший пустырь, и Норт заметно придержал коней, переводя их на шаг.

Парадная аллея уходила в самую глубь старого парка — длинная, безупречно прямая, обсаженная вековыми дубами. Они стояли по обе стороны голыми и чёрными, переплетая над головой сухие корявые ветви в подобие готического церковного свода. Листьев на них не осталось ни единого, а мощная кора совсем потемнела от непрекращающейся сырости. Это были очень старые, невероятно толстые деревья, посаженные, должно быть, ещё в начале прошлого столетия.

Карета медленно въехала под этот естественный навес, и внутри экипажа сразу стало заметно темнее. Небо полностью закрыли переплетенные сучья, а в приоткрытое окно ворвался густой запах мокрой земли и прелых дубовых листьев.

Холтон-парк появился не сразу.

Сначала по обе стороны аллеи тянулся лишь глухой господский парк, мрачный даже без листвы, с высокой сорной травой под деревьями, побитой первыми утренними заморозками. Затем впереди показалась каменная ограда — мшистая, серая, с невысокой угловой башенкой, которая, судя по кладке, помнила времена куда более бурные и небезопасные для Англии. Наконец ограда разомкнулась, аллея перешла в широкий подъездной круг, вымощенный ровным булыжником, и величественное здание встало передо мной во весь свой огромный рост.

Я не ждала ничего подобного — хотя, признаться, мне стоило подготовиться к этому зрелищу заранее.

Поместье было поистине огромным. Строгий георгианский фасад в три этажа, выложенный из потемневшего от времени и норфолкской непогоды камня, смотрел на мир высокими прямоугольными окнами, многие из которых уже светились в утреннем сумраке мягким, теплым желтоватым светом. Парадный портик поддерживали массивные колонны. Широкая каменная лестница спускалась прямо к колесам нашей кареты. По обе стороны от главного корпуса симметрично уходили длинные боковые крылья, и каждое из них по своим размерам легко могло поспорить с приличным аристократическим особняком в Лондоне.

Перед лестницей, несмотря на ранний час, уже выстроилась прислуга.

Слуг было много — я успела насчитать добрую дюжину прежде, чем окончательно сбилась со счета. Впереди всех застыл дворецкий в строгом черном сюртуке и безупречно накрахмаленном галстуке. Чуть позади расположились лакеи в ливреях, горничные в чистых накрахмаленных чепцах и конюхи, готовые тут же принять под уздцы уставших лошадей. Кто-то держал наготове большой зонт, кто-то замер с серебряным подносом — я не успела рассмотреть детали, потому что карета плавно остановилась, дверца со щелчком распахнулась, и Дик, соскочив с козел, привычным уверенным движением подал мне руку.

— Леди Сандерс, — произнес дворецкий, сделав размеренный шаг вперед и склонившись в глубоком, исполненном почтения поклоне. Это был пожилой, очень прямой человек с благообразным лицом, вышколенным до полного, абсолютного отсутствия каких-либо эмоций. — Добро пожаловать в Холтон-парк. Позвольте мне проводить вас внутрь.

Внутри дома было тепло, светло от множества свечей и пахло дорогим пчелиным воском, сухими травами и хризантемами — поздними, последними осенними цветами, расставленными в китайских вазах вдоль всей входной галереи. Полы здесь были выложены светлым мрамором, а наверх вела широкая, пологая лестница с массивными, до блеска натертыми перилами красного дерева. На стенах парадного холла плотно, в золоченых рамах, висели родовые портреты, темные фландрские пейзажи и один огромный батальный холст таких размеров, что он занимал почти весь простенок между высокими окнами.

Дворецкий, чье имя оказалось Мортон, вел меня по этим бесконечным коридорам с точностью хорошо смазанного часового механизма — ни единым шагом быстрее, ни шагом медленнее, чем предписывал строгий этикет. По дороге он неторопливым тоном сообщал то, что: малый завтрак обычно в утренней гостиной, обед в этом доме подается в два часа пополудни, ужин ровно в семь. Хозяева же просят покорнейше извинить их — лорд и леди Хэмфриз еще не спустились из своих покоев, но непременно ждут меня к утреннему чаю.

Меня проводили на второй этаж, в уединенное восточное крыло.

Гостевые комнаты прекрасной анфиладой открылись передо мной, и они оказались неожиданно хороши. Я отметила это сразу: в больших загородных поместьях Англии покои для приезжих бывают самыми разными, и размещение гостей в них никогда не подчиняется слепой случайности. Это безмолвный, но предельно ясный язык. Лучшие, теплые комнаты всегда достаются тем, кого хозяева искренне ценят, боятся или желают задобрить. Комнаты попроще, в глубине коридоров — тем, кого принимают из чистой светской вежливости. И совсем неудобные, холодные каморки с узкими окнами на каретный сарай или птичий двор — тем родственникам и просителям, кого лишь терпят из сострадания. Это неписаное правило ведомо каждому, кто хоть раз переступал порог чужого дома; все в свете делают вид, будто не замечают подобной градации, но подсознательно высчитывают её с первого же шага.

Мне же отвели просторные угловые комнаты с двумя высокими окнами: одно из них смотрело на старинный регулярный парк, другое — прямо на парадную подъездную аллею. Мои новые владения состояли из небольшой гостиной, спальни и крошечной каморки для Джейн за легкой деревянной перегородкой. Камин здесь был уже жарко растоплен, постель приготовлена, а на туалетном столике белел фаянсовый кувшин с горячей водой, лежали свежие полотна и даже стоял скромный букет в фарфоровой вазочке — несколько веток увядающего вереска и ярких поздних ягод. Мебель была добротной, старинной, но превосходного качества: резное красное дерево, обивка плотным синим бархатом и брюссельский ковер, достаточно толстый, чтобы полностью заглушить шаги.

Мортон застыл у дверей, деликатно дожидаясь, пока я завершу осмотр.

— Всё в полном порядке, Мортон, благодарю вас, — произнесла я, оборачиваясь.

— Прекрасно, миледи. Осмелюсь покорнейше напомнить — завтрак будет подан через полчаса.

Он поклонился и беззвучно прикрыл за собой дверь. Джейн, едва лакейский сюртук скрылся из виду, немедленно принялась распаковывать наш дорожный сундук. Я же подошла к оконному стеклу и посмотрела на расстилавшийся внизу парк.

Предрассветный туман немного поднялся, обнажая дальний край парка. Вековые дубы в аллее стояли всё так же чётко и чёрно, прорезая свинцовое небо корявыми ветвями. Вдалеке, над самой кромкой потемневшего леса, шумно кружили потревоженные грачи.

«Угловые комнаты в восточном крыле», — подумалось мне, пока взгляд скользил по унылому пейзажу и замер на подъезжающей к парадному входу карете с очередным гостем. Этот знак внимания непременно заметят остальные, если они уже прибыли или вот-вот прибудут в усадьбу. К чему приведет такая явная любезность со стороны человека, которого я прежде никогда не встречала, предстояло выяснить совсем скоро.